Однако прежде чем вернулись старший и младший дядюшки, в дом пришёл дядюшка Сыси.
Чэнь Сыси вбежал, тяжело дыша, и с тревогой закричал:
— Беда! Цин, твоего отца обижает невестка Лю! Она перегородила дорогу прямо у дверей моего дома и не выпускает его, кричит на всю деревню, будто Лу Сюнь соблазнил её мужа!
— Что?! — госпожа Цзян аж затряслась от такой новости и едва не упала.
Сун Шэн подскочил и заботливо усадил её на лавку.
— Да что же произошло?
Чэнь Сыси перевёл дух. Заметив нового зятя семьи Лу, он вспомнил, что сегодня третий день после свадьбы Лу Цина, и замялся, не зная, стоит ли говорить при постороннем.
Видя его сомнения, госпожа Цзян произнесла:
— Всё в порядке. Мой зять — человек не чужой. Говори как есть, что бы там ни произошло.
Чэнь Сыси кивнул:
— Ладно, раз так...
Выяснилось, что семья Чэнь Сыси недавно заказала новый шкаф к предстоящей свадьбе сына. Он попросил Лу Сюня вырезать на нём узоры.
Когда дело подошло к полудню, Лу Сюнь решил, что сын мог уже прийти в родительский дом, собрал резчицкие инструменты и собирался уходить. И надо же было случиться такому: откуда ни возьмись выскочила Лю Гуйхуа, жена Лю Да, встала у дверей дома Чэнь Сыси и принялась осыпать Лу Сюня бранью.
— Она словно с ума сошла, безустанно клянёт твоего отца! — объяснил Чэнь Сыси. — Прямо перед моим домом по земле катается, устраивает сцены и порочит его имя! Мы пытались её остановить, но стоит к ней прикоснуться, как она начинает визжать, будто мы к ней пристаём. Даже когда моя жена с другими женщинами попытались её утихомирить, она и их обругала с ног до головы!
В тот момент никого из мужчин семьи Лу дома не было. Услышав это, Лу Цин извёлся от тревоги и хотел сразу бежать туда, чтобы узнать, что происходит.
Но госпожа Цзян остановила его и обратилась к Сун Шэну:
— Зять, иди сперва с дядюшкой Сыси. Цин, не спеши. Оставайся дома и жди, пока вернутся дяди. Пусть твой муж вначале сам сходит и обо всём разузнает.
Лу Цин хотел пойти вслед за ними, но раз уж бабушка так сказала, ему оставалось только подчиниться.
Госпожа Цзян предпочла отправить недавно вошедшего в семью зятя, Сун Шэна, нежели отпустить Лу Цина.
До свадьбы Лу Цин и без того достаточно натерпелся из-за дурной славы отца. Теперь, когда он наконец вышел замуж, она не могла позволить ему снова подставляться под удар.
Пойди он туда, злопыхатели снова принялись бы осыпать его обидными намёками, пороча честное имя. Прежде люди и так болтали бог весть что, и госпожа Цзян отчаянно не хотела, чтобы Сун Шэн услышал сплетни, способные навредить репутации Лу Цина.
Она смотрела в будущее: Лу Цин и Сун Шэн поженились всего пару дней назад; если этот случай посеет обиду или сомнения в сердце зятя, это разрушит их отношения.
Но она и не догадывалась, что Сун Шэн уже был совсем другим человеком. Будь в этом теле прежний хозяин, опасения госпожи Цзян и впрямь могли бы оправдаться.
Деревня Шанси была большой и делилась на Переднюю и Заднюю улицы. Семья Лу жила на Задней улице, и путь оттуда до дома дядюшки Сыси на Передней улице занимал немало времени.
По дороге дядюшка Сыси подробно пересказал всё произошедшее. Этим утром он попросил Лу Сюня помочь с резьбой по дереву для новой мебели. И надо же было Лю Гуйхуа заявиться туда и устроить скандал!
Она осыпала Лу Сюня проклятиями, называла бесстыдником и обвиняла в том, что тот соблазнил её мужа. Свои ядовитые речи она выкрикивала прямо у ворот, из-за чего вокруг немедленно собралась толпа зевак из числа соседей.
Видя, что дело принимает скверный оборот и ситуацию уже не удержать под контролем, дядюшка Сыси поспешил в дом семьи Лу, чтобы позвать на помощь.
Ещё не дойдя до дома Чэнь Сыси, Сун Шэн услышал громкий женский плач и причитания.
— Посмотрите, люди добрые! Лу Сюнь — сплошное наказание, бесстыжая душа! Всего несколько лет как овдовел, а уже совладать с собой не может, чужого мужа соблазнить пытается! Ох, за что же мне доля такая горькая?! Попался на пути этот соблазнитель, затуманил мужу разум, что тот домой носа не кажет, да ещё и все наши деньги выманил и растранжирил! Ему лишь бы семью мою разорить, жену с детьми по миру пустить! Ни стыда в нём, ни совести, не человек вовсе...
