— Мастеров прошу тянуть жребий!
Голос распорядителя, подобный удару колокола, прорезал тишину у ворот Хуэйян и вспугнул стайки птиц. Все взгляды, точно прикованные, упали на стол. Сегодня Обзорная площадка была забита до отказа: казалось, весь двор явился сюда и, затаив дыхание, напряженно следил за каждым движением. Само дыхание зрителей переплелось с палочками для жеребьевки. Вэнь Чжо тоже не сидел: он стоял с краю, запахнув полы платья.
Наследный принц Шэнь Чжэнь представлял императора Шуньюаня и вместе с достойным князем должен был поддержать боевой дух цяньских мастеров, но лица у обоих были мрачны. Накануне император Шуньюань, узнав о непрекращающихся победах Наньпина, в гневе зашелся кашлем с кровью, а нынешним утром наказал им во что бы то ни стало увидеть победу Великой Цянь и восстановить поруганную честь державы. Однако наследный принц и достойный князь в душе прекрасно понимали: переломить ход битвы теперь труднее, чем взойти на небеса.
Сами они, конечно, не марали рук во всей этой грязи. Подобные низкие приемы всегда проворачивали подчиненные, а господам надлежало блюсти личину добродетели, человеколюбия и прямоты, дабы внушать доверие чиновникам. Узнай кто, что престолонаследник ради власти продал родину и лишен каких-либо границ, двор и держава погрузились бы в хаос. Но знать и не высказываться — значило попустительствовать, а когда дело раскроется, достаточно вытолкнуть вперед исполнителей, чтобы их собственное честное имя осталось незапятнанным.
Так или иначе, репутация не должна была пострадать ни в коем случае.
Глава Управления по приему докладов из школы Се, с сердцем, подкатившим к горлу, рванул за рукав сына, уже шагнувшего к жребию:
— Сын мой...
Се Цянь от рывка пошатнулся и невольно усмехнулся:
— О чем тревожится отец? То, что проиграли школы Сяо, Ян, Чжу, Чэн и Сун, не значит, что проиграю я! Наньпинские крысы уродливы и жалки, не мне их бояться. Вот сейчас я разгромлю их в пух и прах и прославлю нашу школу Се!
Глава Управления по приему докладов в ярости стиснул зубы: он готов был ударом загнать сына в лечебницу, лишь бы избавить от этой партии.
— Ты все еще недооцениваешь врага — сейчас, в такой час!
Се Цянь, ничуть не осознавая серьезности положения, понизил голос:
— Отец, да эти южные дьяволы заполучили трактаты разных школ всего несколько месяцев назад. А тайны восьми школ глубоки и бездонны, так много ли они могли усвоить? Сын ваш с детства обучался истинному учению школы Се, давно постиг его целиком — мне ли не победить? Я полагаю, Юй Шаоцин и Чжоу Минцзэ проиграли как раз оттого, что, подобно отцу, лишь распускали слухи о силе врага!
«...»
Глава Управления по приему докладов перевел умоляющий взгляд на стоявшего рядом Се Ланъяна:
— Хэнцзэ, хоть ты образумь брата! Нельзя недооценивать врага!
Се Ланъян пришел поддержать Се Цяня как член школы Се, но сам выглядел совершенно измотанным: веки ввалились, на щеках проступила легкая щетина, весь облик дышал потерянностью. Глядя на самоуверенного Се Цяня, он испытывал лишь невыразимую горечь и глухую злобу. Как потомку рода Се, ему не позволили отказаться от брака с Гун Юйминь; он не мог помешать школе Се переметнуться к наследному принцу; и, глядя, как старшие ради придворных склок продают родину врагу, он тоже был бессилен.
С детства старшие учили его пути Конфуция и Мэн-цзы, твердили: «Утвердить сердце для Неба и Земли, утвердить судьбу для живых, продолжить прерванное учение прежних мудрецов, открыть великое спокойствие на десять тысяч поколений». Следуя этому пути, он выдержал экзамены, взял первенство и уже готовился широким шагом войти в дворцовые залы, как вдруг ему открыли: слова мудрецов — лишь орудие, смиряющее и управляющее народом. Народ терпит горести без ропота, сносит несправедливость без ненависти и гибнет без сожалений, и все благодаря наставлениям мудрецов. Эти слова нанесли ему сокрушительный удар; быть может, он и впрямь был глуп и так и не сумел усвоить эту науку.
Позже Вэнь Чжо сказал ему: «Не можешь усвоить — не надо. Я усвою за тебя. В смутное время нужны советники-стратеги, в мирное — честные сановники. Ты просто следуй своему сердцу и оставайся честным мужем». Но теперь подле него не было Вэнь Чжо, на которого можно опереться, и ему волей-неволей пришлось учиться. Ради стоящего перед ним Се Цяня, ради великого дела того, кому он служил, он должен был собственными руками разбить прежнего себя и запятнать свою душу грехом, который уже не смыть до конца жизни.
— Не нужно уговаривать, — глухо обронил Се Ланъян.
Глава Управления по приему докладов застыл. А Се Цянь развеселился:
— Вот видите! Сам двоюродный брат говорит! Отец просто слишком много думает.
Глаза Се Ланъяна были пусты:
— Недооценивает он врага или нет, уже все равно. Иди.
