Когда Гун Чжиюань шагнул из пестрой тени софор, лунный свет обрисовал его лицо. Лишь после того, как алая крыша паланкина исчезла в переулке, он подал голос:
— Ты разглядела, что сейчас было с господином главой академии?
— Похоже, его что-то сильно напугало, — из-под дерева, кутаясь в розоватый плащ, выскользнула тонкая фигура. Она откинула капюшон, и на лице отразилась смесь тревоги и страха.
— Тюрьма Далисы — и вдруг испугала его? — пробормотал Гун Чжиюань в недоумении, но так и не сумел ухватить нить.
— Отец, давай сперва проведаем Се Лана, — сказала Гун Юйминь.
Гун Чжиюань лишь тогда отвел взгляд и направился к высоким, в несколько чжанов, алым воротам. По закону никому, кроме главного судьи и его помощников, не дозволялось сейчас навещать заключенных, но он был первым советником, и его связи при дворе сплелись столь густо, что подобная мелочь решалась одним движением руки. Перед входом он бросил:
— Внутри грязно и смрадно, подожди снаружи.
Гун Юйминь хотела было возразить, но промолчала.
Тюремный коридор тонул во мраке, в лицо ударил холод. Гун Чжиюаня проводили к камере Се Ланъяна. При взгляде на зятя он увидел человека, раздавленного ужасом и отчаянием: тот сидел в легкой одежде, губы уже посинели от холода, а на опрятном прежде платье проступили пятна грязи.
— Хэнцзэ, — окликнул его Гун Чжиюань.
Услышав голос, Се Ланъян сперва не поверил ушам, но тут же подумал, что этого следовало ожидать.
— Лаоши, — он поспешно поднялся, держась за решетку, и поклонился.
Гун Чжиюань кивнул. Се Ланъян всегда был почтителен и выдержан, знал меру во всем; за годы брака с Юйминь он неизменно держал себя в строгости. Его глаз не подвел.
— Времени мало, буду прям. Что ты думаешь о сегодняшнем?
Перед тем как прийти, он уже не раз обсуждал это с людьми из лагеря наследного принца. Кто-то говорил, что Се Ланъян нарочно заманил все восемь школ в ловушку, но он тут же отверг эту мысль. Се Ланъян был прямым потомком школы Се, он сам стоял у кормушки. С какой стати ему идти против знатных родов? Да и, реши он погубить восемь школ, зачем бы ему губить и себя, взваливая на плечи обвинение в клевете на принца?
По зрелом размышлении Гун Чжиюань заключил, что корень беды кроется в самом императоре. Пусть он и не умел читать государевы мысли так, как евнух Лю Цюань, но за годы придворных бурь неплохо изучил нрав Сына Неба. Пятый принц должен был стать первой мишенью для подозрений: так как же он сумел войти в доверие?
Се Ланъян, опустив голову, с горечью ответил:
— Возможно, это рук господина главы академии Вэнь.
Гун Чжиюань нахмурился:
— Вэнь Чжо? Не может быть. Все эти дни он только и делал, что красовался у ворот Хуэйян живой вывеской, сводя с ума художников, и ни разу тайно не встречался с государем. К тому же он одинокий слуга: ради чего ему это?
Се Ланъян медленно поднял глаза на остроскулое, суровое, давящее лицо тестя. «Если бы тогда, на прошлом суде, — пронеслось у него в голове, — вы сохранили для Вэнь Чжо хоть крупицу лица, хоть каплю его последнего достоинства, быть может, он и к вам отнесся бы помягче. Но вы же всегда идете до конца!»
— Точных причин я и сам не знаю, — Се Ланъян отвел взгляд. — Но господин глава академии, когда только что допрашивал меня, дал это понять вполне ясно.
— Вэнь Чжо, Вэнь Чжо... — Гун Чжиюань беззвучно повторял это имя, ничего не понимая. Чего же хочет Вэнь Чжо: погубить их или помочь пятому принцу? Или государь давно замыслил ударить по знатным родам и дал Вэнь Чжо тайный знак?
— Что именно произошло сегодня во дворце, я выясню как можно скорее, — взял себя в руки Гун Чжиюань. — Сейчас важнее другое: как ты выдержишь трехдневный допрос.
