Пятый месяц — пора пышного аира, время изгонять насекомых и отводить нечисть.
Громкое дело о Весеннем турнире, потрясшее всю столицу, наконец завершилось. Из восьмидесяти с лишним сановников, связанных со знатными родами, более тридцати были казнены, более тридцати — приговорены к ссылке, десять с небольшим лишены должностей без права возвращения на службу, и только семеро вышли из Далисы невредимыми. Историю сговора восьми школ с Наньпином глава академии Ханьлинь Вэнь Чжо собственноручно изложил в сжатом виде, император своей кистью утвердил текст, и его огласили для всего народа Великой Цянь.
В день казни в залах дворца стояла мертвая тишина, и все замерли, будто цикады в стужу. Но на Западном рынке народ, приподнимаясь на цыпочки, вытягивал шеи и кипел гневом. Когда сверкнула сталь, одобрительный гул и плеск ладоней не смолкали долго; иные, рыдая, падали ниц в сторону дворца, выкрикивая хвалу государю. Народное сердце было на время умиротворено, и император Шуньюань на склоне лет удостоился репутации «проницательного, отличающего истину от лжи и принимающего мудрые решения». Лишь за глухими стенами дворца несколько принцев, что тайно плели связи с восемью школами, стояли, как побитые морозом.
Почти треть придворных была вычищена; освободившиеся должности предстояло заполнять новыми верными людьми, и десять лет усилий рухнули в один день: силы партий сократились более чем наполовину. Шли на крайние меры, чтобы вырвать преимущество, а в итоге кто больше преуспел, тот больше и потерял.
В Восточном дворце наследный принц Шэнь Чжэнь, сжимая руки первого советника Гун Чжиюаня, заливался слезами:
— Десять лет таился драконом в пучине, десять лет рассчитывал каждый шаг — и все впустую, все впустую, шоуфу-дажэнь! До чего же жалок я, тайцзы[1]!
У Гун Чжиюаня на висках серебрился иней, и сам он, надломленный душевно, все же из последних сил утешал:
— Не кручиньтесь, дянься. Мы потеряли лишь часть людей, но корень не тронут.
— Я потерял больше! Я потерял гораздо больше! — Шэнь Чжэнь оттолкнул его руку и взмахом рукава смахнул с подноса чайную чашу; фарфор брызнул осколками, и пол залило. — Отец-государь поставил меня наследным принцем — так зачем дал старшему брату такую власть? Зачем позволил ему воевать со мной? От века не было еще наследного принца, что жил бы в таком страхе...
Гун Чжиюань втайне вздохнул. История знала немало наследных принцев, живших в страхе: Шэнь Чжэнь явно плохо учил уроки, но сейчас ему не хотелось указывать наследнику на ошибки. Внезапно он вспомнил одно обстоятельство:
— Хэнцзэ сказал, что во всем этом чувствуется рука Вэнь-чжанъюаня.
Принц, со слезами и соплями, зачастил:
— Быть того не может! Это все его дурацкая затея погубила семью главы Управления по приему докладов, а остальным добавила три степени наказания! Точно вам говорю: он завидует, что на дворцовых экзаменах Вэнь Чжо оказался ниже его, а теперь взлетел по службе, вот и хочет моими руками его устранить! Но я не глуп и на такую уловку не попадусь! Сейчас ни в коем случае нельзя ссориться с господином главой академии и толкать его к достойному князю!
«...»
— Дянься, на самом деле на дворцовых экзаменах шестнадцатого года Шуньюань... — начал было Гун Чжиюань, но осекся.
Наследный принц, заметив его странное выражение лица и нерешительность, подавил слезы и подался вперед:
— Что вы хотите сказать, шоуфу-дажэнь? Что-то было не так с экзаменами шестнадцатого года?
Договорить он не успел: за дверью раздались торопливые шаги, и слуга, пав на колени, доложил:
— Дянься-тайцзы, Гун-дажэнь! Се-шилан вышел из тюрьмы, но домой не поехал, а, кажется, направляется во дворец.