Последствия кому-то суждено принять на себя, грех — кому-то нести. Его самого втянули в это помимо воли, и он даже не знал, кого винить. Наньпин, род Се, наследного принца, Шэнь Чэня? Или все же Вэнь Чжо, придумавшего этот замысел? А может, Цзюнь Динъюаня, пробудившего мстительность южан, или даже Шэнь Чжэна, бежавшего из пасти тигра лишь затем, чтобы угодить в волчью яму?
Нынче утром перед выходом Шэнь Чэнь нарочно заглянул в жилище принцев и убедился, что Шэнь Чжэн все это время спал и никуда не выходил. И хотя Шэнь Чэнь твердил, что нынешний Шэнь Чжэн отличается от прежнего, все, казалось, катилось по прежней колее, ни на волос отклонения.
— Хэнцзэ, это... — глава Управления по приему докладов проводил взглядом Се Ланъяна, повернувшегося и зашагавшего прочь, к Обзорной площадке.
Се Цянь оправил рукава и, вскинув голову, расправив плечи, направился к площадке. У стола он вытянул решающую палочку. Низ палочки отливал киноварно-красным, точно свежая человеческая кровь, и резал глаза до боли. Се Цянь поднял медную бирку, и распорядитель зычно провозгласил:
— Мастер Се Цянь против наньпинского мастера Му И!
По Обзорной площадке прокатился гул. То ли небеса зло насмехались, но все цяньские мастера вытянули южан, и битва обернулась самой настоящей схваткой трое на трое до смерти. Еще недавно кто-то надеялся, что южане попадут друг на друга и истощат силы; тогда, даже проиграй Цянь одну-две партии, еще можно было бы сохранить лицо. Но теперь, случись проигрыш во всех трех, позор будет полным.
Ночью прошел дождь, а теперь ни с того ни с сего поднялся ветер; погода стояла зябкая, промозглая. Вэнь Чжо спрятал руки в рукава и задрал голову к небу: солнце скрылось за тонкими облаками, от него остался лишь размытый контур, ни капли тепла. Похоже, до мига, когда тучи разойдутся и выглянет свет, было еще далеко.
— Началось, — Вэнь Чжо смотрел на происходящее с легкой улыбкой в глазах.
Шэнь Чэнь сам не знал, отчего так пристально следит за выражением лица Вэнь Чжо. Сейчас, заметив эту улыбку, он ощутил безотчетный толчок в груди. С чего бы Вэнь Чжо улыбаться? Жребий брошен, поражение Великой Цянь неотвратимо, Шэнь Чжэн обречен стать козлом отпущения, а дом Юннин-хоу — перейти к нему на службу. Вэнь Чжо бессилен что-либо изменить. Или он на этот раз задумал подставить кого-то другого, либо заставить сами восемь школ ответить за провал? Но у него нет доказательств их сговора с Наньпином, а южане ни за что не признаются, что выиграли благодаря краденым трактатам. К тому же все три судебных органа — в руках наследного принца, достойного князя и Третьего принца, и обвинение против Шэнь Чжэна неминуемо.
Шэнь Чэнь снова и снова перебирал в уме каждое звено Весеннего турнира и, убедившись, что изъянов нет, наконец облегченно выдохнул.
Мастера уже стояли по обе стороны столов. Согласно цяньскому этикету, игроки сперва кланялись друг другу и лишь затем садились и начинали бой. Се Цянь склонился в поклоне и увидел, как наньпинский мастер напротив, точно марионетка, сперва дюйм за дюймом опустил голову, а затем медленно-медленно согнул спину. Лицо его по-прежнему было серо-зеленым и неподвижным — ни следа чувств, будто труп из погребальни на миг ожил. Се Цянь воочию увидел, как с макушки Му И выпала прядь волос, упала на доску, и ее унес ветер. На голове мгновенно образовалась проплешина, а сам он ничего не заметил.
У Се Цяня по коже побежали мурашки. «Что за чудовищная тварь!»
Мастера расселись, игра началась, и слуги из четырех шахматных павильонов у ворот Хуэйян засуетились вовсю. С ястребиным зрением и быстротой ветра они на скакунах носились туда-сюда, передавая в павильоны каждый ход:
— Первая доска, черные — верхняя правая звезда!
— Вторая доска, белые — верхняя правая звезда!
— Третья доска, черные — нижнее правое комоку!
...
В императорском дворце особые люди записывали ходы и с почтовыми голубями отправляли их государю, так что император Шуньюань следил за игрой с опозданием лишь в полминуты. Сановники на Обзорной площадке тоже не могли удержаться от замечаний:
— Глядите, Се Цянь ставит в небесный центр!
— Верно! Небесный центр — сердцевина доски: хоть и не дает прямой территории, зато лучами расходится во все стороны и держит всю картину боя. Это прием школы Се.
— Точно! Черные играют «малое кэима» — стерегут угол, укрепляя правый верх, и одновременно перекликаются с небесным центром, создавая форму рогов! По началу Се Цянь ведет.
— Еще бы: Се Цянь купался в шахматном искусстве на шесть лет дольше южан. Разумеется, он играет надежнее.
— Смотрите! Черные от небесного центра играют «выпад» — связываются с верхним правым флангом и одновременно сдерживают развитие белых к центру! Два зайца одним ударом!
