Ван Юэ вошел в квартиру как раз в этот самый момент.
Е Хун к тому времени уже закончила возиться у плиты. Выставив готовые блюда на стол, она громко позвала Ван Хуэй ужинать.
Е Цинъян, которого никто, разумеется, не приглашал, преспокойно подошел к обеденному столу, выбрал себе самое выгодное место и уселся на стул.
Е Хун тут же взвилась от ярости:
— У тебя еще хватает наглости за стол садиться?! А ну катись отсюда!
Но Е Цинъян и не думал уходить.
— Я вообще-то тоже член этой семьи, — парировал он.
— Ты ворюга мелкий!
— Ничего я не воровал. Я оставил сестре записку!
— И что же ты там написал?! — при одном воспоминании об этом Е Хун начинала закипать. — «Я так проголодался, уверен, сестрица, ты не пожалеешь для меня этих снеков, спасибо».
Е Хун презрительно фыркнула:
— Твоя сестра ни за что на свете не разрешила бы тебе их трогать!
— Но я ведь был так голоден, — с несчастным видом протянул Е Цинъян, напустив на себя обиженный вид. — Тетушка, вы каждый день лишаете меня еды, денег вообще не даете. А я, между прочим, еще несовершеннолетний ребенок. Меня даже на работу никуда не берут. Вот и приходится перебиваться снеками сестры, чтобы хоть как-то выжить. Я ведь тоже этого не хотел.
Он разыграл эту сцену как по нотам, даже пустил слезу в голосе:
— Я ведь твой единственный племянник! Тетушка, как у тебя только сердце не болит?! Я постоянно недоедаю, хожу в обносках, сплю черт знает где… Тетушка, ты так со мной обходишься, у тебя совесть вообще есть?!
— Тьфу на тебя! — рявкнула Е Хун. — Е Цинъян, я тебе вот что скажу: если бы не моя великая доброта, если бы я не приютила тебя, ты бы сейчас вообще на улице бомжевал. Я только из жалости, памятуя о том, что ты мой племянник, до сих пор не выставила тебя за дверь!
— Но это же мой дом, — с глубокой скорбью в голосе произнес Е Цинъян. — Тетушка, разве вы с семьей переехали сюда не для того, чтобы лучше заботиться обо мне?
Е Хун издевательски расхохоталась:
— Кто тебе сказал, что это твой дом? Теперь это наш дом! И фамилия у этого дома — Ван, а вовсе не Е! И вообще, я что, мало о тебе забочусь? Ты до сих пор крышу над головой имеешь! Да ты живешь в сто раз лучше и счастливее тех беспризорников, которые на улице побираются!
— Но это же не значит, что можно каждый день меня колотить, мешать с грязью и морить голодом.
— А бьют тебя исключительно за дело! Родился тварью неблагодарной — то яйца с ветчиной без спросу утащит, то у сестры сворует. Как только земля таких бесстыжих носит! Весь в папашу своего пошел. Мой братец умудрился вырастить сына-воришку! Я как вспомню об этом, мне снова хочется тебе всыпать!
С этими словами Е Хун уперлась одной рукой в стол, а вторую с занесенным кулаком потянула в его сторону, пытаясь достать парня через разделяющее их пространство.
Глядя на её короткие пухлые ручки, Е Цинъяну было даже лень подниматься со стула. Он просто слегка отклонился назад, уворачиваясь от выпада, и попутно незаметно нажал кнопку остановки записи на телефоне.
Отлично. Показания Е Хун тоже успешно зафиксированы.
Ван Хуэй — беременная, Е Хун — женщина, да к тому же его родная тетка. В глазах общества эти две особы из всего их змеиного семейства имели больше всего шансов получить жалость и поддержку. Но теперь у него на руках были неопровержимые аудио доказательства того, как именно эти «жертвы» измывались над ним. Если в будущем кто-то попытается встать на их сторону или защитить, он просто включит эти записи.
И разотрет их в порошок.