Лю Гуйхуа заливалась горькими слезами и размазывала сопли, вызывая у собравшихся сочувствие.
Лу Сюнь, будучи вдовцом, да ещё и прогнанным роднёй мужа, и без того легко становился мишенью для сплетен. А после её громких обвинений народ и вовсе поверил, будто виноват во всём именно он.
Лу Сюнь не отличался острым языком, как Лю Гуйхуа — видимо, молчаливость Лу Цина досталась ему именно от этого родителя. Он беспомощно пытался хоть как-то оправдаться, но его никто не слушал.
Все его попытки оказались напрасными: зеваки лишь продолжали осуждающе качать головами и осыпать его бранью.
Кое-кто и вовсе додумался вынести из дома пиалы с обедом и теперь уплетал еду за обе щеки, глядя на это представление, словно на ярмарочное зрелище.
Дядюшка Сыси пытался заступиться за него, но из-за близких отношений с семьёй Лу, сколько бы он ни говорил, люди попросту ему не верили.
Сун Шэн подошёл и остановился позади всех, вслушиваясь в разговор. Услышав обвинения Лю Гуйхуа, он пробился сквозь толпу и встал рядом с Лу Сюнем.
— Тётушка Лю, а ведь я совсем недавно видел, как вы миловались с Ван Мацзы из деревни Гао, — заговорил он. — Неужто пытались соблазнить его и разбить чужую семью?
— Враньё! — гневно вскрикнула Лю Гуйхуа с такой обидой на лице, будто её несправедливо оскорбили. — Как ты смеешь говорить, будто я соблазняла Ван Мацзы?! Какие у тебя доказательства?
— В таком случае какие у вас доказательства, что мой тесть соблазнял вашего мужа? — ответил Сун Шэн. — Если доказательств нет, то это клевета и оскорбление. Согласно законам империи Цзин, статья триста шестьдесят первая гласит: всякий, кто безосновательно публично оскорбляет другого человека или выдумывает факты ради навета, подлежит наказанию как минимум двадцатью ударами палок, а как максимум — тремя днями заключения.
Разумеется, в своде законов Великой Цзин подобной статьи не существовало, однако деревенские жители были простыми фермерами и едва знали грамоту. В юридических тонкостях они совершенно не разбирались, поэтому Сун Шэн выдумал всё это, чтобы запугать её.
Поскольку Сун Шэн был учёным и в тот день выглядел соответственно своему статусу, все безоговорочно поверили его словам.
Поверила и Лю Гуйхуа. Она остолбенела, а от мысли о двадцати ударах палок или трёх днях заключения её охватил настоящий ужас.
— Есть у меня доказательства! Конечно, есть! Это никакая не клевета! — испугавшись заключения, поспешно запричитала она.
Но тут, словно вспомнив о чём-то, Лю Гуйхуа победоносно ухмыльнулась — с таким видом, будто зажала Лу Сюня в угол неопровержимыми уликами.
Жаждущая зрелищ толпа тут же подхватила:
— Какое ещё доказательство? Покажи!
— Да, давай показывай! Мы сами рассудим, наговариваешь ты на него или нет.
Заметив колебания Лю Гуйхуа, кто-то из деревенских добавил:
— Сестрица Гуйхуа, если не покажешь прямо сейчас, я пойду дальше обедать! Не обессудь потом, что мы, односельчане, тебя не поддержали!
— Вот именно, показывай!
Но Лу Сюнь ничуть не испугался.
— Моя совесть чиста, и мне нечего бояться! — твёрдо произнёс он. — Есть у тебя доказательства — вытаскивай. Я ни в чём не виноват и порочить своё имя не позволю!
Его уверенный вид разозлил Лю Гуйхуа ещё сильнее, но, вспомнив об улике, она снова гордо приподняла голову.
— Ну и покажу! — она злобно метнула на него взгляд. — Вот когда предъявлю железную улику, посмотрим, что ты тогда скажешь!
Похоже, она подготовилась заранее: вытащила из-за пазухи небольшой тканевый мешочек и достала из него тонкую летнюю исподнюю рубаху. На одном из её уголков был вышит узор.
При виде этой вещи сердце Лу Сюня ушло в пятки.
Он зарабатывал на жизнь тем, что вырезал декоративные узоры на мебели. И этот конкретный рисунок служил его привычной меткой — эдаким личным знаком, который он оставлял на своей работе вместо подписи.
Многие деревенские отлично знали этот узор.
К тому же у него была привычка вышивать точно такой же узор на уголках своей одежды. И не только на нательной, но и на повседневной.
Исподнее считалось вещью сугубо личной, так что, когда Лю Гуйхуа вытащила эту рубаху, большая часть собравшихся тут же ей поверила.
Лу Сюнь опешил. Вышивка действительно была его, вот только он понятия не имел, как одежда оказалась у этой женщины.
Он вспомнил, как однажды во время стирки на речке обронил старую рубаху... Неужели Лю Гуйхуа подобрала её?
И всё же в этой вещи ощущалось что-то странное, вот только Лу Сюнь никак не мог взять в толк, что именно.