— Да, школа Се знает, куда метит! Порядок уже выстраивается, силы копятся… этот ход воистину блестящ!
Лица чиновников школы Се слегка просветлели; они в душе молились, чтобы Се Цянь удержал почин и довел партию до победы.
Се Ланъян поднялся на Обзорную площадку и невольно двинулся в сторону Вэнь Чжо. Тысяча слов теснилась в его груди, но вылилась лишь в тяжелый, долгий взгляд. Вэнь Чжо стоял, небрежно облокотившись о перила, и вдруг захлопал в ладоши:
— Этот ход Се Цяня превосходен! Чжанъюань поистине смотрит на него новыми глазами.
Глава Управления по приему докладов, застывший на полпути, встрепенулся и, расталкивая людей, пробрался к самому плечу Вэнь Чжо:
— Чжанъюань действительно так считает?
Вэнь Чжо повернул голову, и от одного движения его глаз воздух, казалось, наполнился ароматом. Он улыбнулся с легкостью; зубы блеснули белым жемчугом, а весь его облик, отмеченный небесами, обладал какой-то колдовской силой.
— Именно так. Я полагаю, что столь юный талант, как Се Цянь, непременно одержит победу. Не тревожьтесь, дажэнь, просто смотрите.
Глава Управления по приему докладов, будто проглотив пилюлю спокойствия, сложил руки в приветствии и просиял:
— Приму ваши благие слова, чжанъюань.
Се Ланъян стоял в нескольких шагах за спиной Вэнь Чжо, и душа его бурлила. Во всем мире лишь он, Вэнь Чжо и Шэнь Чэнь знали истинный исход сегодняшних партий. Как же Вэнь Чжо смеет говорить такое? Видя, что темные происки прошлой жизни готовы сбыться вновь, неужто в его сердце нет ни капли стыда и раскаяния? Ведь если бы он не предложил подставить Шэнь Чжэна, чтобы заручиться поддержкой Юннин-хоу, разве Шэнь Чэнь додумался бы до этого сам? А не додумайся Шэнь Чэнь — и сам Се Ланъян не попал бы сейчас в столь постыдное положение.
— Таланты семьи Се показывают отличную игру. Отчего же Се-шилан так мрачен?
Се Ланъян обернулся на голос и увидел, что слова эти произнес сам Юннин-хоу, давно отошедший от дел. В прежние годы Юннин-хоу грозой проносился по северным степям и заслугами своими подавлял самого государя. Император Шуньюань, не доверяя ему, отозвал его с севера и запер в столичной роскоши, «доживать в покое». Юннин-хоу хорошо понимал свое положение и, чтобы не навлекать подозрений, сам сдал военные полномочия и более не вмешивался в дела войны. Тогда же военной власти лишился и Лю-гогун, некогда стяжавший заслуги спутника дракона. Но император Шуньюань очень скоро заплатил за свою подозрительность: Наньпин воспользовался моментом и захватил разом семь циньских городов. У Великой Цянь не оказалось достойных полководцев, и пришлось, глотая унижение, отправить принца в заложники. Юннин-хоу собственными глазами видел, как его восьмилетнего внука увозят прочь; в отчаянии он сложил с себя чиновничий сан и, сколько ни звал его император Шуньюань, под предлогом старости и немощи отказывался возвращаться на службу.
Но его сын Цзюнь Динъюань не смог проглотить эту обиду. Он один отправился на южный рубеж и начал с должности младшего сотника. Силой отваги и таланта он стремительно вырос в полководца, наводившего трепет на целый край. В двадцать втором году Шуньюань Наньпин вновь вторгся; император Шуньюань собирался спустить дело на тормозах, но полководец в поле не всегда подвластен государеву приказу. С молниеносной быстротой, не дав императору опомниться, Цзюнь Динъюань сам бросил войска в бой.
Когда весть достигла столицы, Цзюнь Динъюань уже отбросил наньпинцев на сотню ли и одержал полную победу. Род Юннин-хоу и впрямь был полон доблестных и верных сердец. Они были прирожденные полководцы.
Се Ланъян смотрел на этого старого воина с добрым лицом и чувствовал только стыд. С трудом выдавив из себя ответ, он произнес:
— Скорблю о журавле.
— Вот как? О чем же? — Юннин-хоу сохранял о Се Ланъяне неплохое мнение: тот был единственным из школы Се, кто не переметнулся к наследному принцу, и нрав имел прямой и чистый. Нынешний наследный принц был бездарен: точное подобие императора. Император бездарен, и оттого неуверен; неуверен, и оттого опасается заслуженных генералов и добрых советников; опасается — и разлагает двор; разлагает двор — и государство клонится к упадку.
Се Ланъян покосился в сторону Вэнь Чжо. При том расстоянии, что их разделяло, он был уверен: Вэнь Чжо слышит каждое его слово. И сам не зная отчего, он вдруг до жгучей потребности захотел, чтобы Вэнь Чжо узнал его мысли и чувства.
— Случилось мне увидеть журавля, что ослеп на оба глаза и по ошибке залетел в крестьянский двор. Но перед двором — шакалы, а позади — псы, и все скалят зубы, и все алчно подбираются ближе. А журавль бродит один, ничуть не чуя надвигающейся беды. И что же хозяин? Стоит, сложа руки, в дверях, холодно косится на птицу… и ни тени жалости в лице.