В конце концов, он всего лишь несчастный школьник, сирота, обделенный родительской любовью и терпящий жестокие издевательства со стороны опекунов. Все карты были у него на руках, оставалось только дождаться своего восемнадцатилетия. Свидетели, вещественные доказательства, а теперь еще и этот сочный компромат — семейка Е Хун уже никогда в жизни не отмоется от этого позора.
Е Цинъян мгновенно сбросил маску несчастной жертвы, безмятежно улыбнулся и миролюбиво произнес:
— Ладно, тетушка, хорош махать руками, давайте лучше поедим.
Сидевший до этого молча Ван Юэ наконец решил вставить свои пять копеек и подал голос:
— Ладно тебе, Сяо Хун, успокойся. Иди позови Сяо Хуэй к столу. Ян-ян вон уже сколько дней нормально не ел, пускай хоть сегодня поужинает человеческой едой.
— Тогда посуду за всеми мыть будет он! — высокомерно задрав подбородок, выставила условие Е Хун.
Е Цинъян невозмутимо кивнул:
— Без проблем.
Е Хун торжествующе ухмыльнулась, напоминая собой старую наседку, которая только что выиграла главный бой в своей жизни, и, забавно переставляя ноги, направилась к комнате Ван Хуэй.
Едва завидев мать, Ван Хуэй тут же вспомнила утренние побои и вечернее падение на балконе, поэтому без лишних церемоний принялась орать на нее. Е Хун, помня о беременности дочери, не смела повышать на нее голос, а потому лишь лебезила и пыталась задобрить её ласковым тоном.
Слушая эту милую грызню в соседней комнате, Е Цинъян уплетал рис за обе щеки — еда казалась ему вкусной как никогда.
Наконец Ван Хуэй соизволила выйти из своей берлоги, и все четверо уселись за стол. Е Хун успела проглотить всего пару ложек, как вдруг осеклась, словно вспомнила о чем-то важном, замерла и подозрительно оглядела присутствующих:
— Кстати, кто-нибудь из вас видел мои серьги в последнее время? У меня одна пропала.
Е Цинъян, не поднимая головы, продолжал мирно жевать.
Ван Хуэй даже бровью не повела, проигнорировав вопрос.
И только Ван Юэ отозвался:
— Не видел. Ты же вроде сама свои побрякушки куда-то прятала? С чего бы им пропадать.
— Да откуда я знаю! — Она резко перевела тяжелый взгляд на племянника. — Е Цинъян, сознавайся, это ты ее спер?
Лицо Е Цинъяна мгновенно выразило крайнюю степень изумления и праведного негодования:
— Да я даже примерно не помню, как выглядят твои серьги!
Е Хун, привыкшая к тому, что парень обычно забит и неразговорчив, решила, что раз в последние дни он хоть и буянил, но в содеянном всегда сознавался сразу, то и сейчас врать бы не стал. Подозрения с него были сняты.
Тогда она вкрадчивым голосом обратилась к дочери:
— Хуэй-хуэй, может, ты видела?
Ван Хуэй с грохотом «па» опустила пиалу на стол и яростно огрызнулась:
— Ты на что намекаешь вообще?! Хочешь сказать, это я у тебя серьгу стащила?! Больно надо! У меня что, своих украшений нет? Со своей вечной куриной памятью вечно разбрасываешь вещи где попало, а потом еще смеешь меня допрашивать!
Дочь поливает мать грязью — зрелище, мягко говоря, не самое высокоморальное, но Е Цинъяну безумно нравилось.
Е Хун, получив такой жесткий отпор при муже и племяннике, почувствовала, как теряет лицо. Ей стало жутко не по себе, и она обиженно протянула:
— Да как ты разговариваешь с матерью?! Я тебя просто спросила, ничего такого не имела в виду, а ты на меня сразу со всеми собаками набросилась. Я твоя мать, в конце концов, неужели я не имею права даже вопрос задать?
— Имеешь, конечно! Может, ты тогда еще и у моего сына спросишь? Давай, поинтересуйся, не твой ли будущий внук её стянул!