Его охватила паника. В подобной ситуации хоть десять ртов за тебя будут говорить — не отмоешься.
Особенно сейчас, когда зять впервые пришёл в гости и стоял прямо здесь. Если Сун Шэн поймёт всё не так, Лу Сюнь как отец сгорит от стыда. Оставалось только стоять на своём до последнего.
Впрочем, Сун Шэн безгранично доверял своему тестю. Взяв нательную рубаху, он внимательно её осмотрел и подметил крошечную деталь.
Поскольку это было исподнее, прилегающее к самому телу, даже в деревне, где привыкли к грубым тканям, его обычно шили из цельного отреза. Если поставить заплатку, швы будут натирать кожу; сшивали лишь отворот на груди.
Собственная одежда Сун Шэна кроилась точно так же.
Однако вещь в его руках кое-чем отличалась: на кусочке с вышитым узором чётко просматривались следы стежков. И хотя стежки были мелкими, а нитки подобраны в тон, при близком рассмотрении их всё равно можно было заметить, да и сам оттенок белой ткани слегка разнился.
Сун Шэн всё мгновенно понял: эта женщина намеренно очерняет его тестя.
Но с чего бы ей вдруг возводить навет на него? Просто ради того, чтобы испортить ему репутацию? Или между ними затаилась старая обида и она воспользовалась случаем отомстить?
Лу Сюнь уже собрался снова всё отрицать, но Сун Шэн опередил его:
— Тётушка Лю, вы показываете латаное исподнее и утверждаете, будто оно принадлежит моему тестю. А знаете ли вы, что грозит за ложный навет и фальсификацию? Согласно законам Великой Цзин, статья триста восемьдесят четвёртая гласит: всякий, кто фабрикует доказательства ради ущемления чести и достоинства другого человека, при отягчающих обстоятельствах подлежит наказанию как минимум одним годом трудовой повинности, а как максимум — одним годом тюремного заключения. Прежде чем говорить дальше, вам стоит хорошенько подумать.
От этих слов Лю Гуйхуа опешила, в её глазах мелькнуло замешательство, однако она тут же выпрямилась и выпалила:
— Ничего я не наговариваю! Это его вещь!
Лу Сюнь вспыхнул от гнева. Обычно мягкий по натуре и избегавший раздоров, он не ссорился ни с кем годами, но сегодня удержаться не смог. Морщины на его лбу залегли глубже, а лицо исказилось от ярости:
— Не мели чуши! Я признаю, что узор мой, но мой зять уже сказал, что эта рубаха сшита из кусков — она не моя! Лю Гуйхуа, ты намеренно используешь латаную вещь как улику, чтобы облить меня грязью!
Услышав, что он отпирается, Лю Гуйхуа аж подскочила от злости и запричитала во весь голос, устраивая сцену:
— Небеса, откройте глаза! Улика неопровержимая, а этот бесстыжий мерзавец всё отпирается! Соседи, поглядите только, как семья Лу издевается над людьми! Я… я жить так больше не хочу!..
Сун Шэн был твёрдо уверен, что на самом деле она ничего с собой не сделает — такие люди слишком дорожат собственной жизнью.
— О как? — спокойно произнёс он. — Если уж вам так хочется умереть, дерзайте. Держать никто не станет.
Лю Гуйхуа увидела, что её и впрямь никто не удерживает. Она свирепо уставилась на Сун Шэна, после чего лишь всхлипнула и замолчала, больше не заикаясь о смерти.
Сун Шэн продолжил:
— Ткань исподнего отличается от той, на которой вышит узор. Лоскутный кусок куплен в лавке тканей семьи Ван в деревне Шанси, в то время как вышитая ткань белее и куплена в городской лавке «Семь Цветов». Лю Гуйхуа, осмелишься принести ткань из своего дома для сравнения?
От этих слов сердце Лю Гуйхуа ёкнуло, а страх разоблачения лишь усилился.
— Не мели чуши! — истошно закричала она. — Какая ещё разница в ткани? Раз ты так сказал, значит, так оно и есть, что ли?!
— Мой тесть всегда покупает ткань в лавке «Семь Цветов», а не у вашей родни, верно? — ответил Сун Шэн.
Он уже успел шёпотом расспросить Лу Сюня, у которого затаилась давняя обида на лавку семьи Ван, так что тот никогда ничего там не покупал.
Об этом знали практически все в деревне. Дело в том, что лавкой семьи Ван заправляла бывшая родня Лу Сюня — те самые люди, что в своё время выгнали его из дома. Младший дядя Лу Цина даже дрался с ними в прошлом.
Семьи враждовали, так что Лу Сюнь ни за что не стал бы использовать ткань из лавки Ван.
А в окрестных деревнях все ходили на рынок в деревню Шанси, где тканью торговала одна лишь лавка Ван.
Теперь зеваки взглянули на Лю Гуйхуа совсем иначе: всем стало очевидно, что она клевещет.
http://bllate.org/book/18150/1752403
