В этот момент сердца Ван Толстяка и Ли Сывэня были переполнены бурлящим, словно речные волны, чувством неловкости и раскаяния.
Они следовали за Шэнь Цинъюэ под той самой приметной гигантской камфорной деревом у женского общежития, наблюдая за снующими туда-сюда студентками, чьи взгляды были полны любопытства или скрытой насмешки, и чувствовали, как их лица пылают от стыда. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь густую листву пятнистыми бликами, в полуденный час ранней осени должен был казаться приятным и умиротворяющим, но для них это было сродни тяжелой пытке.
Круглое лицо Ван Толстяка скорчилось от горькой обиды, и он обиженным взглядом уставился на затылок Шэнь Цинъюэ, пробормотав сдавленным шепотом, который мог расслышать только стоявший рядом Ли Сывэнь:
— Старый Ли... просчитались! А ведь мы только что спорили, что он продержится хотя бы день и не станет увиваться за Е Чжихань... И что в итоге? Прошло всего несколько часов? Еще даже до обеда далеко, а он уже сломя голову прибежал под ее окна изображать статую верной жены! С такой скоростью он сливается быстрее, чем мы на миде в ущелье!
Ли Сывэнь поправил сползшие на самый кончик носа очки в черной оправе. На его лице застыло точно такое же выражение абсолютной обреченности, и он тихо ответил:
— Эх... это я был слишком наивен. Горбатого могила исправит. Похоже, звание главного подлизы Е Чжихань намертво приварили к нашему молодому господину Шэню, и он унесет его с собой в могилу...
Он обвел взглядом окрестности, чувствуя, что проходящие мимо студентки мысленно беззвучно смеются над ними: Смотрите, вон те двое — шестерки того придурка-подлизы!
Эта мысль вызывала у него жуткий дискомфорт. Ради роскошного обеда признать кого-то старшим и назвать пару раз батей в студенческой общаге — дело житейское, проявление извечных уз сокамерников-отцов и сыновей. Разве это позор? Ни капли! Но получить клеймо шестерки университетского подлизы... это же прямая социальная смерть! Как им потом дальше жить в S-университете?
Ван Толстяк, очевидно, думал о том же самом. Он чувствовал, как его некогда безупречная репутация неумолимо катится в пропасть вслед за фигурой Шэнь Цинъюэ. Переглянувшись, оба четко прочитали в глазах друг друга сигнал: «Пахло жареным, сматываем удочки!»
— Э-э... молодой господин Шэнь, — первым подал голос Ван Толстяк, состроив на лице карикатурно-мученическую гримасу. Он резко схватился за живот, согнулся в три погибели, а его голос задрожал от «небывалой слабости»: — Ой... тц! Не могу, больше не могу! Мой живот... наверное, это от утреннего ледяного арбуза, так сильно прихватило! Мне срочно нужно в туалет! Похоже... сегодня мне не светит этот обед! Простите, простите!
Приговаривая это, он принялся отчаянно подавать знаки глазами Ли Сывэню.
Ли Сывэнь мгновенно уловил намек, и в нем проснулся не меньший актерский талант. Нахмурив брови, одной рукой он схватился за голову, а другой тоже прижал живот:
— Ох! Раз уж ты заговорил об этом, толстяк... у меня... у меня, кажется, тоже начинает покалывать живот! Тц... нет-нет! Мне тоже нужно идти! Молодой господин Шэнь, клянусь, дело не в том, что мы плохие друзья, просто... нужда застанет врасплох, тут ничего не попишешь! Вы уж посмотрите...
Рассуждая так, он уже начал тихонько пятиться назад, готовясь дать деру.
Шэнь Цинъюэ неторопливо обернулся, засунув руки в карманы спортивных штанов, а солнце весело играло на его плечах. Глядя на неуклюжее представление этой парочки клоунов, он усмехнулся уголками рта, а в его глазах читалась явная насмешка: «Ну-ну, продолжайте ломать комедию, я просто погляжу». Беспомощно вздохнув, он протянул с укоризной:
— Эх...
Этот вздох был пропитан глубоким разочарованием из серии «эх вы, глупцы».
— Говорю вам, мои дорогие сынки, — покачал головой Шэнь Цинъюэ, и в его голосе прозвучала горькая боль. — Неужели кредит доверия ко мне в ваших глазах упал настолько ниже плинтуса? Настолько, что вы даже правде верить боитесь? Я же говорил: я жду вовсе не Е Чжихань!