Ван Хуэй демонстративно ткнула пальцем в свой округлившийся живот:
— Ну давай, спроси его! Проверь, может, он её украл и спрятал прямо у меня в утробе?!
Е Цинъян едва сдержался, чтобы не заржать в голос. Вот это я понимаю — битва жабы и гадюки! Грызитесь, милые, да погромче, устройте шоу!
Е Хун, очевидно, совершенно не знала, как бороться с этим коронным аргументом дочери в виде беременности, поэтому была вынуждена позорно свернуть знамена и замолчать, пытаясь судорожно вспомнить, где же она могла выронить украшение.
Откуда ей было знать, что её драгоценная серьга по её же собственной милости уже давно была сметена веником в совок, перекочевала в карман Е Цинъяна и успешно превратилась в хрустящие купюры.
---
После ужина Е Цинъян, как и обещал, отправился к раковине. Е Хун коршуном застыла у дверей кухни, контролируя каждый его шаг:
— Тщательно три! Чтобы до блеска всё вымыл!
Е Цинъян взял одну из пиал, сунул её под струю воды из-под крана и потянулся за моющим средством.
Е Хун тут же истошно завопила:
— Куда столько льешь, переведешь добро! Не смей...
Договорить она не успела. Раздался оглушительный звон «па» — пиала благополучно выскользнула из рук Е Цинъяна, встретилась с кафельным полом и разлетелась на несколько идеальных осколков. Посуда бьется — к счастью, как говорится.
Е Цинъян с неподдельным ужасом уставился на черепки под ногами, а затем резко обернулся к тетке, переходя в атаку первым:
— Тетушка! Ну нельзя же так внезапно и громко орать над ухом! Вы меня до смерти напугали! Вот видите — из-за вас вещь разбилась!
Е Хун: ……
Она глубоко вздохнула, пытаясь сдержать подступающий гнев:
— Ты сделал это нарочно.
Е Цинъян выглядел глубоко оскорбленным до глубины души, словно его подвергли самым незаслуженным гонениям:
— Ах так?! Раз вы мне не верите, я вообще ничего мыть не буду. Сами мойте!
— А ну стоять! Мой давай, а я буду стоять здесь и лично следить за каждым движением!
Е Хун сделала шаг вперед, заходя в кухню.
Е Цинъяну ничего не оставалось, кроме как с глубоко обиженным видом взять следующую пиалу. Е Хун тем временем вооружилась веником и принялась сметать осколки первой жертвы в мусорное ведро. Однако стоило ей закончить, как по кухне снова разнесся звонкий хлопок «па» — Е Цинъян «случайно» упустил вторую тарелку.
Е Хун: ……
Она буквально заскрежетала зубами от ярости.
Глаза Е Цинъяна мгновенно наполнились горькими слезами:
— Тетушка, ты просто не знаешь всей правды… Я сегодня на учебе сильно повредил запястье. Я не хотел тебя расстраивать и волновать, поэтому промолчал. Но у меня рука совсем не держит, сустав жутко ноет, поэтому посуда одна за другой из рук и валится. Я же знаю, как ты любишь меня и как дорожишь этими тарелками. Может… ты всё-таки сама помоешь, а?
В подтверждение своих слов он жалобно вытянул вперед руку, демонстрируя запястье, на котором красовался свежий бактерицидный пластырь:
— Вот, сама посмотри.
Е Хун от этой картины едва не захлебнулась собственной желчью:
— Да кто поверит в этот бред?!
— Это чистая правда!
Е Хун, потеряв остатки самообладания, замахнулась на него веником. Е Цинъян, разумеется, тут же бросился уворачиваться и в пылу «панического» бегства как бы невзначай задел локтем целую стопку аккуратно сложенных тарелок и блюдец.
«С треском и звоном», осколки белого фарфора взлетели и упали, создав прекрасную и живую картину.
У Е Хун перед глазами буквально поплыли темные круги, она едва не грохнулась в обморок от такой неописуемой наглости.
На шум грандиозного погрома в кухню примчался Ван Юэ. Увидев, что разъяренная жена с веником наперевес пытается прибить племянника, он поспешил перехватить её руку:
— Ладно тебе, Сяо Хун, завязывай. Ты сейчас в угаре еще чего-нибудь расколотишь, сама же потом локти кусать будешь.
— Да ты посмотри, что этот паразит устроил! — Е Хун было невероятно обидно, у нее от злости аж слезы на глаза навернулись. — Все тарелки, все блюда вдребезги! Он же это специально, чтобы меня со свету сжить!
Е Цинъян ушел в глухую несознанку:
— Я не виноват, я честно не хотел! Сначала у меня просто руки не держали, а потом тетушка на меня с оружием набросилась. Я просто защищал свою жизнь и случайно задел стопку, я этого не желал!
— Врешь, ты всё сделал намеренно! Господи, за что мне это наказание, ты из меня все соки выпил! Ты что, успокоишься только тогда, когда в гроб меня загонишь?!
«Ой, надо же, а тетка-то у меня экстрасенс, прямо в яблочко попала!» — мысленно ухмыльнулся парень.
— Вовсе нет, — вслух продолжал нагло играть свою роль Е Цинъян.
Ван Юэ недовольно зыркнул на парня и строго выговорил:
— Ладно, марш к себе в комнату. Ты в последние дни вообще от рук отбился, ведешь себя отвратительно. Твоя тетя, может, порой и перегибает палку с дисциплиной, но она делает это исключительно ради твоего же блага! Ты должен ценить её заботу и быть благодарным за то, что для тебя делают.
Е Цинъян от этих слов едва прыснул со смеху. Как там говорится? Два сапога пара, муж и жена — одна сатана. У этого Ван Юэ еще поворачивается язык заикаться о какой-то там «благодарности»? Он вообще не забыл, в чьей квартире его задница сейчас находится в тепле и уюте? Настолько мерзкий и лицемерный тип, что аж тошнить начинает.
Е Цинъяну надоело тратить на них свое время и продолжать этот цирк. Он демонстративно развернулся, зашел в ванную, не торопясь вымыл руки, после чего с самым хозяйским видом развалился на диване в гостиной и принялся не спеша чистить мандарин.
Ван Юэ недовольно нахмурился, но решил, что сейчас важнее успокоить свою бьющуюся в истерике благоверную. Вот только никакие слова утешения не могли склеить разбитую в пух и прах кухонную утварь.
Е Хун, утирая злые слезы, принялась ползать по полу и собирать черепки. Чем дольше она убиралась, тем сильнее её душила обида. Ей безумно хотелось прямо сейчас взять топор и искромсать Е Цинъяна на мелкие кусочки.
За какие такие грехи ей достался этот ходячий кошмар, этот должник из прошлой жизни? Её братец со своей женушкой благополучно отправились на тот свет, так почему они не прихватили с собой это отродье?! Оставили его на её шею, разве это не издевательство над ней?! Слезы у Е Хун хлынули с новой силой.
Между тем Ван Юэ, свято веря в то, что он является мудрым главой семейства и образцом благородства, решил провести с племянником воспитательную беседу. Он подсел к Е Цинъяну на диван и, наблюдая за тем, как тот долька за долькой уминает мандарин, нравоучительно произнес:
— Прекрати постоянно огрызаться и дерзить своей тете. Она ради этой семьи всю душу отдает, ей приходится невероятно тяжело. Тебе пора бы уже за ум взяться и проявить хоть каплю уважения.
Е Цинъян меланхолично отозвался:
— Ага.
— Я прекрасно понимаю, что у подростков в твоем возрасте начинается переходный период и бунтарство. Вот только у тебя сейчас нет за душой ни гроша, чтобы позволить себе такие капризы. Так что сиди тихо, будь паинькой и перестань доводить тетку до белого каления.
— Ага.
— И еще — твоя успеваемость в школе оставляет желать лучшего. Если так пойдет и дальше, то после выпускных экзаменов, когда ты провалишь поступление в вуз, тебе прямая дорога на завод, работать. К тому моменту ты уже станешь совершеннолетним, и мы с твоей тетей больше не намерены оплачивать твое обучение и содержать тебя.