Он был намерен спасти Се Ланъяна. Во-первых, тот был его тайной фигурой, заготовленной для Министерства по делам чиновников; во-вторых, он был женат на его дочери. Если Се Ланъян падет, обвинения в клевете на принца с лихвой хватит, чтобы истребить весь род, и семья Гун не избежит опалы.
Се Ланъян и сам знал, что завтрашний день — его самый тяжкий рубеж, но мысли его были в таком смятении, что он не мог собраться и обдумать защиту.
Гун Чжиюань заговорил снова:
— Я скажу Се Пинчжэну, чтобы он взял эту вину на себя.
Се Ланъян вскинул глаза; зрачки его судорожно сжались, а слова тестя будто клещами стиснули сердце, не давая дышать.
Почти с ледяным спокойствием Гун Чжиюань продолжал:
— Се Пинчжэн и так в списке, который выдал южный посланник, ему уже не выкрутиться. Пусть признает еще один грех и спасет тебя, это единственно верный выход. К тому же ты ни в чем не участвовал в делах школы Се, тебе легче всего отвести обвинения.
Теперь Гун Чжиюань больше всего сожалел, что в панике у ворот Хуэйян не успел первым сговориться с У Канем. Все было кончено: император запер их в зале Уин и, отправив Лю Цюаня, молниеносно доставил посланника в зал Цинлян, где тот, почти не сопротивляясь, выложил все. Тех, кто попал в список, было уже не спасти. И самое необъяснимое: Наньпин уже выиграл! Разве У Каню не лучше было увезти домой безупречную победу? Зачем выдавать все до конца и превратить выигрыш в обоюдный разгром?
Видя, что Се Ланъян застыл, будто лишившись души, Гун Чжиюань прибавил:
— Не терзайся. Я объясню Се Пинчжэну, что все ради общего дела.
Се Ланъян вдруг осознал: Вэнь Чжо предвидел этот исход с самого начала. Это был не совет, как держаться на допросе, это был еще один безвыходный тупик, шаг за шагом отсекавший для него саму возможность остаться честным мужем. Он без сил рухнул на соломенную подстилку; все тело его обледенело. И сейчас он с горьким отчаянием понял, что не способен произнести ни слова отказа. Перед лицом жизни и смерти он оказался так же труслив; его человечность и его совесть тоже не выдержали испытания.
Глядя на него, Гун Чжиюань ощутил укол раздражения. Этот ученик был хорош во всем, кроме одного: временами его честность граничила с косностью.
— Быть прямым и честным, конечно, хорошо, и за дочь при таком муже я спокоен. Но в придворной борьбе это только тянет назад. В схватке не на жизнь, а на смерть, где победитель становится князем, а проигравший — разбойником, где уж там место совести. И еще: я уже связался с другими сановниками и людьми из знатных родов. Завтра мы вместе подадим государю прошение. Это дело, в конце концов, не касается государственных тайн, это всего лишь несколько шахматных трактатов. Огласка только повредит престижу двора. Возможно, государь сам захочет замять его, ограничившись малым наказанием для острастки.
— Лаоши хочет надавить на государя? — прошептал Се Ланъян.
— Восемь школ пустили глубокие корни и, если государь решится их тронуть, ему придется взвесить, не вызовет ли это потрясения в придворных рядах и смуты в умах. К тому же я уже попросил наследного принца написать письмо и послать в уединенный двор Тайцин — просить Великого наставника выступить.
— Лю Чанбо! Сам Лю-тайфу!
Лю Чанбо когда-то был учителем императора Шуньюаня, а позже наставлял наследного принца. Несколько лет назад, сославшись на нездоровье, он испросил дозволения удалиться в уединенный двор Тайцин и больше не вмешивался в дела двора. Со стороны могло показаться, что он достиг высокой степени отрешенности — чужд славы и выгоды, открыт сердцем, как долина. Увы, в миру кто совсем лишен своекорыстия? В прошлой жизни, когда император Шуньюань вознамерился низложить наследного принца, именно Лю Чанбо выступил вперед и яростно воспротивился, да так, что разбил голову о ступени зала Уин. Его смерть едва не разрушила все замыслы Вэнь Чжо, и хотя в итоге все обошлось, наследный принц тогда едва не получил шанс перевернуть игру.