Он поднял руку и указал на главный вход женского общежития:
— Та, кого я жду, просто случайно живет с ней в одной комнате! Сечете?!
— Сечем-сечем! Абсолютно сечем! — закивал Ван Толстяк, словно заправский дятел, хотя его страдальческая физиономия ни капли не изменилась, а от усердных кивков стала выглядеть еще более кривой. — Всё, что говорит молодой господин Шэнь, чистая правда! Но... но ведь живот-то наш этого не понимает! Он отказывается подчиняться приказам!
Он продолжал держаться за живот, изображая готовность взорваться на месте в следующую же секунду.
— Точно-точно! Чистая случайность! Совершенно случайно! — поддакнул Ли Сывэнь, но при этом его ноги честно отступили еще на полшага назад. — Мы полностью вам верим! Просто... физиологические реакции совершенно не желают слушать разум!
Глядя на этих упрямцев, которые до последнего стояли на своем и не поддавались ни на какие уговоры, Шэнь Цинъюэ окончательно сдался. Он закатил глаза так высоко, что едва не остался без них, чувствуя, что каждое лишнее слово — лишь пустая трата слюны.
— Ладно-ладно, — с брезгливым видом отмахнулся он, словно отгоняя парочку назойливых мух. — Валите отсюда раз вздумалось, поживее! Не мозольте мне глаза! Раз уж между нами нет даже такого элементарного доверия, то и этот обед нам ни к чему!
Он демонстративно повернулся, намереваясь уйти в одиночку.
— Молодой господин Шэнь! Так дело не пойдет! — Ван Толстяк тут же выпрямился, «страдание» на его лице вмиг испарилось больше чем наполовину, сменившись праведным воодушевлением. — Уж между нами-то доверие железобетонное! Прочнее арматуры! Тверже алмаза! Мы...
— Верно-верно! — тут же подхватил Ли Сывэнь, тоже вытянувшись в струнку. — Мы безраздельно вам верим! От самого чистого сердца! Просто... исключительно в том, что касается вашего намерения бросить Е Чжихань...
Он поправил очки, и в его тоне прозвучала обреченность из разряда «ну вы же понимаете»:
— Ну... в этом мы и правда никак не можем поверить! Это уже исторически сложившаяся проблема, непреложный закон статистики! Так что...
— Так что вы решили разыграть передо мной комедию с болящими животами? — не без злости прервал его Шэнь Цинъюэ. — Валите, валите! Живо убирайтесь отсюда! Хватит позориться! В конце концов, я и без вас прекрасно поем!
Повернувшись к ним спиной, он демонстративно обиженно задрал нос.
Ван Толстяк и Ли Сывэнь почувствовали себя так, будто им даровали помилование. На их лицах расплылись расслабленные улыбки избавления, и они уже собрались было сделать ноги —
Как вдруг утонченный и чистый голос, звонкий, точно падающие о нефрит капли ледяного источника, с едва заметной ноткой легкой одышки раздался за спиной Шэнь Цинъюэ:
— Извини, что заставила тебя ждать.
Шаги Ван Толстяка и Ли Сывэня мгновенно приросли к земле!
Оба резко обернулись!
Перед ними стояла девушка с серебристыми волосами до пояса и фиалковыми глазами, неизвестно когда появившаяся рядом с Шэнь Цинъюэ. Высокая, с точеными чертами лица, неземной красоты, она излучала холодную, отстраненную ауру, словно окутанная морозным дыханием, способным оттолкнуть любого на тысячу ли, и при этом была до безумия прекрасна. Одно ее присутствие заставляло окружающий солнечный свет и зелень меркнуть.
— Пустяки, я и сам недолго ждал, обычное дело.
Шэнь Цинъюэ обернулся, и стоило ему обратиться к девушке, как малейшие следы недовольства и раздражения на его лице мгновенно испарились, сменившись мягким и непринужденным тоном:
— Пойдем?
— Угу.
Серебристоволосая девушка — Шэнь Цинъюэ — слегка кивнула. На ее лице по-прежнему не было ни единой эмоции, но взгляд, казалось, стал чуточку мягче, чем обычно.
Бах!
Мозг Ван Толстяка и Ли Сывэня словно пронзила молния прямо с девяти небес! В голове мгновенно воцарилась пустота! Рот открылся так широко, что туда запросто поместилось бы куриное яйцо, а глаза выкатились из орбит больше, чем у медных колоколов!
Не... неужели не Е Чжихань?!