Вэнь Чжо все слышал. Улыбка еще играла в его глазах; он бросил короткий взгляд через плечо и увидел знакомое, всегдашнее выражение Се Ланъяна — упрямое и самодовольное. Он прекрасно понял: журавль в этой притче — Шэнь Чжэн, угодивший в ловушку и ничего не подозревающий, а единственный, кто дарит ему бесполезную жалость, — это Се Ланъян. Сам же Вэнь Чжо — тот самый бессердечный хозяин, что смотрит с ледяным равнодушием.
— Вот как? — Юннин-хоу уловил скрытый смысл, но не связал его с собственным внуком. Немного подумав, он ответил: — Можно ведь бросить камень и вспугнуть журавля.
— Что? — Се Ланъян отвел взгляд от спины Вэнь Чжо и в упор посмотрел на Юннин-хоу.
— Если уж вы, шилан-дажэнь, были там и пожалели слепого журавля, — с улыбкой продолжал старый хоу, — отчего же не бросить камень во двор и не вспугнуть птицу? Шакалы и псы, как ни злы, а что они сделают журавлю, расправившему крылья?
— Но... я не мог... — Се Ланъян застыл на месте. — Я ведь говорил о хозяине...
Юннин-хоу не понял:
— Хозяин — владелец и шакалов, и псов; с какой стати ему спасать? Но вы-то, шилан-дажэнь, отчего колеблетесь?
Се Ланъян поспешно принялся оправдываться:
— Хозяин холоден сердцем, как железо, он видит гибель и не спасает. А у меня горечь во рту, и я вынужден не спасать. Разве можно равнять эти два случая!
— «Железное сердце» или «горечь во рту» — для журавля разницы нет: никто не спас. Святые мужи говорили: суди по делам, а не по мыслям. Пусть в душе тысячи помыслов, но если ни один не воплощен в поступок, что в них толку? Неужто всякий раз, как понадобится, мы вспоминаем слова мудрецов, а как не понадобится — отбрасываем прочь?
Се Ланъян покачнулся, будто сраженный ударом; он застыл без слов. Слова Юннин-хоу были слишком остры: впервые в жизни он увидел собственное внутреннее убожество, такое стыдное, что не выговорить, и такое темное, что не вынести. В прошлой жизни он знал, что Шэнь Чэнь и Вэнь Чжо творят такое, и не остановил их. Он сам себя обманывал, что раз он не участвовал, то остался чист. В этой жизни дело дошло до него самого, и он вновь нашел оправдание: «горечь во рту», поневоле. Но в глазах стороннего наблюдателя есть ли разница?
Вэнь Чжо невольно подумал: из чьих уст, как не из уст Юннин-хоу, этим словам и звучать. Удар, обрушенный на Се Ланъяна сегодня, был, пожалуй, тяжелее того, что он пережил в зале Цинлян. Он обернулся и с полуулыбкой произнес:
— Забавная притча. Хозяин — бесстыжий подлец, оттого и хладнокровен. Но Се-шилан преисполнен сострадания и, должно быть, намерен, как сказал Юннин-хоу, бросить камень и вспугнуть журавля?
Се Ланъян не смел поднять глаз. Вэнь Чжо шагнул ближе, и взгляд его был ледяным:
— Если бы вы, шилан-дажэнь, и вправду следовали велению сердца, то стали бы лучшим из честных мужей. Мне, главе академии, оставалось бы лишь посыпать голову пеплом. Полагаю, журавль еще в западне, и если вы заступитесь за него сейчас, время не упущено.
Се Ланъян отшатнулся и тихо прошептал:
— Ваньшань... я знаю, я во многом ошибался.
Но тут вдруг кто-то вскрикнул:
— Беда! Белые прорвались силой и сломали заслон черных!
— У Се Цяня черными худые ко-угрозы[1]; хотел укрепить внешнее влияние, но белые сыграли выпад и не дали черным укорениться!
— Се Цянь хотел рассечь белых и открыть второй фронт, но белые просто съели черных!
— Скверно! Се Цянь попался! Это удар на восток при наступлении на запад: белые врываются на правый фланг черных и разрушают владения!
— Се Цянь запаниковал! Он хочет бросить этот фланг и расширять низ, открывая новое поле боя. Теперь преимущество у белых!
Не прошло и получаса, а игра уже перевернулась. Наньпинский мастер был точно лишен чувств: проигрывая не унывал, выигрывая не горячился. А Се Цянь выглядел куда бледнее: пусть и старше на шесть лет, но куда менее хладнокровен, чем Му И.
— У школы Ши тоже плохо! Му Эр проводит встречный разрыв с Ши Цинцзю, и тому приходится отвлекаться — о полном окружении уже не может быть и речи!
— А школа Хэлянь и вовсе на краю гибели! Хэлянь Цяо завязал резню в углу, там уже такой клубок, что не распутать. Не надо ему было прошлым ходом играть верхнее кэима с навесом[2]!
Глядя, как одна за другой школы Се, Ши и Хэлянь погружаются в безнадежность, наследный принц и достойный князь теряли последний блеск в глазах. Погода делалась все мрачнее; после дождя холод пробирал до костей — совсем недобрый знак. Неужто и впрямь сегодня день бедствия для Великой Цянь? Оставалось лишь надеяться, что отец-государь проявит снисхождение, спустит дело на тормозах и не станет углубляться: здоровье у него слабое, может, и сил углубляться не хватит.
Но Шэнь Чжэн как раз и явился, чтобы разрушить эту зыбкую надежду. Он поднялся с постели, оделся как подобает и прямиком направился в зал Янсинь — приветствовать императора Шуньюаня, который, нахмурившись, смотрел на шахматную доску. Евнух Лю Цюань, завидев Шэнь Чжэна, идущего широким, решительным шагом, уже собрался поклониться, но принц ухватил его за плечо:
— Почтенный гунгун, выслушайте меня! У меня срочное известие к отцу-государю. Оно касается исхода сегодняшней игры! Отец-государь не может не выслушать! — лицо Шэнь Чжэна было мрачно, а тон до того настойчив, будто завтра Великая Цянь падет.
«...»
— Дянься, прошу, отпустите старого слугу, — беспомощно вздохнул Лю Цюань, — я сейчас же доложу.
Людям нужно душевное утешение, и император не исключение. Глядя, как положение на досках становится все хуже, император Шуньюань уже готов был усомниться в самой жизни: неужто великая Цянь, полная прославленных мастеров, и впрямь уступает трем так называемым южным дарованиям?
И тут ему докладывают, что есть срочное донесение, к тому же касающееся исхода игры. Сердце государя подскочило, и он едва не приподнялся с кресла.
— Пусть войдет.
Шэнь Чжэн, едва переступив порог зала Янсинь, увидел три доски, на которых партии уже дошли до середины. Молодой евнух как раз снимал с голубиной лапки бумажную полоску и, сверяясь с ней, ставил камни. Бросив взгляд на доски, Шэнь Чжэн сложил руки в приветствии, опустил голову и с лицом, исполненным глубокой скорби, заговорил:
— Отец-государь! Сын ваш, увидев сегодняшние партии, ужаснулся сердцем. Есть одно дело, о котором я больше не смею молчать!
Император Шуньюань нахмурился, всем телом подался вперед и с нетерпением спросил:
— Говори скорее! Что за дело, связанное с исходом игры?
Он даже забыл потребовать от Шэнь Чжэна соблюдения коленопреклоненного этикета. Шэнь Чжэн украдкой глянул на лицо императора и с притворным колебанием протянул:
— Дело это тянет за собой слишком многих... Боюсь, отец-государь не отважится выслушать...
Император Шуньюань уже начинал гневаться:
— Кого бы оно ни тянуло — говори!
Убедившись, что государь созрел, а любопытство подогрето до предела, Шэнь Чжэн указал на доски:
— Эти три партии я уже видел — точь-в-точь такие же — во дворце Наньпина!
— Что ты сказал?! — император изумленно вытаращил глаза.
— Не смею обманывать отца-государя. Те же партии и целая кипа шахматных трактатов. Наньпинские дворцовые евнухи день и ночь заучивали их наизусть. Я в те годы, будучи в Наньпине заложником, подавал им чай и случайно подглядел. Они же смотрели на меня как на пустое место и еще приговаривали: «С этими трактатами мы непременно одолеем Великую Цянь и сломим их воинский дух!» Дело касалось державы, я не посмел отнестись к нему небрежно, и тайно все запомнил. Поначалу не придал этому значения... но сегодня, в день последней битвы... кто бы мог подумать!
Шэнь Чжэн говорил с таким чувством, так взволнованно и ярко, что сердце императора Шуньюаня то взлетало, то падало, будто он слушал сказание. Евнух Лю Цюань незаметно перевел взгляд и впервые внимательно вгляделся в лицо вернувшегося ко двору пятого принца.
— Точь-в-точь... значит, мои цяньские мастера в тайном сговоре с Наньпином? Быть того не может! — император отказывался верить.
— Отец-государь, взгляните.
Шэнь Чжэн подошел к доскам, взял из рук евнуха камни и стал ставить ходы. Он давно вызубрил все три партии так, что мог воспроизвести их с закрытыми глазами, и теперь камни так и летали, точно он решал кроссворд. Причем он играл не одну за другой, а все три одновременно. Император Шуньюань остолбенел: тот ставил камни быстрее, чем ел рис. Ни малейшего сомнения, что это рождено не сиюминутной выдумкой.
В этот миг в окно один за другим влетели голуби. Молодой евнух торопливо развернул полоски и стал зачитывать:
— Белые 71: центр — выпад. Черные 72: низ — точка. Белые 73: низ — склейка...
С каждым прочитанным ходом он читал все изумленнее и все испуганнее, и, если бы не долг службы, он предпочел бы выколоть себе глаза, лишь бы не знать этой придворной грязи. Евнух Лю Цюань, глядя на доски, тихо проронил:
— Государь, все сходится.
Императору и не нужно было его слов: он и сам видел, что вести из-за ворот Хуэйян совпадали с ходами Шэнь Чжэна до единого. Шэнь Чжэн вытер легкую испарину с рук, отступил в сторону и предоставил сцену государю. Все три партии шли к победе Наньпина. Лицо императора Шуньюаня темнело все больше, и гнев в его груди готов был прорвать макушку. Из всех зол государь больше всего ненавидит быть одураченным подданными, а тут, похоже, дурачил его далеко не один человек.
В то же самое время Гу Вэйчжи в экипаже мчался к башне Дун на улице Гуань. В павильоне уже яблоку негде было упасть: на кону стояла честь цяньских мастеров, и почти вся столица, кто хоть что-то смыслил в игре, набилась в четыре павильона. С того самого дня, как южане нагло вступили в столицу, народ кипел от злости и ждал, что цяньские мастера как следует проучат их и покажут, где небо, а где земля. Но теперь выходило, что небеса и земли как раз показывали самой Великой Цянь.
— Бездарь! — выкрикнул кто-то.
— Верно! Да я бы сам сыграл лучше Се Цяня!
— Растерять все преимущество первого хода — да это просто позор!
— Ши Цинцзю что, околдовали? Или южные черти свели его с ума?
— Ха! Хэлянь Цяо играет и того хуже! Что за мусор нынче в восьми школах?
— А все потому, что растят не настоящие таланты, а свою семейную гвардию! Вот и плоды!
— Деньги назад!
— Если сегодня проиграют, эти трое должны расшибить головы о столб, чтобы смыть позор!
...
Гу Вэйчжи, спотыкаясь, пробирался сквозь толпу к середине зала:
— Господа! Господа! Я — Гу Вэйчжи, помощник главы округа Бо! Прибыл в столицу на Весенний турнир и остановился в гостевом дворце Цинхуа!
Он кланялся на все стороны, размахивая тремя листами бумаги, на которых тушью были нарисованы полные шахматные партии.
— Глядя, как южане берут верх одну за другой, я не мог стерпеть и под предлогом стал прохаживаться мимо их дверей, и случайно обнаружил эти три партии! Они показались мне необычайно тонкими, и я запомнил их. А сегодня, увидев финальные бои у ворот Хуэйян, я понял: они совпадают до последнего хода! В ужасе я выкрал эти листы и прямиком помчался в башню Дунлоу! Прошу, взгляните! Господа, взгляните же!
Гу Вэйчжи кричал до хрипоты, боясь, что кто-то не услышит, а затем, забыв о всяком приличии, взобрался на стол и высоко поднял бумаги, показывая всем. Управляющий башни Дун, отлично понимавший толк в горячих новостях, велел немедленно повесить листы рядом с главной доской, чтобы каждый мог сравнить.
Дело шло с необычайной легкостью: никто и не думал останавливать Гу Вэйчжи, потому что в глубине души цяньцы и сами предпочитали верить, что Весенний турнир прогнил изнутри.
Вскоре из-за ворот Хуэйян уже беспрерывно неслись доклады о новых ходах:
— Черные 74: верх — ханэ. Белые 75: верх — склейка...
— Белые 78: лево — обратное ханэ. Черные 79: лево — склейка. Белые 80: центр — точка. Черные 81: центр — склейка...
— Конец партии на 96-м ходу. Молодой господин Се Цянь черными набрал сто восемьдесят одно очко территории, Му И белыми — сто восемьдесят два. С учетом коми за первый ход — победа белых.
Все, что выкрикивали слуги, до капли совпадало с партией, записанной у Гу Вэйчжи!
— Точь-в-точь! До последнего хода!
— С каких это пор на Весеннем турнире начали подтасовывать игры?
— Лучше спросите, кто помог наньпинцам выиграть!
— При дворе предатели, сговариваются с иноземным врагом! Патрульные цензоры здесь? Мы требуем доложить двору!
— До чего смешно и до чего горько! Если бы господин Гу не раскрыл южный заговор, наша Великая Цянь потеряла бы всякое лицо!
— Вот именно: восемь школ в сговоре с Наньпином — наша Цянь уже опозорена!
...
Проиграли.
Се Цянь и его товарищи без сил рухнули на стулья, глядя остекленевшими глазами в пустоту. Они бились из последних сил, но что бы ни придумывали, как бы ни меняли приемы — противник читал их насквозь. Казалось, секреты школы Се для наньпинского мастера были прозрачнее стекла. Се Цянь чувствовал, будто огромная невидимая ладонь накрыла его, превратив в сверчка в клетке, и сколько ни бейся, из предначертанной ловушки не вырвешься. То же самое испытывал и Ши Цинцзю: все глубины школы Ши враг видел до донышка, каждый его ход становился посмешищем, и от этого удушающего бессилия перехватывало дыхание.
Гун Чжиюань протяжно вздохнул и медленно закрыл глаза. Случилось то, чего он боялся больше всего. Столичная толпа воочию наблюдала поражение Цянь; во дворце, надо думать, уже тоже все знали. Император наверняка рвал и метал, и скоро передадут устный указ — всем явиться пред государевы очи и объяснить случившееся. Это был последний шанс; нужно было срочно придумать безупречный план, чтобы спасти всех. Но в такой час — легко ли? Не был он, Гун Чжиюань, небожителем.
Наследный принц потерянно обернулся к нему, по привычке ища защиты:
— Шоуфу-дажэнь, это... это же...
Гун Чжиюань лишь устало махнул рукой:
— Дянься, без паники. Дайте этому чэню еще подумать. Еще подумать.
Шэнь Чэнь, стоя в толпе, разыгрывал на лице досаду и тревогу:
— Как такое возможно? Наша Цянь полна мастеров! Я знаю мастерство Се Цяня и Ши Цинцзю… здесь явно что-то нечисто! Быть может, они сегодня нездоровы?
Он хватал за рукава чиновников школ Се и Ши, будто в панике ища хоть какого-то утешения:
— Се-дажэнь, Ши-дажэнь, скажите же, может, они простудились и оттого сыграли не в полную силу?
Те лишь опускали головы, сгорая от стыда:
— Младшие нашей ветви бездарны. Мы не оправдали надежд дянься и подданных Цянь.
Глаза Шэнь Чэня покраснели, будто от глубокого потрясения:
— Я не верю! Как трое южан могли одолеть лучших из восьми школ? Здесь что-то не так, пусть господа скорее все разузнают!
Утирая притворные слезы рукавом, он метнул короткий взгляд в сторону Се Ланъяна и на мгновение задержал на нем глаза. Се Ланъян остро уловил этот взгляд. В душе он уже все понял: больше тянуть нельзя.
Почему же он, зная, как бессердечен и жесток Шэнь Чэнь, все равно выбрал его? Неужто и впрямь потому, что Шэнь Чэнь выдвигал честных ученых, подавлял родичей императрицы и мог стать просвещенным монархом? Быть может, он и сам был не так уж чист, как о себе думал. Шэнь Чэнь приходился ему свояком и хоть и держал его этим на крючке, но беда и удача ходят рука об руку: именно благодаря этому родству он и занял кресло первого советника, именно благодаря ему услышал слова Шэнь Чэня: «На тебя моя надежда — осветить собою всю державу». Он жаждал великих деяний, жаждал осуществить свои устремления, жаждал остаться в анналах, стать великим сановником на века. И эту мечту мог осуществить для него лишь Шэнь Чэнь.
Се Ланъян двинулся к Гун Чжиюаню. Ноги его налились свинцом в тысячу цзиней, и каждый шаг все глубже втаптывал в землю его совесть. Наконец он приблизился к учителю. Он знал: Вэнь Чжо сейчас смотрит на него, смотрит, как он идет той же дорогой, что и сам Вэнь Чжо когда-то, и как ему приходится проглатывать все те высокомерные обвинения. Отныне смерть пятого принца будет связана не с Вэнь Чжо, а с ним, Се Ланъяном. И он больше не посмеет ткнуть пальцем и сказать, что вина на Вэнь Чжо, и уж тем более не будет иметь никакого права требовать от Вэнь Чжо смыть грехи.
Склонив голову, он легонько тронул Гун Чжиюаня за локоть. Горло будто забило ватой, и голос прозвучал с трудом:
— Лаоши, позвольте отойти на пару слов.
Гун Чжиюань открыл глаза, увидел, что это Се Ланъян, и сдержал нетерпение, проследовав с ним в угол.
— Хэнцзэ, в чем дело?
Се Ланъян будто вылетел из тела: вместо него говорила пустая оболочка, и голос звучал спокойно, почти жестоко:
— Шэнь Чжэн может быть подставлен.
Зрачки Гун Чжиюаня мгновенно сузились. Точно молния пронзила кромешный мрак: он вдруг увидел путь к спасению. Его потрясло, как точно зять просчитал положение, как глубоко проник в мысли императора, но больше всего — как молниеносно, в такой короткий срок, нашел этот опаснейший ход, спасающий всех из восьми школ. Он невольно переоценил своего зятя: похоже, все это время он недооценивал его стратегические способности. Но сейчас было не до раздумий. Стиснув руку Се Ланъяна, он с чувством проговорил:
— Хэнцзэ, когда все закончится, придешь ко мне.
Он решил официально ввести Се Ланъяна в лагерь наследного принца. В будущем советы такого человека, несомненно, помогут принцу подняться еще выше.
Затем Гун Чжиюань оттащил в сторону Бу Чжанъи. Дело зашло так далеко, что оставалось лишь перековать мечи и свести показания к единому знаменателю. Только так можно было избежать обоюдного разгрома. Бу Чжанъи, выслушав план Гун Чжиюаня, несколько раз менялся в лице и наконец с заметным сомнением медленно кивнул.
Не успели они договорить, как прибыл устный указ императора: всем сановникам, находившимся у ворот Хуэйян, а также Се Цяню, Ши Цинцзю и Хэлянь Цяо немедленно явиться во дворец. Чиновники бросились кто в паланкины, кто на коней и во весь опор помчались к длинной дворцовой улице. По пути им пришлось миновать улицу Гуань, где царил полный хаос: народ кипел, а в башне Дун стоял такой гвалт, что все уже охрипли и багровели лицами, а брань не стихала. Гун Чжиюаню было недосуг вглядываться; он лишь подумал, что простой люд ведет себя чересчур грубо из-за какой-то проигранной партии. Задернув занавеску паланкина, он раздраженно бросил:
— Быстрее!
Небо по-прежнему не разъяснивалось и не темнело, заливая длинную улицу глубокой серостью. Поднявшийся ветер кружил лепестки персика, и они, ударяя в лицо, непривычно больно хлестали.