Се Ланъян был одним из тех семерых, кому удалось выйти сухим из воды. Он и вправду не участвовал в сговоре с Наньпином, и, более того, не будучи человеком партии наследного принца, не подпадал даже под недоносительство. Когда Се Пинчжэн взял на себя обвинение в клевете на принца, Се Ланъян оказался и вовсе непричастен. Однако связь с родом Се все же бросила на него тень: из помощника министра третьего ранга его понизили до начальника отдела назначений пятого ранга в том же министерстве. Но это было не страшно: пройдет время, он отличится, государь остынет, и способов вернуть прежнюю должность найдется предостаточно.
Гун Чжиюань оправил чиновничье платье, уже все понимая:
— Он наверняка ко мне. Вот и прекрасно: я представлю его его высочеству.
Но Се Ланъян во дворец не пошел. Вместо этого он свернул в тихий цветочный квартал вблизи императорского дворца и, стараясь не попадаться никому на глаза, постучался в заднюю дверь укромного домика. За дверью, в темном халате, его уже ждал Шэнь Чэнь; он быстро втянул гостя внутрь и запер дверь на засов. Двое младших евнухов в штатском замерли у входа, отсекая посторонних.
— Се! Ты столько выстрадал за эти дни! — глядя на изможденного, осунувшегося Се Ланъяна, Шэнь Чэнь едва не прослезился и с болью в голосе воскликнул: — Я сейчас так бессилен, что не мог навестить тебя в Далисы, и дни напролет горел сердцем, не спал, не ел.
Се Ланъян и впрямь исхудал: некогда прекрасный, исполненный достоинства отпрыск знатного рода теперь был землистого цвета, в измятом платье, и ему было не до приличий. Он преклонил колено и глухо произнес:
— Дянься, сколько же мы не виделись.
Шэнь Чэнь, подхватив его, поднял и стал утешать:
— Я же говорил: между нами, государем и слугой, не нужны церемонии. Что случилось — то случилось, теперь нужно смотреть вперед. Кто вершает великое, тот не застревает в прошлом.
Се Ланъян легко кивнул, но на душе не было ни капли успокоения. С того дня, как он узнал об участи семьи дяди, он не съел ни зернышка и жил лишь на воде. Удар оказался слишком силен. В прошлой жизни он почти ничего не терял, и сразу достиг высшего сана, освещая державу, а потому никогда не осознавал жестокости борьбы за престол. В этой жизни воздаяние настигло его: он потерял родных, предал изначальные устремления и теперь нес на себе человеческие жизни.
— Я не смог выполнить поручения вашего высочества. Мне, Хэнцзэ, поистине стыдно.
От голода у него кружилась голова, и он едва удерживался на ногах, опираясь о стену.
— В этом деле я пострадал не сильнее всех. Пусть я и потерял поддержку Юннин-хоу, но наследный принц, достойный князь и даже третий принц — все ослаблены. Двору теперь нужна свежая кровь, и это дает мне передышку, — Шэнь Чэнь, заложив руки за спину, стоял у окна; в его глазах промелькнула мгновенная, тщательно скрытая жестокость, и он осторожно прятал убийственный блеск в словах: — Ты в тюрьме был отрезан от вестей. Знаешь, как Вэнь Чжо это проделал?
— Еще не разгадал, — покачал головой Се Ланъян.
— На другой день после допроса в Далисы Великий наставник стоял на коленях перед залом Янсинь, умоляя о милости. Государь уже почти смягчился, как вдруг на рассвете за стенами дворца взорвался народный гнев: тысячи простых людей пали ниц, требуя сурово покарать изменников, и волна росла с каждым мигом. Сановники содрогнулись, государь ужаснулся — и все обернулось так, как обернулось.
Се Ланъян вскинул глаза: пока он сидел в тюрьме, в холоде и одиночестве, снаружи успело несколько раз перемениться небо.