И к тому же... кто эта... кто эта красотка уровня бессмертной феи?!
Внешность, аура... Елки-палки! Кажется, она даже превосходит Е Чжихань?! Этот холодный стиль... просто отвал башки!
Следом за сильнейшим шоком накатила волна цунами из жгучего раскаяния и неудержимого желания забрать свои слова обратно!
— Подождите нас —!! — синхронно взвыли оба, выдав реакцию на пределе человеческих возможностей и используя весь объем легких. Громкость была такой, что несколько проходивших мимо студенток испуганно вздрогнули.
Шэнь Цинъюэ остановился и неторопливо обернулся. Руки по-прежнему в карманах брюк, а уголки рта искривила невероятно вредная, наполненная самодовольством ухмылка: «Я же говорил!», но тон при этом сочился ядом:
— Ой? Разве это не наши дорогие друзья, у которых прихватило живот и которым срочно нужно в туалет? Что такое? Живот больше не болит? Или... боитесь, что не сдержитесь по дороге в столовую, и решили заглушить это дело криками погромче?
Лица Ван Толстяка и Ли Сывэня в тот же миг покраснели до цвета свиной печени, и они от стыда были готовы провалиться сквозь землю. Но перед лицом соблазна в виде вкусной еды и красавицы — к черту гордость!
— Больше не болит! Совсем прошло! Чудеса да и только! — Ван Толстяк тут же выпрямился, ударил себя в грудь и громогласно выпалил, не краснея и не бледнея: — Это всё благодаря мудрости и величию молодого господина Шэня, что разогнали болезнь в наших телах!
— Точно-точно! — Ли Сывэнь тоже вытянулся по струнке, приняв самый честный вид. — Как говорится, крепки узы братства! Разве может какой-то пустяковый недуг помешать нам сдержать слово, данное хорошему другу? Честность! Доверие! Вот величайшее богатство нашего братства! Просто мы с ним только что помутнели рассудком, попутали грешное с праведным! Молодой господин Шэнь... о нет, батя! Прости великодушно своих непутевых сыновей!
Он снова пустил в ход ультимативное оружие в виде обращения «батя».
Шэнь Цинъюэ, глядя на эти две физиономии, источавшие исклюгодное лизоблюдство и готовность переобуться в прыжке, едва не расхохотался во весь голос. С трудом подавив желание снова закатить глаза, он процедил сквозь зубы холодную усмешку:
— Ха! А кто только что верещал, будто «исключительно в этом вопросе мне нельзя верить»? И теперь вы заводите со мной разговоры о доверии? О крепком братстве? Да ваша толщина кожи переплюнет крепостные стены на повороте!
— Недоразумение! Чистое недоразумение! — замахал руками Ван Толстяк.
— Сболтнули лишнего! Батя, смилуйся! — взмолился Ли Сывэнь.
Глядя на то, как эти двое дурачатся и идут на попятную, Шэнь Цинъюэ в конце концов лишь сердито махнул рукой:
— Ладно-ладно, хорош позориться перед людьми! За мной!
— Есть, батя!
— Спасибо, батя!
Оба тут же вприпрыжку увязались следом. Куда только подевались недавняя неловкость и брезгливость — теперь на их лицах сияло чистое воображение и... совершенно нескрываемое любопытство вперемешку с восхищением по отношению к Шэнь Цинъюэ. Подозрения в том, что они простые подлизы? Да их давно унесло за тридевять земель! Теперь они бы душу отдали за то, чтобы считаться самыми верными телохранителями Шэнь Цинъюэ!
Шэнь Цинъюэ молча наблюдала за этим фарсом, сотканным из недоразумений, неожиданных поворотов и дурашливых перепалок. В глубине ее невозмутимых фиалковых глаз незаметно промелькнула сложнейшая гамма эмоций.
Вся эта сцена — легкие подтрунивания, беспардонное взаимное подкалывание, когда секунду назад люди готовы откреститься друг от друга, а в следующую — беззастенчиво льнут, называя друг друга братьями... была до боли знакомой.
В том еще не разрушенном мире, до того как она стала Волшебницей «Син Чжи», несущей груз отчаяния и ответственности, когда она была еще обычной студенткой по имени «Шэнь Цинъюэ», разве его жизнь в общежитии не протекала точно так же?
