К чему такие счёты?
Ши Юэ заметил, что Му Е далеко не всегда бывает покладистым. Вот как сейчас: его тёмные глаза потемнели так, что у Ши Юэ сердце ушло в пятки.
Солнце только взошло и висело косо, заливая Ши Юэ светом. Должно было быть тепло.
Но его била дрожь, и он, запинаясь, выговорил:
— Ты… не сердись. Я сам могу доехать.
В тот день он своими глазами видел, как Му Е перебросил вора через плечо, схватил за горло и скрутил ему руки за спину — легко, слитно, единым движением.
Если он захочет разобраться с ним, ему точно несдобровать. От этой мысли стало по-настоящему страшно: «Только бы не разозлить его».
Му Е на секунду замер, расслабил брови и сказал:
— Я не сержусь. Оденься как следует, не простудись, вот тогда и не буду сердиться.
Он отвёл рукой лезущую в глаза чёлку Ши Юэ.
Ши Юэ осторожно изучал его лицо, и, лишь убедившись, что Му Е действительно не злится, тайком перевёл дух.
Он боялся стать для кого-то обузой, неотвязной проблемой.
Отец умер рано, с семи лет мать растила его одна. Дома бабушка с дедушкой были слабы здоровьем и не могли взять на себя заботу о ребёнке.
Все вокруг твердили, что он — та самая гиря на ногах у матери, от которой не избавиться. Без него мать могла бы с лёгким сердцем снова выйти замуж.
Поэтому он был послушным. Понятливым. Старательно учился. Делал всё, чтобы матери не пришлось лишний раз из-за него тревожиться.
Но, возможно, его усилий было мало. Многолетнее давление в какой-то день прорвало мать. В истерике она обрушила все горести своей жизни на голову маленького Ши Юэ.
В тот день Ши Юэ вдруг осознал: никто не будет без единой жалобы вечно закрывать его от бурь. Этого не смог сделать даже человек, связанный с ним кровным родством.
Стоящий перед ним высокий и крепкий мужчина месяц назад был ему чужаком — до кровных уз ему было как до луны пешком.
И пусть он во всём о нём заботился, Ши Юэ не мог принимать это как должное и тем более наглеть.
Му Е видел, что парень всё ещё поникший, и досадовал, но утешать не умел и не знал, как подступиться. В машине на какое-то время воцарилась непривычная тишина.
Время было раннее, и Му Е завёл Ши Юэ во фруктовый магазин у больницы купить по корзине фруктов. Он хотел сам купить одну большую, но Ши Юэ упёрся: вытащил из кармана горсть мелочи, отсчитал нужную сумму и расплатился.
Теперь настала очередь Му Е быть недовольным.
— К чему такие счёты?
Ши Юэ, испугавшись, что его не так поняли, торопливо заговорил:
— Это не про счёты. Меня мама учила: если вы не одна семья, нельзя экономить и покупать одну корзину фруктов на двоих, когда навещаешь больного.
Му Е стоял с огромной корзиной в руках и без выражения разглядывал безупречную макушку Ши Юэ. Про себя он подумал: «И ради кого всё это?»
Кто угодно, глядя, как Ши Юэ по восемьсот раз на дню пересчитывает мелочь, понял бы, что с деньгами у него туго. Самая дешёвая корзина стоила 88 юаней, и по бухгалтерии Ши Юэ это была колоссальная статья расходов.
Спорить было бесполезно. Му Е расплатился за свою и, выходя из магазина, подхватил и корзину Ши Юэ.
Между ними оставалось с полметра. Боясь, что Му Е опять рассердится, Ши Юэ засунул руки в карманы пуховика, спрятал подбородок в воротник и молча плелся следом, как послушный пёс.
На переходе Му Е, холодный, как дорожный столб, бросил:
— Держись за мою куртку. Смотри под ноги.
Ши Юэ стало смешно. Он склонил голову набок и сказал:
— Ты и правда считаешь меня ребёнком? Я умею переходить дорогу. Что же я, по-твоему, все эти годы один ходил, прижимаясь к стеночке?
Но хоть он так и сказал, руку всё равно протянул.
Му Е глянул на край своей куртки: кое-кто на словах умеет сам переходить улицу, а пальцы сжимал так, что ткань в его ладони скомкалась.
Язык твёрдый, а сердце мягкое.
Только у дверей палаты Му Е отдал ему корзину. Ши Юэ растерянно прижимал к себе ношу, которая была заметно крупнее той, что он покупал сам. Он поднял голову, собираясь заговорить, но Му Е уже вошёл в палату первым.
Оставшись один, Ши Юэ застыл: не войти, не отступить.
В палате было три койки, разделённые занавесками. Учитель Гэн сидел спиной к входу у ближайшей к двери кровати, низко нагнув голову и копаясь в чём-то. На койке спал пожилой человек с восковым, явно болезненным лицом.
Му Е похлопал учителя Гэна по плечу и, лишь подойдя ближе, заметил, что старик тоже задремал. Ши Юэ, увидев это, схватил Му Е за руку, подавая знак говорить тише.
Больные из-за приступов боли редко могли спать спокойно, и тревожить их было нельзя.
Учитель Гэн проснулся от хлопка. Щурясь, он нацепил висевшие на шее очки, узнал их обоих и, опираясь на край кровати, сгорбившись, поднялся. Движения его были медленны, как у проржавевшего механизма.
Учитель Гэн всю жизнь преподавал. Уйдя с женой на пенсию, они недолго наслаждались покоем — у неё обнаружили рак печени.
Немногочисленные сбережения быстро иссякли. У родственников перезаняли всё, что можно. Но родня тоже не бесконечно помогала: дав раз-другой, больше не давала — у самих семьи.
Одна болезнь подкосила обоих. Спина старика с тех пор так и не разогнулась.
Му Е подвёл Ши Юэ, и они поставили корзины на прикроватную тумбу. Он уже собирался знаком позвать учителя Гэна выйти и поговорить, как человек на койке открыл глаза.
Жену учителя Гэна звали Ли Цуйэ, деревенская молодежь звала её просто тётя Ли. От болезни лицо у неё было желтоватое, без кровинки. На голове — вязаная шапочка, явно не покупная, а связанная своими руками.
Открыв глаза, тётя Ли сразу заметила стоявшего в ногах Ши Юэ. Её сухая, как осенний лист, рука с усилием приподнялась.
— Это… Юэ-юэ?
Юэ-юэ.
От этого имени Ши Юэ сразу покраснели глаза. Все, кто звал его так, уже ушли. Он подошёл к кровати, взял руку тёти Ли, улыбнулся и ответил:
— Да, я Ши Юэ.
Старая женщина узнала его, но сам он её вспомнить не мог. При жизни деда он приезжал в деревню Юэган лишь на полдня, на Китайский Новый год. С местными дядюшками и тётушками знаком близко не был.
У стариков не было детей, и тётя Ли, как и говорил учитель Гэн, души в нём не чаяла — даже сил у неё будто прибавилось.
Учитель Гэн давно не видел жену такой радостной. Он увлёк Му Е поговорить в коридор.
Выйдя из палаты, спина учителя Гэна на глазах сгорбилась ещё сильнее, и он словно постарел лет на двадцать.
Он снял давно зацарапанные очки и потёр переносицу. Сморщенное лицо приподнялось. Человек, всю жизнь указывавший другим путь, в этот миг выглядел до странности потерянным.
— Врачи говорят… до Нового года или вскоре после*. Если денег не жалеть, может, до весны протянет. А без денег, если бросить химию и лекарства, — это два месяца, до зимы.
Му Е стоял поближе к двери палаты. До него изредка доносился лёгкий голос Ши Юэ и беседа тёти Ли о его детстве.
Неплотно прикрытая дверь, как острый нож, рассекала пространство надвое. По одну сторону — смех над прошлым. По другую — скорбь от близкой разлуки.
Прислонившись к холодной кафельной стене больницы, Му Е заговорил, и голос его звучал не так ледяно, как обычно:
— О деньгах не волнуйся. Сколько не хватает — скажешь мне.
Учитель Гэн покачал головой, замахал руками:
— Ты уже договорился насчёт этой палаты, как я могу снова брать твои деньги. Это судьба. Нет ни у меня, ни у неё судьбы быть счастливыми. Я просто… думаю, как мне одному-то потом…
Расставание с жизнью и смертью — вечная загадка.
Му Е постоял с учителем Гэном в коридоре, пока тётя Ли не устала и не уснула. Ши Юэ высунул голову, ища его, и они вернулись в палату.
Учитель Гэн достал отремонтированный кошелёк и вернул его.
— Посмотри, такой же, как был? Если что не так, я попрошу тётю Ли ещё подправить.
Ши Юэ принял кошелёк и бережно, разглядывая, погладил его. Спустя мгновение ответил:
— Один в один. Не надо переделывать, учитель. Спасибо вам!
Не желая больше беспокоить стариков, Му Е увёл Ши Юэ.
Они отошли уже далеко от больницы, но оба были подавлены. Молчание нарушил Ши Юэ:
— Брат Му, чем больна тётя Ли? Это лечится?
Му Е повернул голову, встретился с ясными глазами Ши Юэ, но сказать правду не посмел. Помолчав, он солгал:
— Ничего серьёзного. Вылечат.
Ши Юэ поверил и улыбнулся:
— Вот и хорошо. Мне кажется, тётя Ли похожа на мою бабушку. Не лицом, а тем, как она держит мою руку, как говорит. В детстве бабушка была такой же: как увидит меня, всё говорит без умолку, и, как тётя Ли, любит меня тискать…
Ши Юэ внезапно умолк. Выпалив всё это, он только сейчас сообразил, что не должен вываливать на людей свои личные переживания. И кто знает, захочет ли Му Е слушать эту пустую болтовню.
Му Е заметил, как раскраснелось его лицо и как он снова спрятал пол-лица в воротник — кто знает, что там себе надумал.
Поддавшись порыву, Му Е повёл его обедать в знаменитый старый ресторанчик в посёлке.
Ши Юэ не хотел заставлять Му Е тратиться и опять нахмурил изящные брови. Не дав ему возможности возразить, Му Е опередил его:
— Пошли со мной пообедать. После обеда сообщу тебе хорошую новость.
И уже на ходу добавил:
— Съешь две миски. Тогда и скажу.
***
Новые улицы уездного городка были широки, но стоило свернуть в закоулки, как становилось узко и темно. Боясь, что Ши Юэ обо что-то ударится, Му Е обхватил его за плечи и провёл через весь переулок в самую глубь.
Был обеденный час, и старый ресторан, спрятанный в конце улицы, был забит до отказа. Хорошо, что Му Е был давним знакомым хозяина: им выделили уголок, поставив маленький столик.
Хозяина звали Сюй. Высокий и тощий, с виду ровесник Му Е.
Когда Му Е их познакомил, Ши Юэ легко улыбнулся, кивнул и поздоровался:
— Здравствуйте, хозяин Сюй.
Хозяин Сюй, будто сканер, просканировал Ши Юэ с головы до пят, а потом бросил в сторону Му Е многозначительный взгляд.
Му Е протёр насухо стол и стул, усадил Ши Юэ ждать и спросил:
— Жарко?
Ши Юэ и не замечал. Услышав вопрос, он приложил ладонь ко лбу — тот и правда слегка увлажнился от испарины. Не успел он сам пошевелиться, как Му Е, достав салфетку, вытер ему лоб.
— Жарко — сними пуховик. Вспотеешь, продует — голова заболит.
Ши Юэ поднял лицо и мягко поблагодарил.
Хозяин Сюй, наблюдая это, остолбенел. За двадцать с лишним лет знакомства — с кем Му Е был таким?! Да он же носится с ним как с императором! Обычно попросишь его передать коробку салфеток, и в ответ услышишь: «Рук нет?»
Они вдвоём отошли к задней кухне. Сюй, видя, как Му Е то и дело оглядывается, не сдержал подколки:
— Это что за мальчик? Смотришь на него — глаз не оторвать. Парень, что ли?
То стол ему протрёт, то стул, то одежду поможет снять, да ещё и наклонится добавит: «Если всё равно жарко, сними и ветровку».
Кухня открытая, людей много, температура высокая. Мальчишка сидел с раскрасневшимся лицом. Официантка подала чай, и он поднял голову, улыбнувшись так, что глаза изогнулись серпами, — видимо, благодарил.