Шэнь Чэнь обернулся:
— Вообще-то это было дворцовой тайной, и простой народ не должен был узнать. Но в последний день турнира помощник главы округа из Бо Гу Вэйчжи похитил из комнаты наньпинского посланника три шахматные записи. Это как раз были те самые три финальные партии. Он принес их в башню Дун на улице Гуань, и тысячи людей, собравшихся там, увидели полные записи еще до того, как партии закончились. Что это означает? — Шэнь Чэнь растянул губы в усмешке, но в глазах не было и тени тепла. — Если запись партии появилась до ее окончания, значит, Се Цянь, Ши Цинцзю и Хэлянь Цяо заранее сговорились с южными мастерами и играли подставную партию! Ученики восьми школ, придворные сановники — главные зачинщики обмана. Кто из шахматистов Поднебесной стерпел бы такое? Неудивительно, что народный гнев вспыхнул всего за один день.
Се Ланъян прошептал:
— Быть того не может! Ведь Се Цянь и другие явно...
Явно играли изо всех сил.
Глядя на дрожащий взгляд Се Ланъяна, Шэнь Чэнь медленно выговорил истину:
— Почему государь поверил не всем сановникам, а одному только Шэнь Чжэну? Полагаю, Шэнь Чжэн тоже заранее показал государю эти три партии. Кроме нас с тобой, кто еще смог бы объяснить такое обычному человеку?
В голове у Се Ланъяна грохнуло, и в горле проступил металлический привкус крови. Все дни страха и тревоги достигли пика в это мгновение; тот самый гнетущий ужас, что он испытал перед залом Цинлян, теперь огромной, осязаемой волной поглощал его. В туманном забытьи ему почудилось, что та алая, бесповоротно уходящая спина и впрямь принадлежала сошедшему в мир божеству — Владыке Вэньчану, что карает людей за предательство. Разве под силу такое простому смертному? Почему он никогда не замечал, что расчеты Вэнь Чжо настолько тщательны, что от них леденеет кровь?
— Ваньшань... выучил все три партии наизусть!
— До последнего камня, — раздельно, по слогам произнес Шэнь Чэнь, а затем, переведя дух, прибавил: — Я уже полностью забыл те три партии. Даже кто с кем играл, и то не помню. А ты, Се, помнишь?
— Этот чэнь посрамлен, — с горечью отозвался Се Ланъян.
— Мы проиграли эту партию на одном-единственном слове: «само собой разумеется». Мы считали само собой разумеющимся, что он бессилен что-либо изменить, что с началом Весеннего турнира исход предопределен, и повторили его план до последней запятой. А он тем временем обернул наш план против нас и поставил нам шах. Что ж, пусть так: теперь я по крайней мере протрезвел. Его расчетливость можно использовать иным способом.
— Что дянься задумали?
Тень Шэнь Чэня, изрезанная оконными переплетами, мерцала то темным, то светлым:
— Раз он выбрал Шэнь Чжэна… что ж, есть ли в этом мире человек вовсе без слабых мест?
За окном вспорхнула птица, и плод, сорвавшись с ветки, глухо ударился о серый кирпич; кожура лопнула, и брызнул сок, точно кровь.
В день заключительного доклада по делу с вишневых деревьев столицы облетел последний лепесток. Вэнь Чжо и Сюэ Чуннянь вместе вошли в зал Цинлян; внутри не было никого из членов кабинета, лишь император Шуньюань восседал на троне в отличном расположении духа. Дело Весеннего турнира было проведено чисто и четко: и порядок при дворе укрепили, и народ успокоили. В награду государь пожаловал обоим немало даров, и Вэнь Чжо — чуть больше прочих. Напоследок император Шуньюань велел им на досуге составить список кандидатов: не найдется ли кем заполнить пустоты при дворе.
Выйдя из зала Цинлян, Сюэ Чуннянь, не в силах сдерживать любопытство, догнал Вэнь Чжо:
— Чжанъюань-дажэнь, откуда вы знали, что народный гнев непременно вскипит?
Чем больше он размышлял об этом в последние дни, тем больше поражался и даже начал подозревать, что Вэнь Чжо обладает даром прорицания и умеет общаться с духами. Вэнь Чжо, разминая затекший затылок, с легкой улыбкой ответил:
— Не стройте слишком сложных догадок, Сюэ-дажэнь. Господин Гу Вэйчжи некогда служил вместе со мной. Он случайно обнаружил подозрительное в комнате южного посланника и заранее известил меня, вот я и подготовился.
Сюэ Чуннянь просветлел лицом:
— Так вот оно что! Поистине нужно благодарить господина Гу. Если бы не он, все могло повернуться иначе.
— Господин Гу и смел, и умен, и сердце его горит служением державе, — с улыбкой продолжал Вэнь Чжо. — Когда-то мы вместе служили в округе Бо, и в сборе налогов, в расчете расходов он показал себя исключительно хорошо.
Сюэ Чуннянь вдруг замер на месте:
— А ведь...
— Что такое? — не понял Вэнь Чжо.
— Государь только что велел нам помочь составить список. В Министерстве финансов, кажется, как раз освободилось место? — в глазах Сюэ Чунняня блеснула радость. Он только что получил задание, и у него уже созрела идея; это, конечно, волновало.
— С памятью у меня плоховато, — нахмурился Вэнь Чжо. — Восемьдесят с лишним человек... есть ли кто из Министерства финансов?
Сюэ Чуннянь, видя, что тот не поспевает за его мыслью, в нетерпении хлопнул себя по колену:
— Есть! Помощник главы Министерства финансов Хэлянь Ин! Ну тот самый, что отправился в ссылку!
— А... припоминаю, был такой, — Вэнь Чжо, казалось, не слишком заинтересовался; он рассеянно теребил подвеску на нефритовом поясе, и лицо его почти ничего не выражало.
Сюэ Чуннянь принялся рассуждать:
— Смотрите: за способности Гу Вэйчжи вы ручаетесь, о нравственных качествах и говорить нечего, в деле Весеннего турнира он отличился, к державе и народу пылает искренней преданностью. Помощник главы округа — это пятый ранг, а заместитель главы министерства — третий; он уже много лет в помощниках, так что повышение выйдет самое уместное.
Лицо Вэнь Чжо чуть просветлело, и он кивнул:
— В ваших словах есть смысл. Но мы с ним старые знакомые, и я не хочу, чтобы он снова чувствовал себя передо мной в долгу. Так, может быть, вы, Сюэ-дажэнь, и завершите это доброе дело?
Если дело выгорит, за Сюэ Чуннянем будет заслуга рекомендации, и Гу Вэйчжи окажется перед ним в немалом долгу. При дворе все сплетено в клубок: ты поддержишь меня, я подсоблю тебе, только так можно удержаться на ногах. А с таким приезжим, с кристально честным чиновником и дружить спокойно: не надо опасаться теневых связей за его спиной. К тому же от заместителя главы министерства Министерства финансов до кресла главы один шаг, и будущее сулило безграничные перспективы.
В груди у Сюэ Чунняня разлилось тепло, и он, сложив руки, с глубокой признательностью поклонился:
— Ах, чжанъюань! Во время допросов вы были мне могучей опорой, а теперь еще и великодушно уступаете такую возможность! Эту вашу милость я, Сюэ, принимаю.
Вэнь Чжо легонько похлопал его по руке, и прикосновение было мягким:
— Мы с вами вместе прошли через огонь и воду, что уж говорить о таком пустяке. Не берите в голову, Сюэ-дажэнь.
Вэнь Чжо мог и отшутиться, но Сюэ Чуннянь был не настолько прост, чтобы принимать это за чистую монету:
— Нет-нет, я запомню, чем обязан чжанъюань-дажэню!
Всю дорогу от зала Цинлян до выхода из дворца они обменивались любезностями, и Вэнь Чжо, несколько раз под разными предлогами отказавшись, лишь тогда отбился от приглашения на обед. Вернувшись в резиденцию Вэнь, он еще издали заметил Шэнь Чжэна, что ждал под грушей. Натянутые до предела нервы вдруг ослабли, и, не успев вымолвить ни слова, он, как и следовало ожидать, рухнул без сил.
Хорошо еще, что Шэнь Чжэн среагировал быстро и за этот месяц прилежных тренировок изрядно окреп. Он успел подхватить его и не дал рухнуть на порог.
— Ваньшань! — Шэнь Чжэн поддержал его и тут же нащупал пульс на шее: кожа была теплой, но пульс бился часто, точно барабанная дробь. — Лаоши, вы как?
Ему было не до того, что он касается этой гладкой, нежной шеи; он крикнул в глубину дома:
— Лю Циин! Цзян Маньнюй!
Обе как раз хлопотали на кухне и, заслышав голос Шэнь Чжэна, бросили дрова и кинулись бегом.
— Как ты меня сейчас назвал? — Вэнь Чжо нахмурился; лицо его было бледным, голова кружилась так, что глаза не открывались, а руки и ноги налились пустой слабостью. Но это «Ваньшань» он расслышал очень отчетливо. В этом мире его звали Ваньшанем многие: учитель, что дал ему первые уроки, соученики, сослуживцы и те, кто был старше и выше чином. Но Шэнь Чжэн был его учеником, и вдруг назвал по второму имени. Это звучало слишком странно.
— ...Не зови меня так. ...Я запрещаю тебе так меня звать.
Это просто невежливо.
Шэнь Чжэн сделал вид, что не слышит. То, что Вэнь Чжо еще способен размышлять и не потерял остроты слуха, немного его успокоило. Он приложил ладонь к его лбу: жара не было. Тут как раз подоспели Лю и Цзян.
— Он вдруг потерял сознание, — объяснил Шэнь Чжэн. — Может, позвать лекаря?
Лю Циин с тревогой оглядела господина и сокрушенно ответила:
— Это истощение сил: кровь и жизненная энергия на исходе, внутренние органы лишены питания. Лекарь говорил, что этот недуг часто бывает у тех, кто подолгу сидит над бумагами, переутомляется или слишком много терзается думами. У господина такое случалось еще в округе Бо, и помогало только иглоукалывание.
Вэнь Чжо в последние дни почти не спал и не отдыхал: следил за допросами, писал бумаги, вырывал сердца, плел расчеты — и все это в Далисы, в месте, которое до сих пор леденило ему душу. Он держался исключительно на голой воле и лишь потому дотянул до сегодняшнего дня. Теперь болезнь навалилась, как рухнувшая гора, и тело совершенно ему не повиновалось; он сделал слабую попытку выпрямиться, но в конце концов уступил немощи и позорно осел в объятиях Шэнь Чжэна.
— Не нужно иглоукалывания... Я просто посплю день.
Он панически боялся иголок: одного вида этих рядов тонких игл, уложенных в пеньковую ткань, хватало, чтобы его пробрал ледяной холод. А когда игла входила под кожу, ледяная боль вызывала неодолимое желание бежать.
— Дажэнь, — не согласилась Лю Циин, — вы забыли, какое у вас «богатырское» здоровье, какая «отменная» кровь и сколько может тянуться одна-единственная хворь?
Вэнь Чжо отвернулся лицом к вороту Шэнь Чжэна, затыкая уши и делая вид, что это его не касается.
Лю Циин: «...»
Шэнь Чжэн, только что полный беспокойства, глядя на эту сцену, почувствовал, будто его царапнула по сердцу кошачья лапка, и не удержался от смеха. Котенок-злодей оказался на редкость упрям, да еще и со страхом перед лекарями.
— Не надо так не надо, — сказал он. — Синдром хронической усталости и впрямь лечится в основном отдыхом. — Он бережно обнял Вэнь Чжо и повел в спальню.
Цзян Маньнюй на ходу спросила:
— Дянься тоже знает эту болезнь?
Шэнь Чжэн с глубокой скорбью вздохнул:
— В Наньпине это очень распространенный недуг. Особенно в экзаменационную неделю, когда студенты ради баллов не спят ночами, привязывают себя за волосы к балке и колют бедра шилом… зрелище душераздирающее.
— Настолько сурова жизнь в Наньпине? — изумилась Лю Циин.
Шэнь Чжэн усердно закивал.
В спальне Вэнь Чжо, кажется, немного пришел в себя. Он высвободился из рук Шэнь Чжэна и сам принялся расстегивать чиновничье платье, бормоча:
— Дело Весеннего турнира хоть и закрыто, но расслабляться нельзя. Я подвел Сюэ Чунняня к тому, чтобы он предложил государю назначить Вэйчжи заместителем главы министерства Министерства финансов. Завтра дай знать Вэйчжи: пусть притворится, что собирает вещи обратно в Бо. Ни в коем случае не показывай, что ему уже все известно. И еще... еще одно...
Вэнь Чжо прижал ладонь ко лбу, силясь вспомнить. Было что-то жизненно важное, что сидело занозой в спине и висело над сердцем… и как он мог забыть? После Весеннего турнира, связанное с Шэнь Чжэном, дело на грани беды... Двор, наследный принц, достойный князь, Шэнь Чэнь, Се Ланъян, Гун Чжиюань... все не то. Что же это? Острая боль пронзила голову и помешала думать; он схватился за грудь, и его затошнило.
— Хватит, — жестко оборвал его Шэнь Чжэн и, ухватив за локоть, сдернул полуспущенное чиновничье платье и бросил Цзян Маньнюй, а самого Вэнь Чжо подвел к кровати и уложил. — Сейчас ты должен лежать и отдыхать.
Вэнь Чжо машинально забрался под одеяло, и боль в висках немного отступила. Но тут он вдруг осознал, насколько это, кажется, неподобающе: Шэнь Чжэн — принц, а он при нем снимает платье и укладывается в постель? Он уже собрался приподняться, но Шэнь Чжэн, словно ни в чем не бывало, сел на край кровати и поправил ему одеяло.
«...»
Вэнь Чжо невольно вспомнил тот день, когда Шэнь Чжэн спрятал его руку под одеяло. Мысли его на мгновение смешались, и он перестал терзаться этикетом и медленно улегся поудобнее.
— Иглы не нужны, — сказал Шэнь Чжэн, — но вы приготовьте яичную похлебку на пару, добавьте туда несколько красных фиников и горсть ягод годжи. А я пока помассирую ему кое-какие точки — станет полегче.
— Дянься разбирается в точках? — удивленно изогнула бровь Лю Циин.
— Слегка, — с невозмутимым видом ответил Шэнь Чжэн. — В те годы, когда учился ремеслу грабителя могил, пришлось проштудировать устройство человеческого тела. Лишнее умение не в тягость.
— А, — протянула Цзян Маньнюй и из почтения к покойникам перешла на шепот, — я слышала, что у некоторых южных вельмож после смерти в тела зашивают золото и самоцветы, и опытные искатели сразу знают, где что лежит. Но если полезет неопытный и ошибется — сработает ловушка. Дянься потому и изучали точки?
— Примерно так, — кивнул Шэнь Чжэн. — Принеси-ка жаровню, чтобы он не простудился.
Вэнь Чжо приоткрыл глаза и посмотрел на него со сложным выражением лица. «Ну да, — мелькнуло у него, — кто что любит, тот в то и углубляется».
— Дянься, — замялась Лю Циин, — позвольте лучше мне. Вы ведь золотая яшма, драгоценное тело...
— Не так уж я и привередлив. К тому же вам, девушкам, будет неловко, — ответил Шэнь Чжэн и закатал рукава.
Лю Циин открыла рот, но так ничего и не сказала. «Дянься, — подумала она, — для нашего дажэня самое большое неловкое место — это вы!»
Вскоре принесли жаровню, и в комнате стало тепло; к тому же погода в столице стояла не холодная, и Цзян Маньнюй даже приоткрыла пару окон. Шэнь Чжэн сказал негромко:
— Я тебе купил финиковый пирог, но сейчас тяжелую пищу нельзя. Тебе нужно побольше белка и железа, восстановить кровь, наладить режим. В книгах не написано, что ты настолько хрупок.
Он подумал про себя: и как такое слабое тело выдержало месяц пыток в тюрьме Далисы? Когда-то эта строка из исторических хроник была для него лишь ледяной буквой на бумаге: она рассказывала о конце великого злодея и дарила потомкам торжествующий финал. Ему незачем было думать, насколько тому человеку было страшно, больно, отчаянно; сломали ли жестокие муки его волю; и были ли последние слова, брошенные миру, раскаянием или неукрощенной обидой. Он знал лишь одно: переверни эту страницу — и эпоха императора Шуньюаня кончалась навсегда, и начиналась эпоха императора Шэндэ, когда вся власть в одних руках, а народ безмолвствует.
Шэнь Чжэн коснулся ладонью щеки Вэнь Чжо, ощутил его теплое дыхание, и вдруг та строка будто ожила: она выпрыгнула из книги и петлей сжала ему сердце, давая прочувствовать, что значила та боль. Он глубоко вдохнул, и движения его сделались необыкновенно бережными; подушечки пальцев легли на виски Вэнь Чжо и стали медленно, мягко растирать.
Вэнь Чжо, ощутив сухое, горячее прикосновение, замер и тут же попытался отвести его руки:
— Не нужно, дянься.
— «Дянься» не нужно, а Шэнь Чжэну нужно, — возразил тот, не принимая отказа, и, наклонившись, запустил пальцы в его черные, гладкие, как шелк, волосы. — Закрой глаза. Еще немного — и все.
Вэнь Чжо поколебался несколько мгновений, но наконец ослабил сопротивление. Было ли то иллюзией, но Шэнь Чжэн нажимал с верной силой, и боль в самом деле отступала. Он постепенно расслабился, дыхание выровнялось, и едва он привык к ритму массажа, как пальцы Шэнь Чжэна скользнули вниз, отодвинули ворот и нащупали точку на задней стороне шеи. Вэнь Чжо вздрогнул и распахнул глаза; влажные от усталости, они удивленно уставились на Шэнь Чжэна, а дыхание сделалось почти неощутимым. Шэнь Чжэн был совсем близко; его глубокие, темные глаза, казалось, вобрали в себя весь облик Вэнь Чжо, и в этих надбровных дугах, в этих глазницах читалась почти что бездонная нежность. Вэнь Чжо на мгновение померещилось, что он сейчас наклонится и поцелует.
Он мысленно плюнул в себя за столь грязные мысли и прикусил губу до боли:
— Дянься?
— Это точка Цзяньцзин, — с улыбкой пояснил Шэнь Чжэн, откровенно приближаясь к его изящному носу. — Может быть немного больно, но она очень хороша для тех, кто подолгу сидит над бумагами. Чего же боится лаоши? Мне сейчас только и впору жалеть вас, ни на что иное и мыслей не остается.
Вэнь Чжо поморщился от болезненного нажатия и слегка повел плечом, но на душе вдруг прояснилось. Он понял, что ошибся. Все принцы Цянь питали к мужской любви глубочайшее отвращение; просто у Шэнь Чжэна такие черты — глубокие, полные нежности, и смотрит он так на всех, а вовсе не хотел его поцеловать. Он отвернулся лицом к стене и, успокоенный, подставил узкую полоску белой спины:
— Лаоши лишь хотел сказать: полегче.
Нравится глава? Ставь ❤️
[1] Тайцзы (太子) — наследный принц, официальный титул престолонаследника, старшего сына императора, назначенного наследником престола.
http://bllate.org/book/17970/1737192