Ежедневные перепалки с соседями по комнате, где статусы «сына» и «отца» менялись ежесекундно, существование в режиме сопряженных отношений отцов и сыновей по принципу «продать и быть проданным», споры до хрипоты и даже драки из-за какой-нибудь мелочи, а на следующий день — снова обнимашки и совместные походы в столовую за едой. А стоило задирам с других факультетов начать качать права, как они тут же забывали о внутренних обидах, засучивали рукава и выступали единым фронтом...
То время было преисполнено юношеской прыти, глупых споров, но вместе с тем — чистейшей радости и подлинного уюта обычной жизни. Это были одни из немногих полных тепла осколков в ее леденящих душу воспоминаниях.
Однако...
Холодная реальность обрушилась подобно приливу, в мгновение ока смывая это хрупкое тепло.
Ее мира... больше не существовало.
Те братья, с которыми они вместе рубились в игры, прогуливали пары и хвастались по вечерам после отбоя... тоже сгинули.
Вместе с той простой и радостной порой... всё превратилось в мыльные пузыри бесконечного цикла отчаяния.
Шэнь Цинъюэ слегка опустила веки, и длинные серебристые ресницы отбросили легкую тень на ее бледные щеки. Тот слабый луч тепла, что пробился благодаря воспоминаниям, мгновенно сменился бездонным чувством одиночества и пустоты. Словно кристалл льда под лучами солнца: он на мгновение вспыхнул искрами, чтобы тут же вернуть свою ледяную суть. Аура холодной отстраненности вокруг нее стала еще гуще.
Хотя Шэнь Цинъюэ и перебрасывался шуточками с Ван Толстяком и Ли Сывэнем, боковым зрением он ни на секунду не выпускал из поля зрения Шэнь Цинъюэ. Его обостренное чутье четко уловило смену эмоций в ее глазах — от мимолетной ностальгии, вызванной знакомой обстановкой, до колоссального разочарования, пробужденного суровой реальностью.
И правда... прихватить с собой этих двоих клоунов было правильным решением. Пусть все выглядело немного комично, но их присутствие послужило своего рода ключом, который приоткрыл замерзшую дверь в сердце Шэнь Цинъюэ, позволив ей прикоснуться к тем теплым воспоминаниям, что принадлежали настоящему «Шэнь Цинъюэ» и еще не были до конца растоптаны отчаянием. И пусть в конце ее ждало лишь еще более глубокое опустошение, но по крайней мере... она это «почувствовала».
«Жаль, старый Сын не пришел», — мысленно вздохнул Шэнь Цинъюэ. Сунь Чжицян был столпом их общежития, парнем рассудительным и надежным; будь он здесь, атмосфера стала бы еще естественнее и непринужденнее. «И чем это он занят? Даже отпросился толком не объяснив причин...»
Он быстро отбросил эти мысли, вернув на лицо расслабленную улыбку. Покончив с «наказанием» Вана и Ли, он указал на стоявшую рядом Шэнь Цинъюэ и произнес официальную речь:
— Ладно, хорош языками чесать! Представляю вам официально: это моя троюродная сестра, Шэнь Цинъюэ. Цинъюэ, а это мои соседи по комнате: Ван Хао, мы зовем его Ван Толстяк.
Он кивнул на круглолицего парня, а затем перевел взгляд:
— А это Ли Сывэнь, по кличке Очкарик.
Ван Толстяк и Ли Сывэнь тут же выпрямились, напустив на себя самые крутые и дружелюбные, на их взгляд, но на деле слегка дурашливые улыбки, и наперебой принялись представляться:
— Привет, сестренка Цинъюэ! Я Ван Хао, можешь звать меня просто Толстяк! Если в институте что-то понадобится — смело обращайся ко мне! Всё устрою в лучшем виде! — Ван Толстяк хлопнул себя по груди с молодецкой удалью.
— Приветствую, первокурсница! Я Ли Сывэнь, из отдела организации студсовета. В здешних местах ориентируюсь отлично, если возникнут вопросы по учебе или быту — спрашивай без стеснения! — Ли Сывэнь попытался продемонстрировать собственную полезность и солидность.
Шэнь Цинъюэ окинула взглядом две полные энтузиазма, но выказывающие явное напряжение и восхищение физиономии. Ее фиалковые глаза остались спокойны, и она едва заметно кивнула:
— Приятно познакомиться. Шэнь Цинъюэ.
Голос звучал всё так же холодно, не выдавая никаких эмоций. Разумеется, она «знала» этих двоих — в параллельном мире они были соседями «его» по комнате. Но здесь ей приходилось играть роль человека, видящего их впервые.