Во дворце стояла такая могильная тишина, что перехватывало горло. Дворцовая стража с обнаженными клинками выстроилась перед залом, а лучники с алыми повязками на лицах замерли вдоль длинной лестницы. Император Шуньюань восседал в полном облачении; из-под ярусов яшмовых бус его взгляд струился ледяным холодом и сочился жаждой смерти.
В рукаве Вэнь Чжо была зажата шахматная фигура, и он уже успел согреть ее. Перед самым входом в зал он заметил, как глава Управления по приему докладов из школы Се с подкосившимися ногами рухнул на колени перед императором, и слезы хлынули дождем:
— Школа Се обманула высокое доверие хуаншана! Этот чэнь и десятью тысячами смертей не искупит вины! Но есть одно дело, о котором я не могу не доложить! В сегодняшних партиях трое южан знали трактаты нашей школы Се как свои пять пальцев. Даже несколько тайных приемов, что никогда не разглашались, они все до одного обошли! Ваш слуга всерьез подозревает, что кто-то тайно выдал наши шахматные секреты!
Бу Чжанъи бросил взгляд на Ши Юаня из Далисы, и тот, мгновенно поняв, тоже опустился на колени:
— Этот чэнь разделяет это подозрение! Когда Му И играл против Се Цяня, он применял приемы нашей школы Ши… я подозреваю, что наши трактаты тоже похищены!
Люди школы Хэлянь, видя, куда дует ветер, один за другим повалились на колени:
— Мы видели то же самое! Умоляем хуаншана провести расследование!
Сановники уже почти все собрались, и несколько шахматных мастеров, дрожа всем телом, стояли на коленях перед троном. Евнух Лю Цюань, бросив взгляд вдоль длинной улицы и убедившись, что больше никто не идет, обернулся и с улыбкой спросил:
— Отчего же чжанъюань еще не вошел?
Вэнь Чжо, зажав двумя пальцами камень, легонько постукивал им по бедру и рассеянно ответил:
— Не к спеху.
Лю Цюань, не сказав больше ни слова, лишь предупредил: «Берегитесь ветра, дажэнь», — и бесшумно скрылся в зале.
Гун Чжиюань медленно поднял голову и выступил вперед:
— Хуаншан, утечка шахматных трактатов восьми школ и впрямь потрясает. Но Наньпин отделен от нас горами и водами… как же они смогли заполучить столь тайные сведения?
Еще не установив истины, он уже предопределил суть дела. Бу Чжанъи, видя, что Гун Чжиюань взял слово, тоже вышел вперед:
— Хуаншан! Никто из учеников восьми школ, участвовавших в турнире, не бывал в Наньпине и знать не знает тамошних людей: никакой возможности утечки! Ваш слуга смиренно осмеливается спросить: отчего же пятый принц сегодня так и не явился к воротам Хуэйян наблюдать за игрой?
При этих словах все прочие лицемерные ученики восьми школ наперебой загомонили:
— Верно! Все эти дни пятого принца нигде не было видно!
— Пятый принц провел в Наньпине десять лет — должно быть, он знает южан лучше всех!
— Неужто... это было бы чересчур чудовищно!
— Пятый принц вернулся в столицу уже больше месяца, и у него, по логике, была возможность добыть тайные приемы восьми школ!
— И он, и наньпинский посланник жили в гостевом дворце… им было куда удобнее поддерживать связь!
— Но зачем ему это?
— Может, Наньпин хорошо с ним обходился? Может, он затаил обиду на нашу Цянь? Может, южане просто посулили ему что-то... ох, страшно даже гадать!
Все эти господа, перебивая друг друга, вмиг разгадали и мотив, и способ, и возможность: все сошлось, и вышло стройно и убедительно.
Шэнь Чэнь, скрывая бешеное ликование в душе, терпеливо ждал, когда император Шуньюань разразится громом и отправит Шэнь Чжэна в Далисы на строжайший допрос. Но прошла минута… но император не проронил ни слова. Прошла четверть часа — он по-прежнему молчал. Старческий, мрачный, хищный взгляд императора медленно скользил по сановникам, и в зрачках его разливалась ледяная пустота. Шэнь Чэнь нечаянно встретился с ним глазами, и ледяной холод вмиг прострелил его от пят до макушки, и он невольно содрогнулся.
Вэнь Чжо, опустив глаза, замер; его пальцы разжались, и черный камень выскользнул. С тонким звоном он ударился о мрамор, и, подскакивая на гладких ступенях, со стуком покатился вниз. Через несколько секунд камень растерял остатки тепла и был беззвучно поглощен хмурым небом.
Вэнь Чжо шагнул в зал Уин. И в тот же миг ледяной голос императора Шуньюаня прорезал воздух:
— Всех до единого людей восьми школ, находящихся при дворе, — под стражу и в Далисы для дознания!
Лица Шэнь Чэня и Се Ланъяна в один миг исказились, и они застыли в немом потрясении.
Нравится глава? Ставь ❤️
[1] Ко-угроза (劫材) — в игре вэйци камень или группа камней, которые можно использовать как разменную угрозу в борьбе за ко (повторяющуюся позицию); «худые ко-угрозы» — слабые, неэффективные угрозы.
[2] Кэима (小飛) — в игре го: ход «малое кэима», прыжок через одно пересечение по диагонали; базовый прием для развития позиции и соединения камней.
http://bllate.org/book/17970/1735856