Глаза Се Ланъяна чуть блеснули, и он со смутной радостью спросил:
— Если выступит сам старый Великий наставник, государь, конечно, даст ему лицо. Тогда мой дядя и остальные из рода Се...
Гун Чжиюань тяжело уронил:
— В ветви школы Се твой дядя — главный зачинщик, и на нем еще и обвинение в клевете на принца. Я смогу лишь постараться, чтобы прочие члены рода не попали под удар.
Се Ланъян опустил глаза.
Дело Весеннего турнира и без того перевернуло все вверх дном, а теперь даже выступление Лю Чанбо случилось раньше срока. Что будет дальше не мог предсказать никто.
С Се Пинчжэном Гун Чжиюань говорил еще короче, всего несколько слов. Тот, казалось, давно угадал свою участь, и на лице его не мелькнуло и тени удивления; он лишь с горькой умудренностью произнес:
— Если не я это признаю, то кто же? Победитель — князь, проигравший — разбойник; кто ставил, пусть и платит.
С первого дня он знал: выиграют — получат заслуги драконова спутника, безбрежное богатство и честь для всего рода. Проиграют — лишатся всего, головы полягут, и их сотрут в пыль.
Когда вышли из тюрьмы Далисы, луна уже затянулась туманной дымкой, смутной, точно пелена, застилавшая сейчас каждое сердце.
— Отец, как там Се Лан? — с тревогой спросила Гун Юйминь.
Гун Чжиюань, заложив руки за спину, ровно ответил:
— Все улажено. Впредь вы с ним должны больше стараться ради нашего рода Гун. Раз присоединились к лагерю наследного принца — поменьше якшайтесь с той негодной женщиной, чтобы не вызывать лишних подозрений.
Гун Юйминь слегка склонилась:
— Юйминь не будет, подобно сестрице, лишена благоразумия. Я сделаю все, что в моих силах, ради рода Гун, ради старшего и младшего братьев.
Гун Чжиюань зашагал к паланкину, ждавшему у переулка, и бросил через плечо:
— Знал бы заранее — выдал бы тебя за наследного принца.
Лист сорвался со старой софоры и упал в грязную, черную жижу. Гун Юйминь медленно подняла глаза, и в них текла та же мутная, темная и ледяная вода, что и в грязи под ногами.
На следующий день в Далисы начался допрос. Сюэ Чуннянь сидел в центре, а Вэнь Чжо слева от него: левая сторона почиталась главной, и уже одно это показывало, что его положение здесь весомее, чем у самого главы Далисы. Восемьдесят с лишним человек в зал разом не вместились, пришлось разбить на очереди. Еще вчера все были сослуживцами, сидевшими в одном ряду, а сегодня превратились в судью и подсудимых, и многие до сих пор не могли перестроиться: на допросе они держались гордо и независимо и всячески тянули время. Сюэ Чуннянь, памятуя о прежних связях, говорил с ними по-доброму, уговаривая сознаться пораньше, пока их не подвергли мучениям и пока они еще больше не разгневали государя.
До него уже дошли слухи: восемь школ вместе с наследным принцем и достойным князем тайно зашевелились и, похоже, намеревались всеми силами отстоять этих людей. Сюэ Чунняню приходилось действовать с оглядкой. Если император Шуньюань не выдержит давления и смягчится, ограничившись для них малым наказанием, — как потом работать с теми же людьми? К тому же по закону судебное разбирательство было обязанностью Министерства наказаний, а Далисы лишь перепроверял и отклонял дела; сюда его передали только потому, что замешаны были высокопоставленные сановники и улики неопровержимы. Сюэ Чуннянь никогда не имел привычки прибегать к пыткам, а потому терпеливо, с бесконечной медлительностью тянул допросы.
Вэнь Чжо, просидев сбоку полдня, наконец потерял терпение. Он легонько обмахивался веером и как бы невзначай обронил:
— Сюэ-дажэнь, такими темпами мы, боюсь, и за тридцать дней не управимся.
Сюэ Чуннянь, уловив скрытый укол, поспешно сложил руки в улыбке:
— Нижестоящему просто жаль проявлять излишнюю суровость к бывшим сослуживцам. Я все надеялся, что они вспомнят о милости государя и сами искупят свою вину, но эти люди, похоже, неисправимы. Какие будут указания у чжанъюань-дажэня?
Вэнь Чжо рассеянно поглаживал пальцами бумаги на столе и небрежно уронил:
— Если они неисправимы, зачем же в вашем Далисы держат орудия пыток? По-моему, тиски для пальцев — очень неплохая вещь. Люди ученые дорожат своими руками: сломаешь кости — ни писать, ни играть уже не сможешь.
— Но... это, пожалуй, перебор?
— Чего же боится Сюэ-дажэнь? — Вэнь Чжо кончиком веера постучал по столу. — Идея моя, и я послан сюда государем. Даже если они затаят злобу, то прежде всего на меня.
— Что вы, что вы! Мы все служим государю и изгоняем из дворца злодеев, — Сюэ Чуннянь вытер пот со лба, в ужасе от одной мысли, что Вэнь Чжо сейчас добавит: «А могут затаить злобу и на самого государя». Такое Вэнь Чжо, может, и осмелился бы сказать, но он, Сюэ Чуннянь, и слушать бы не посмел.
Подгоняемый Вэнь Чжо, Сюэ Чуннянь больше не решался давать поблажек. Он с грохотом ударил деревянной колотушкой по столу и рявкнул:
— Этих закоснелых упрямцев — вывести! Привести в чувство орудиями, а потом пусть отвечают!
В зале Далисы тотчас раздались истошные вопли и звериный вой. Эти всегдашние гордые, высокомерные отпрыски знатных родов кричали и рыдали ничуть не изящнее простолюдинов. После одной хорошей порции пыток допрос пошел куда быстрее.
Писцы строчили не поднимая головы, занося показания в протокол. Попадались и такие, у кого кость была тверда: даже под пытками они не желали сдаваться и осыпали Сюэ Чунняня бранью:
— Сюэ Чуннянь, это пыточный произвол! Дай мне только выйти, и я подам на тебя доклад!
Лицо Сюэ Чунняня побагровело:
— Мало бьете! Вывести и добавить!
Когда судья ожесточался сердцем, допрос шел с потрясающей скоростью. Некоторые лишь знали о деле, но сами в нем не участвовали: таким вменялось только недоносительство, и с них хватало одного-двух слов. А вот тем, кто попал в список, пришлось худо: не выдержав пыток, они выкладывали целые груды признаний, да так, что заодно всплыли и старые взятки, и сведение счетов с политическими противниками.
Допрос тянулся до глубокой ночи. У Вэнь Чжо, который взбадривался крепким чаем, уже покраснели глаза, а Сюэ Чуннянь зевал до слез и едва не засыпал, но, чтобы уложиться в срок, не позволял себе расслабиться ни на миг.
— Говори! Кто вам велел оклеветать пятого принца? — этот вопрос Сюэ Чуннянь повторял уже машинально.
Все отвечали: «Не знаю», и просто подхватывали это, как ветром. Чтобы снять с себя вину, даже пройдя через орудия пыток, они твердили: «Не знаю». Кое-кто в беспорядочной злобе оговаривал соперников, но это звучало слишком фальшиво. Сюэ Чунняню вовсе не улыбалось превращать допрос в балаган, где все ябедничают друг на друга, и с теми, от кого совсем ничего не могли добиться, он пока отступался.
— ...Не знаю, — глухо выговорил Се Ланъян, не поднимая головы.
— Снова «не знаю», — Сюэ Чуннянь от усталости уже с трудом различал лица. Он привычно махнул рукой: — Увести, надеть колодки, поглядим, как тогда...
— Это я! — внезапный крик заставил Сюэ Чунняня едва не слететь со стула. Он вздрогнул и, сфокусировав взгляд, увидел: это был Се Пинчжэн.
— Тунчжэнши-дажэнь? Это вы?
Се Пинчжэн выдавил ледяную усмешку; седые пряди прилипли к лицу, делая его и без того измученный облик еще более жалким. Он прикрыл глаза:
— Да, я. Когда я увидел, что южане выигрывают, я сразу понял, что государь будет в ярости. Великая Цянь потеряла лицо, и кто-то должен был ответить. Я струсил и придумал этот план: свалить вину на пятого принца, только что вернувшегося из Наньпина. Но государь мудрым оком разгадал мои козни... Это мне по заслугам.
Сюэ Чуннянь встрепенулся — дело наконец сдвинулось. Он встал и гневно обрушился на признавшегося:
— Се Пинчжэн, знаешь ли ты, что полагается за клевету на принца?!
Се Пинчжэн отступил, спотыкаясь; ноги его подкашивались, он явно был в смертельном страхе, но все равно, стиснув зубы, выдавил:
— Знаю... У меня просто не было выбора!
— «Не было выбора»? И это, по-твоему, покрывает твое злодеяние?! У тебя гнилое сердце, и оно заслуживает смерти!
Се Ланъян дрожал, не смея поднять глаз, не желая ни видеть, ни слышать. Вэнь Чжо, держа чашку чая, краем глаза следил за ним. «Похоже, Се Ланъян не то чтобы совсем не готов к такому исходу», — мелькнуло у него. Он поставил чашку и неторопливо протянул:
— «Не было выбора». Люди так любят придумывать себе оправдания: чужой проступок — неслыханное злодейство, а когда дело доходит до себя, то это уже «горечь во рту» и «не было выбора». Не так ли, шилан-дажэнь?
Се Ланъян вздрогнул, будто ему разбили сердце, и в муке рухнул на колени:
— Ваньшань...
Он обращался не к Сюэ Чунняню, а в сторону Вэнь Чжо, умоляя его замолчать, или каясь в бессчетных «не было выбора» своего прошлого. Вэнь Чжо презирал его в эту минуту. Если уж решился предать, так не медли, поднимись и объяви войну открыто, доведи дело до конца. А предавать и при этом выставлять предательство чистым и праведным, ждать чужого прощения… до чего же лицемерно и фальшиво.
— Раз тунчжэнши-дажэнь добровольно признал вину, — с откровенной насмешкой произнес Вэнь Чжо, — вам, шилан-дажэнь, от пыток можно воздержаться. Что же вы не благодарите дядю? Такое благородство и понимание долга!
Се Ланъян с глухим стуком приложился лбом к серым кирпичам, и слезы смешались с кровью из разбитого лба, обратившись в беззвучный плач. Он не хотел брать на свою душу жизнь семьи дяди… отчего же Вэнь Чжо не дарует ему ни капли прощения?
— Чжанъюань, не пора ли нам сменить... — не успел Сюэ Чуннянь договорить, как снаружи, из-за дверей Далисы, донесся частый топот, словно нарастающий барабанный бой, разорвавший дневную духоту. Запыхавшийся евнух Управления ритуалов Гэ Вэй ворвался в зал и пронзительным голосом возгласил:
— Высочайший указ: допросы временно прекратить! Ждать дальнейших распоряжений!
Лицо Сюэ Чунняня мгновенно изменилось; на лбу опять выступила испарина.
— Гунгун, как же так?
Он боялся, что император передумает, — и император и впрямь передумал! У сидевших на допросе чиновников восьми школ лица озарились безумной радостью: они поняли, что их час настал. Плач Се Ланъяна постепенно стих; он поднял залитое слезами лицо, и в глазах его затеплился слабый огонек надежды. Даже на белом, как бумага, лице Се Пинчжэна проступили краски. Они напоминали утопающих, готовых мертвой хваткой вцепиться в плавучее бревно императорской милости, и даже на Гэ Вэя они смотрели с благоговением.
Вэнь Чжо спокойно встретил взгляд Гэ Вэя. Тот для того и взялся за это поручение, чтобы передать весть господину главе академии. Покончив с зачтением указа, он быстро подошел к Вэнь Чжо и понизил голос:
— Чжанъюань, в этот самый час Великий наставник Лю Чанбо вместе с придворными сановниками стоит на коленях перед залом Янсинь. Он говорит, что дело это — лишь распря восьми школ из-за шахматного искусства; некоторые зашли слишком далеко, но до измены и сговора с врагом это не доходит. Он умоляет государя поднять высоко руку, не множить казней, дабы не сотрясать двор и не сеять смуту в умах.
Сюэ Чуннянь первым сорвался:
— Что значит «распря из-за шахматного искусства»?! Это же явно...
Явно — бедствие борьбы за престол.
Но эти четыре слова Сюэ Чуннянь не осмелился произнести вслух.
— Вэнь-дажэнь, взгляните: мы уже довели дело до этого этапа. Быть может, нам с вами сейчас же отправиться во дворец и, выяснив обстановку, решать, как быть дальше?
Едва он это сказал, как люди восьми школ взорвались. Кто-то ткнул пальцем в лицо Сюэ Чунняню:
— Сюэ Чуннянь, ты испугался! У нас был всего лишь спор о шахматном искусстве, а ты пытками вырывал признания в измене и сговоре с врагом! Я с тобой еще не закончил!
— Вот вернусь к должности — непременно подам на тебя доклад!
— И не только на тебя! — другой чиновник вперился яростным взглядом в Вэнь Чжо. — И на вас, чжанъюань! Вы вечно ведете себя непристойно, в разврате погрязли, сами по уши в пятнах… по какому праву вы нас допрашиваете?!
— Хэнцзэ, поднимайся! Не смей стоять перед ними на коленях!
Обстановка переломилась в один миг: зал наполнился криком и гамом, и от недавней гнетущей суровости не осталось и следа. Те самые сановники, что только что рыдали и молили о пощаде под пытками, теперь вновь напустили на себя прежнюю важность, будто не они были подсудимыми, а сами явились вершить дознание.
Вэнь Чжо не обратил на них внимания и негромко спросил:
— Сколько уже Великий наставник стоит на коленях?
— Два часа, — ответил Гэ Вэй.
— А до рассвета сколько?
Гэ Вэй на мгновение опешил и поспешно ответил:
— Около часа.
Вэнь Чжо откинулся на спинку кресла и устало прикрыл глаза, с рассеянным видом обронив:
— Тогда дождемся рассвета.
— Чжанъюань-дажэнь! — растерялся Сюэ Чуннянь. — Сейчас не время ждать! Если государь поддастся на уговоры Великого наставника и отзовет дело — все наши труды пойдут прахом!
Не открывая глаз, Вэнь Чжо спросил:
— Сюэ-дажэнь, под каким предлогом великий наставник давит на государя?
Сюэ Чуннянь облизал пересохшие губы:
— Говорит, что расправа над восемьюдесятью с лишним высшими чинами неизбежно вызовет потрясение двора...
Вэнь Чжо подпер щеку ладонью; длинные ресницы его опустились, будто он вот-вот заснет, но в лице сохранялось все то же всезнающее спокойствие:
— А что страшнее потрясения двора?
Сюэ Чуннянь замер и не нашел ответа. Что может быть страшнее потрясения двора?
Самая глухая и темная часть ночи миновала; небо на востоке засинело, и редкие тучи, стряхнув серый налет, понеслись туда, где из моря выходило золотое светило. У зала Янсинь, на ледяных серых кирпичах, стоял на коленях Лю Чанбо; его длинная борода дрожала на утреннем ветру, и сам он походил на засохшее дерево, вросшее в отвесный обрыв. Он как будто делил надвое свет и тень исполинского дворца. Император Шуньюань не сомкнул глаз за всю ночь; от кашля у него кружилась голова и мутилось зрение. После столь долгого противостояния глаза его были полны усталости и раздражения:
— Я уже приостановил допросы! Чего им еще надо, явиться ко мне и диктовать свою волю?! Лю Цюань, живо отошли Великого наставника обратно!
Лю Цюань, опустив голову, вышел, чтобы передать приказ, но вскоре снаружи донесся старческий, однако полный силы голос Лю Чанбо:
— Хуаншан, этот чэнь не может уйти! Если сегодня в ослеплении гнева вы попустите жестокие пытки, казни и ссылки восьмидесяти с лишним придворных, то я, как наставник государя, буду навеки виновен перед покойным императором, и того горше — перед алтарями нашей Великой Цянь!
Император Шуньюань затрясся от ярости, оттолкнул Лю Цюаня и, опираясь на посох, крикнул через дверь:
— Лю Чанбо, ты хочешь принудить меня?!
Лицо Лю Чанбо не дрогнуло; на нем застыла решимость идущего на смерть.
— Все это — происки Наньпина, они сеют рознь меж нами! Великая Цянь не должна допустить внутренней смуты, хуаншан! Казнить верных и талантливых сановников из-за шахматной партии — значит прямым ходом угодить в южную ловушку! Как же тогда успокоить державу и народные сердца? Пусть этот лао чэнь разобьется в прах и расшибет голову о ступени, но он не желает видеть, как двор Цянь охватывают ужас и смятение, а устои государства колеблются!
Руки императора Шуньюаня ходили ходуном; лицо его было чернее воды. Государь и слуга замерли друг против друга через дверной проем, и никто не уступал.
Наконец утреннее солнце разорвало линию горизонта и выпрыгнуло из-за моря; его острые лучи пронзили каждый угол Запретного города и вытянули из беспорядочно склоненных фигур причудливые тени. Ноги Лю Чанбо давно онемели, но он все так же держал голову прямо и расправлял плечи; чуть поодаль от него, полусидя-полупреклонив колени, располагались Гун Чжиюань, Бу Чжанъи и другие члены кабинета. Они притворно увещевали, разыгрывая положенные роли.
Глядя на эту картину, император Шуньюань наконец протяжно вздохнул и бессильно закрыл глаза. Он, государь, прожил жизнь посредственности: сколько раз порывался обновить законы, и всякий раз отступал, ибо это задевало слишком многие выгоды. Так и тянул, и закрывал глаза, и отходил, и откладывал… пока годы правления не подошли к концу. Что же скажут о нем историки? Двадцать с лишним лет на троне: проигрывал битвы, отправлял заложников, опасался добрых полководцев, потакал знатным родам — и ничего не свершил.
И вдруг в этот самый миг патрульный цензор, сбив шапку и растеряв туфли, вихрем домчался до зала и рухнул на колени, обливаясь потом:
— Хуаншан! О том, что люди восьми школ тайно сносились с Наньпином, каким-то образом прознали в народе, и теперь об этом известно всем шахматистам столицы! Во главе с четырьмя главными павильонами они собирают людей и движутся к дворцовым стенам, умоляя государя казнить изменников и восстановить честь цяньских мастеров! Государь, народное возмущение кипит и растет с каждым часом: боюсь, к полудню его уже не сдержать!
Гун Чжиюань, услышав это, будто пораженный громом, почувствовал, как сердце как будто падает на морское дно. Он резко обернулся к Бу Чжанъи:
— Как такое могло случиться?! Откуда узнали в народе?!
Бу Чжанъи, выпучив глаза, закричал в ответ:
— Что ты на меня уставился?! Думаешь, я пошел и рассказал?!
Император Шуньюань, услышав все отчетливо, резко распахнул глаза и в ужасе спросил:
— Сколько сейчас народу?
— По приблизительным оценкам уже больше десяти тысяч, и все прибывают! Государь, примите скорейшее решение! — ответил цензор.
Император Шуньюань распахнул дверь и, в гневе указав на Лю Чанбо, выкрикнул:
— Дозволь спросить, тайфу: ты тревожишься о потрясении двора, — а как быть с потрясением народа?! Ты говоришь, что сердца при дворе в смятении. А если в смятении сердца простых людей, что тогда?! Мне уступать вам, придворным, или уступать всей Поднебесной?!
Лю Чанбо покачнулся; лицо его задрожало, и он без сил рухнул на кирпичи, постарев в один миг на десять лет. Он понял: все сегодняшние усилия пропали даром. Пока дело оставалось в стенах дворца, еще был простор для маневра, но стоило вспыхнуть народному гневу, и первое, что сделает государь, — утолит ярость толпы.
А утолять ярость толпы почти всегда приходится перегибая палку.
Утреннее солнце залило двор, и его теплые лучи зажгли золотым сиянием глазурованную черепицу. В Далисы, после бессонной ночи, наконец донесся новый указ:
— Повелеваем Вэнь Чжо и Сюэ Чунняню: строжайше расследовать дело Весеннего турнира. Виновных карать на три степени строже, в назидание прочим. Невиновных же оправдать и обелить, дабы не несли они напрасной обиды. Всем сановникам принять это дело как урок. По завершении расследования — всенародно огласить приговор, дабы усмирить народный гнев, явить справедливость двора и укрепить сердца в честном правлении.
Вэнь Чжо, приняв указ на коленях, медленно поднялся и, обернувшись к все еще ошеломленному главному судье, улыбнулся:
— Сюэ-дажэнь, так что же страшнее потрясения двора?
Нравится глава? Ставь ❤️
http://bllate.org/book/17970/1736652