Е Цинъян плавно повернул к нему голову и с интересом спросил:
— Дядя, если мне не изменяет память, администрация школы полностью освободила меня от оплаты за обучение, разве нет?
После гибели родителей оригинального владельца тела Е Хун, задушенная собственной жадностью, несколько раз бегала в школу и устраивала там грандиозные показательные истерики.
Она со слезами на глазах расписывала, какой несчастный у нее племянник, круглый сирота, денег в доме нет, платить за учебу нечем, и если школа не пойдет навстречу, парню придется бросить учебу. Руководство Первой старшей школы проявило сострадание и полностью отменило для «Е Цинъяна» плату за обучение, благодаря чему тот смог продолжить грызть гранит науки.
Услышав это, Ван Юэ недовольно поморщился:
— Так это твоя тетя своими слезами и кровью выбила для тебя эту льготу! Ты должен быть ей по гроб жизни благодарен за это!
«Иди к черту!» — мысленно выругался Е Цинъян.
Вспоминая, какой ранимой и хрупкой была психика прежнего владельца тела, этот ублюдок со своей женушкой сознательно притащили ребенка к директору и учителям, заставив его прилюдно признать, что его родители мертвы, денег нет, и заставили умолять о помощи.
Неудивительно, что парень вырос замкнутым, закомплексованным и забитым мизантропом. Вы же его сами до этого состояния и довели!
— Дядя, раз уж мы заговорили о содержании… Может, дашь мне немного денег? Ты мне карманные расходы на этот месяц так до сих пор и не выделил, — перевел тему Е Цинъян.
— Ты школьник! Зачем школьнику вообще деньги на карманные расходы?
— В смысле зачем? Школьники, по-вашему, святым духом питаются? Дома меня завтраком не кормят, обед мне никто с собой не готовит, да и с ужином мне частенько приходится пролетать. А я, между прочим, сейчас нахожусь в фазе активного роста, у меня организм формируется, я есть хочу постоянно как не в себя!
Заметив, как Ван Юэ нахмурился, Е Цинъян намеренно сгустил краски:
— Знаешь, дядя, вчера я был настолько голоден, что у меня уже в глазах темнело. В итоге мне пришлось доедать объедки за старостой нашего класса. Староста, конечно, сильно удивился и начал расспрашивать, в чем дело. Он спросил, что случилось, и мне пришлось сказать им, что вы с моей тётей не кормите меня. Потом староста спросил, почему я живу с тётей и дядей, и я рассказал ему о своей семье.
— И знаешь, у старосты после моих слов такой странный взгляд стал… Он посмотрел на меня с такой жалостью и сказал, что если через пару дней ситуация не изменится, он обо всем доложит нашему классному руководителю, а также расскажет своим родителям. Кстати, дядя, ты же знаешь, что в одиннадцатом классе у нас было перераспределение по направлениям? Так вот, у нашего нового старосты родители — весьма влиятельные люди. Отец, кажется, крупная шишка в полиции, а мать — известный адвокат. Короче, очень солидные и уважаемые профессии.
Ван Юэ: ……
— Впредь держи язык за зубами и не смей выносить сор из избы, — строго отчитал его Ван Юэ. — В твоей школе учится полно детей из обеспеченных семей. Наше финансовое положение сейчас оставляет желать лучшего, и если ты будешь трепать языком направо и налево, над тобой просто будут потешаться.
— Всё в порядке, мне всё равно. Бедность — это же не моя вина. Вот когда мои папа с мамой были живы, наша семья считалась вполне себе крепким средним классом, верно, дядя?
— Ключевое слово — «были». Сейчас твои родители мертвы.
Е Цинъян тонко улыбнулся, его красивые миндалевидные глаза сузились, а во взгляде промелькнула едва уловимая насмешка:
— Знаешь, дядя, как говорится: «Некоторые люди умерли, но они до сих пор живы; а некоторые до сих пор живут, хотя на самом деле уже давно мертвы».