Покончив с короткими представлениями, Шэнь Цинъюэ обвела взглядом Шэнь Цинъюэ и парочку парней и непринужденно поинтересовалась, как бы между прочим:
— А где Сунь Чжицян? Он что, не пришел?
Как только слова слетели с губ, в сердце Шэнь Цинъюэ кольнула тревога: О нет! Сболтнула лишнего! Откуда ей вообще знать имя Сунь Чжицяна?!
И вправду, улыбка на лице Ван Толстяка застыла, и он с подозрением уставился на Шэнь Цинъюэ:
— Э? Сестренка Цинъюэ, ты... знакома со Старым Сунем?
Ли Сывэнь тоже поправил очки, испытующе прищурившись.
Атмосфера на миг сделалась зловеще-напряженной.
Шэнь Цинъюэ среагировал мгновенно. Он тут же подхватил разговор, придав голосу нотку безысходности вкупе с выражением «я же вам говорил»:
— Конечно знакома! Я же давным-давно выложил ей в WeChat всю подноготную на каждого из вас, ублюдков! Фотографии, имена, погоняла, темное прошлое... никого не упустил!
Он грозно зыркнул на Ван Толстяка с Ли Сывэнем, укоризненно ткнув в них пальцем:
— И что в итоге? А в итоге вы, два «сына», настолько не доверяли своему «бате», что умудрились заподозрить даже мою «троюродную сестру»! Эх! Куда катится мир, до чего же упали нравы!
Эта полуправда-полувыдумка вкупе с мастерски разыгранной обидой мгновенно одурманила Ван Толстяка с Ли Сывэнем и успешно отвлекла их внимание.
— А? Вот оно как? — Ван Толстяк почесал затылок, слегка смутившись.
— Так вот почему батя всё это уже рассказывал! — Ли Сывэнь тут же ухватился за соломинку, изобразив озарение: — Недоразумение, чистейшее недоразумение! Сестренка Цинъюэ, ты не серчай! Мы вовсе не сомневались в тебе, просто... просто у молодого господина Шэня было слишком много «славных подвигов» в прошлом, вот мы и потеряли бдительность! Точно, потеряли бдительность!
Они принялись наперебой оправдываться, сваливая всю вину на бывший образ подлизы, попутно вновь засыпая «батю» заверениями в преданности, а «сестренку Цинъюэ» — извинениями. Вся эта спешка оправдаться и дурашливое оправдание были переполнены живостью студенческой юности и комизмом.
Шэнь Цинъюэ смотрела на эту знакомую и в то же время чуждую ей суету: Шэнь Цинъюэ, наигранно сокрушающийся от обиды; Ван Толстяк, скребущий затылок в попытках выкрутиться; Ли Сывэнь, поправляющий очки и умно перекладывающий вину... Охватизившая ее из-за гибели мира тяжелая хандра подтаяла, словно снег под лучами весеннего солнца, незаметно растворяясь часть за частью.
Забытое, крошечное зернышко тепла, подобно проклюнувшемуся ранней весной росточку, робко показало наружу свой кончик.
Пусть они в другом мире, а эти люди — всего лишь «незнакомцы» под знакомыми личинами... но эта легкость, подлинность и даже слегка «пластиковое» братство, эта шумная юношеская атмосфера студенческого городка... заставили ее заледеневшее и онемевшее сердце покрыться легкой рябью.
Словно... она снова вернулась в те дни, еще не запятнанные отчаянием. Пусть мимолетные, но невероятно драгоценные.
Шэнь Цинъюэ, продолжая препираться с Ван Толстяком и Ли Сывэнем, краем глаза пристально следил за Шэнь Цинъюэ. Острый взгляд уловил едва заметные перемены в глубине ее глаз — тяжелая тоска рассеялась, а на самом дне затеплился слабый, еле уловимый огонек, именуемый «жизнью».
Он мысленно всё понял, а уголки его губ тронула незаметная улыбка.
«Тащить с собой этих двух балбесов оказалось правильным решением», — мысленно кивнул он. Пусть путь был нервным, но результат достигнут. «Жаль, старый Сын не пришел... чем же этот черт занят?»
Вскоре, под ласковым солнцем, средь пляшущих теней листвы камфарного дерева, шелестевшей на легком ветерке, четыре фигуры направились в сторону Третьей столовой, откуда доносился манящий аромат еды.
http://bllate.org/book/18890/1845866
Готово:
