Видя, что папа, похоже, хочет поговорить, Цинь Вэньтянь взял табурет и сел рядом с ним. Юнь-гэр ещё не хотел спать; он примостился на спине у папы и слушал их разговор. Е Лаосань послушно отправился работать в поле один.
Папа посмотрел на Цинь Вэньтяня, взял его за руку и ласково похлопал по тыльной стороне ладони:
— У нас в деревне люди не такие требовательные к этикету, как в посёлке. Раз уж вы с Сяолю поженились, значит, отныне мы одна семья. Ты должен знать, каково положение дел в доме. Сейчас у нас есть чуть больше одного ляна серебра, а долгов — тридцать три ляна, которые ещё не возвращены.
Дойдя до этого места, он внимательно посмотрел на Цинь Вэньтяня. На лице зятя не было никакого выражения, но внутри у него всё сжалось. Видя, что тот не рассердился и даже брови не нахмурил, папа тайно перевёл дух и продолжил:
— На чердаке осталось три ши кукурузы и четыре ши батата. В прошлом году урожай батата был хорошим, мы с твоим отцом запасли немало, но всё уже съели. Впрочем, на днях, когда сажали кукурузу, мы с отцом снова ходили в посёлок и купили ещё немного.
В деревне Сялю принято вместе с кукурузой сажать и батат, а после осеннего сбора урожая — сеять ещё одну партию бобов или озимой пшеницы.
Папа продолжил:
— Необработанного зерна дома осталось мало, всего около двадцати цзиней. Семья у нас небольшая, так что если есть экономно, этого хватит до самой осени.
Когда с домашними запасами было покончено, пришёл черёд внешнего хозяйства.
— Суходольных земель у нас девять му, заливных полей чуть меньше — всего пять му. Суходольные земли мы с твоим отцом засеяли ещё до твоего прихода в дом, а вот пять му заливных полей ещё не перепаханы. Огород находится у входа в деревню. Когда через несколько дней закончим с делами, я свожу тебя туда, чтобы ты осмотрелся и запомнил участки.
Цинь Вэньтянь не возражал.
Закончив подробный рассказ, папа стал уговаривать Юнь-гэра пойти поспать днём. У Юнь-гэра была привычка к дневному сну. Он спал в одной комнате с папой и Е Лаосанем. Старики спят мало и встают, едва светает; Юнь-гэр, слыша шум, тоже поднимался вместе с ними, а раз вставал рано, то к полудню неизбежно начинал клевать носом.
Юнь-гэр кивнул и послушно ушёл. Как только он скрылся, папа тихо сказал Цинь Вэньтяню:
— Юнь-гэр — маленький гэр третьей сестры Сяолю.
Цинь Вэньтянь посмотрел на него.
Говоря об этом, папа чувствовал горечь на душе. Ему не хотелось поднимать эту тему, но раз Цинь Вэньтянь вошёл в семью, некоторые вещи нужно было прояснить.
— Моей третьей дочери не повезло, она ушла из жизни совсем молодой. Она вышла замуж за второго сына семьи Се из деревни Сяхэ. Чтобы купить лекарства для моей дочери, Второй Се задолжал людям немало серебра. Его мать была этим недовольна и не желала помогать ему выплачивать долги. Когда кредиторы пришли требовать деньги, она задумала недоброе против Юнь-гэра. В деревне Сяхэ жила одна семья, у которой родился мальчик. Неизвестно почему, но у ребёнка на обеих руках не было пальцев — они были совершенно гладкими.
Без пальцев невозможно держать ни палочки для еды, ни мотыгу. В будущем такому человеку наверняка будет трудно найти жену или фулана, поэтому та семья хотела купить девочку-невестку, которая заодно присматривала бы за мальчиком.
Услышав эту новость, старуха Се загорелась идеей продать им Юнь-гэра. А ведь тогда ему было всего два года.
Когда Юнь-гэру исполнилось чуть больше года, Второй Се женился на односельчанке, вдове госпоже Тан.
Госпожа Тан была женщиной решительной и бойкой. Хотя Юнь-гэр и не вышел из её чрева, она всё же заботилась о нём довольно долго. Юнь-гэр с детства был послушным ребёнком: другие дети плакали и капризничали, а он — нет. Видимо, понимая, что остался без матери, он был чрезвычайно покорен.
У госпожи Тан была своя дочь. Если бы её собственную дочь с малых лет отправили вкалывать как волу, она бы, конечно, не согласилась. К тому же третья сестра Е когда-то оказала ей добро. Ещё до своей беды, видя, что госпожа Тан осталась вдовой в столь юном возрасте, третья сестра Е очень жалела её.
В деревне Сяхэ все говорили, что госпожа Тан приносит мужьям несчастье, и старались не общаться с ней. Ей одной приходилось и за дочерью смотреть, и работать — рук не хватало. Когда третья сестра Е только вышла замуж и переехала в Сяхэ, дочь госпожи Тан была ещё маленькой, и третья сестра часто помогала присматривать за ней, чтобы госпожа Тан могла поработать в горах.
Хотя госпожа Тан вслух ничего не говорила, в душе она всё помнила. К тому же, ухаживая за Юнь-гэром несколько месяцев, она успела к нему привязаться, поэтому не могла просто смотреть, как ребёнка толкают в огненную яму.
Но она была невесткой в чужом доме. Семья Се не разделилась, и всем заправляли старуха Се и старик Се. Юнь-гэр не был ей родным сыном, поэтому права голоса у неё не было, да и скандалы ничем бы не помогли.
Тогда госпожа Тан придумала предлог. То и дело она жаловалась на плохое самочувствие, говорила, что ей снятся кошмары, и даже лекарства не помогают. Она попросила Второго Се пригласить даосского монаха. Монах заявил, что их с Юнь-гэром знаки рождения враждуют, что им нельзя жить под одной крышей и даже видеться, иначе быть беде.
Деревня Сяхэ невелика, живя в одном селе, люди постоянно сталкиваются друг с другом, так что оставлять Юнь-гэра дома, а тем более в деревне, было нельзя.
Госпожа Тан умела работать, а её дочери уже исполнилось одиннадцать лет; через несколько лет её можно будет выдать замуж и получить выкуп. За продажу Юнь-гэра много не выручишь — максимум четыре-пять лянов, ведь он ещё слишком мал.
Старуха Се долго раздумывала и в конце концов решила сохранить госпожу Тан.
Так Второй Се и отвёз Юнь-гэра обратно в семью Е.
Папа снова похлопал Цинь Вэньтяня по руке и сказал:
— Юнь-гэр очень послушный. Нас в семье мало, а земли много, так что он может помогать по хозяйству. Когда вырастет, его тоже выдадут замуж, и он не заберёт ни клочка нашей земли.
Этими словами он хотел дать понять Цинь Вэньтяню, чтобы тот не испытывал неприязни к Юнь-гэру и не боялся, что ребёнок отнимет семейное достояние.
Цинь Вэньтянь остался без слов.
Его беспокоило лишь одно — остаться без еды. Всё остальное его не волновало. Пока семья Е могла его прокормить, ему было всё равно, кого они содержат — Юнь-гэра или тираннозавра. Тем более это родной внук, не выбрасывать же его на улицу.
Видя, что зять снова кивнул, папа окончательно успокоился. Всё сказано, всё объяснено. Папа почувствовал себя так, словно завершил великое дело; на душе стало легко, и он улыбнулся:
— Ладно, пойди пока отдохни. Если не спится и захочется поглазеть в пустоту, глазей в комнате, только не садись у ворот во дворе — там солнце печёт. А папе пора идти работать.
…
Нынешние времена можно назвать эпохой земледелия. В эту эпоху ценится многодетность: в деревенских семьях дети рождаются один за другим. Родился первенец — нужен второй, родился второй — нужен третий, и так далее, пока дом не наполнится людьми.
Семья Е была редким исключением — людей мало, поэтому даже в полдень приходилось идти пахать землю. В других семьях крепких работников было много, и им не нужно было так торопиться, поэтому сейчас в полях почти никого не было. Лишь изредка встречались фуланы и женщины, возвращавшиеся с реки после стирки. Увидев, как Цинь Вэньтянь с мотыгой на плече идёт следом за папой в поле, они невероятно удивлялись.
Встречая знакомых, папа представлял их Цинь Вэньтяню: это тётушка Ван, это дядюшка Лу, это бабушка Лу.
Деревня Сялю небольшая: брось кирпич — попадёшь в десятерых, и девятеро из них окажутся родственниками семьи Е. Даже если нет прямого родства, в одной деревне положено называть старших братьями и сёстрами, а тех, кто постарше, — дядями и тётками.
Цинь Вэньтянь приветствовал каждого.
Все были очень любезны и хвалили его красоту. Вообще-то жители знали, что деревенский забияка из Циньцзя красив, но видели его редко. Вчера, когда Цинь Вэньтянь входил в дом, голова его была покрыта красным платком, и никто не смог рассмотреть его лицо. А теперь увидели — ого! Парень просто небесной красоты. Прожив большую часть жизни, они ни в соседних деревнях, ни в окрестностях не видывали такого пригожего молодца. Жаль только, что не совсем нормальный.
Бабушка Лу покачала головой и с некоторым неодобрением сказала папе:
— Говорят, этот ребёнок больше всего любит глазеть в пустоту. На улице такая жара, а ты не оставил его глазеть дома, взял в поле — там же ещё жарче.
Цинь Вэньтянь:
— …
Кто-то рассмеялся:
— Братец Чжоу просто волнуется за зятя, вот и берёт его в поле. Так надёжнее, под присмотром. А то оставишь дома, вдруг Сяо-тянь заблудится и пропадёт?
— Верно сказано, только на улице слишком жарко, даже поглазеть толком не выйдет.
Цинь Вэньтянь:
— …
Папа громко воскликнул:
— Сяо-тянь идёт в поле не в пустоту глазеть, а помогать мне работать!
Никто не поверил.
Цинь Вэньтянь умеет работать? Скорее петух в их курятнике снесёт яйцо.
Люди посмеялись и разошлись.
Папа повёл Цинь Вэньтяня к полям. Он не стал больше ничего объяснять. Умеет ли Цинь Вэньтянь работать, он на самом деле не знал, но то, что у зятя есть такое желание, радовало его несказанно.
На самом деле Цинь Вэньтяню не очень-то хотелось трудиться. Но лежать дома и сладко спать, пока два худых старика пыхтят в поле, — как он мог поступить так бессовестно? Делать нечего, совесть у него оказалась на высоте, и, не в силах перебороть себя, он пошёл следом.
А тем временем в посёлке Фупин…
Е Сяолю вместе с братией сидел на корточках возле одной гостиницы и уплетал паровые булки.
В полдень стояла жара, прохожих на улице стало меньше, зато вдали, в гостиницах, трактирах и чайных домах, кипела жизнь, и время от времени доносились звуки песен.
Чайный дом «Яоюэ» был самым роскошным в посёлке Фупин — целых три этажа. Местные сановники и приезжие купцы, останавливаясь отдохнуть, больше всего любили именно «Яоюэ». Дело было не в том, что вино или чай здесь были особенно хороши, а в атмосфере изящества. В нынешние времена послушать песни и полюбоваться танцами можно было лишь в увеселительных домах, но не все мужчины на свете — распутники. Частые визиты в такие заведения вредят репутации, однако во время отдыха порой хочется выпить и расслабиться. Где в обычном чайном доме тебе споют или станцуют?
А в «Яоюэ» было и то, и другое, поэтому дела шли особенно бойко. Поскольку здесь не торговали плотской любовью, а лишь предлагали музыку и танцы, местные жители постепенно стали называть это место «изящным». Даже учёные мужи посёлка захаживали сюда по делу и без.
Внутри было богато убрано, музыка не умолкала. У Е Дамая не было ни капли музыкального слуха, поэтому мелодии, доносившиеся из здания, казались ему похожими на кряхтение его младшей сестрёнки, когда она в детстве не могла покакать: вялые, бессильные и совершенно неприятные. Зато аромат вина, плывущий оттуда, кружил ему голову.
— Эх, вот бы хоть разок выпить в «Яоюэ», — глядя на распахнутые двери чайного дома, с тоской произнёс он. — Слышал я, что вино в «Яоюэ» привозное, совсем не такое, как продают у нас в посёлке. Интересно, какой вкус у тамошнего вина?
Услышав это, Е Сяолю тоже взглянул на «Яоюэ». От этого заведения сверху донизу, снаружи и изнутри исходил запах серебра. Говорили, что даже ворота сделаны из какого-то драгоценного наньму, стоят целое состояние. Обычные люди, проходя мимо, боялись подойти слишком близко, чтобы случайно не повредить дверь и не попасть на возмещение убытков.
Е Сяолю тоже не смел приближаться. Он откусил кусок сухой булки, отвёл взгляд и сказал своему двоюродному брату Е Дамаю:
— Хватит мечтать о несбыточном. Время поджимает, ешь быстрее. Поедим — и назад, к работе.
Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод
http://bllate.org/book/18345/2546895