Ван Юэ: ……
Е Цинъян совершенно невозмутимо отправил в рот последнюю дольку мандарина:
— Мы это буквально сегодня на уроке литературы проходили. Очень глубокая мысль, согласен?
Ван Юэ отчетливо почувствовал, что этот мелкий щенок сейчас откровенно глумится над ним, используя аллегории и скрытые оскорбления. Однако лицо Е Цинъяна в этот момент выражало такую ангельскую чистоту и наивность, словно он действительно просто процитировал классика, чтобы подчеркнуть, что память о родителях навсегда останется в его сердце.
Глядя на это миловидное, безобидное лицо племянника, Ван Юэ поймал себя на мысли, что этот ребенок начинает вызывать у него нешуточное раздражение. Он резко поднялся с дивана, намереваясь уйти, но Е Цинъян мертвой хваткой вцепился в край его домашней куртки:
— Дядя, ты мне деньги-то так и не дал. Если ты сейчас их не дашь, мне завтра снова придется идти к старосте и побираться его объедками.
Ван Юэ было абсолютно плевать, будет этот щенок питаться отбросами или нет, но вот перспектива того, что их грязное белье станет достоянием общественности и дойдет до ушей полиции и адвокатов, его совершенно не радовала.
Родители Е Цинъяна мертвы, что этот нищий сирота вообще может сделать? Да он дышит-то только благодаря их великой милости и заботе! Они и так относятся к нему лучше некуда! Вот только посторонние люди, не знающие всех деталей, могут напридумывать бог весть что и начать косо смотреть на их порядочную семью.
Он нехотя залез в карман, выудил оттуда две купюры по сто юаней и швырнул парню:
— На, держи. И чтобы больше я не слышал о том, что ты клянчишь еду у чужих людей. И рот свой держи на замке.
— Эй, но двухсот юаней мало, — Е Цинъян ловко перехватил банкноты. — Две сотни на целый месяц — не хватит.
— А ты скромнее будь и учись экономить! — прикрикнул Ван Юэ.
Е Цинъян тяжело вздохнул:
— Дядя, ну ты же сам прекрасно знаешь наши цены. В любой придорожной забегаловке порция жидкой рисовой каши на завтрак стоит два юаня, самая обычная тарелка холодной лапши на обед — минимум шесть. Как бы я ни экономил и ни затягивал пояс, двухсот юаней на месяц физически не хватит. Мне в любом случае придется идти побираться.
Ван Юэ, багровея от злости, вытащил из кошелька еще одну сотню и с силой всунул её парню:
— Теперь-то точно хватит! Если и этого мало будет, значит, ты просто зажрался и транжиришь деньги направо и налево!
Триста юаней. На завтраки и обеды, а порой еще и на ужины на протяжении тридцати дней — и если этого мало, значит, он транжира? Е Цинъяну было даже лень тратить силы на то, чтобы поиронизировать над этой потрясающей математикой.
Ван Юэ с силой вырвал край своей куртки из его пальцев и быстрыми шагами скрылся в спальне.
Едва он опустился на кровать, как до его сознания наконец дошло: стоп, что-то тут не так. Он ведь изначально планировал устроить Е Цинъяну жесткий нагоняй, заставить его на коленях просить прощения у Е Хун и у него самого. Как так вышло, что в конечном итоге он собственноручно дал этому мелкому паразиту триста юаней?! Что это вообще за сценарий такой?!
Только сейчас Ван Юэ осознал, что вместо того, чтобы проучить наглеца, он сам остался в дураках, да еще и лишился денег. Погнался за шерстью, а вернулся стриженым, сделав Е Цинъяну роскошный подарок из собственного кармана.
Впрочем, было уже поздно что-то предъявлять. Е Цинъян к тому времени уже надежно спрятал купюры глубоко в карман, сладко потянулся, не спеша выпил стакан чистой воды и с чувством выполненного долга отправился отдыхать на свой балкон.
http://bllate.org/book/17838/1707131