Когда официантка ушла, он сел чинно, но, кажется, слегка нервничал, вертя головой по сторонам.
Му Е посмотрел на Сюя ледяным взглядом и бросил:
— Делать нечего? Может, подашь нам холодную свиную губу с чесноком*?
Сюя аж холодный пот прошиб.
— Не спрашиваю, не спрашиваю, всё, молчу, — стушевался он.
Му Е это уже раздражало, и он стал прогонять его:
— Твой ресторан, что, прогорел? Есть время со мной языком чесать.
Иначе говоря: катись отсюда и занимайся делом.
Сюй глянул в обеденный зал — всё занято. Ему стало смешно. Нечасто увидишь Му Е взбешённым. Обычно тот невозмутим, держится важно, как павлин. Но, видно, и на старуху бывает проруха: нашлась управа и на него.
— Ладно. Молчу об этом, — Сюй сдался, подняв руки. — Тогда последний вопрос, честно, самый последний.
Му Е заказал блюда и бесстрастно поднял глаза. Он глянул в сторону Ши Юэ, затем перевёл взгляд обратно на Сюя и чуть приподнял бровь: мол, выкладывай быстрее.
— Скоро Новый год, старик дома так и не смягчился, не дал тебе приехать на праздники?
Едва эти слова прозвучали, воздух словно заледенел. Шум из зала будто отрезало. Сюй непроизвольно вздрогнул. Неясно, прошли секунды, десятки секунд или минуты.
Му Е безразлично хмыкнул, сложил меню и сунул Сюю в карман.
— Ему бы только, чтоб я сдох на обочине. Ехать домой на семейный Новый год — не про меня эти сентиментальные сказки.
Сказав это, он развернулся и ушёл. Сюй так и остался стоять, ошеломлённый.
Ши Юэ крепко сжимал в руках чашку, но не пил. Он то и дело озирался, и в его глазах стояла тревога. Увидев, что Му Е вернулся, он тайком перевёл дух.
Вскоре подали все блюда.
Паровая форель на пару, жареная свинина с белыми древесными грибами, обжаренная хризантемная зелень, суп из горного ямса на рёбрышках и фруктовая нарезка на десерт.
Маленький стол оказался заставлен до отказа. Му Е попросил у официантки чайник кипятка и молча обдал им всю посуду для Ши Юэ. Затем наложил полную миску риса и подвинул ему.
— Рыбу пока оставь. Сначала поешь другие блюда.
Ши Юэ, которого обещание «хорошей новости» просто извело, теперь готов был сделать всё, что Му Е скажет. Если бы тот велел ему грызть рыбу прямо целиком, он бы сделал и это, хоть и не любил её.
То, что Ши Юэ не ест рыбу, Му Е выяснил за полмесяца. Спрашивал почему — Ши Юэ отвечал, что возиться с костями слишком хлопотно, вот и не любит.
Му Е привычно отделил кости, а затем переставил мясные блюда, которые Ши Юэ не очень жаловал, подальше от него.
Ши Юэ торопился. У Му Е каждый раз находился способ заставить его съесть лишнюю миску. То обещал свозить куда-то, то давал лишние полчаса на сериал. Теперь вот — хорошая новость.
Му Е ел быстро. Он налил Ши Юэ чаю и оставил остывать, а сам следил, как тот ест. Ши Юэ уже привык: иногда Му Е клал ему рыбу, и он больше не капризничал.
Попутно накладывая ему еду, Му Е то и дело брал телефон и кому-то писал, а закончив, снова принимался наблюдать.
Осилив две миски риса, Ши Юэ чувствовал себя громоздким, как ожиревший персонаж мультфильма. Но он не забыл спросить:
— Ну так рассказывай скорее, что за хорошая новость?
—
п/п
* До Нового года или вскоре после (年前年後) — в оригинале имеется в виду китайский Новый год (Чуньцзе), который обычно приходится на конец января — февраль. Фраза подчёркивает, что больной осталось жить не больше пары месяцев.
* Свиная губа с чесноком (涼拌豬舌) — буквально «холодная закуска из свиного языка». В контексте это ироничная колкость от Му Е, намёк на то, чтобы хозяин Сюй «поменьше болтал языком».
http://bllate.org/book/17821/1695518
Спасибо за перевод 💗