В эпоху Нинъу великой династии Шэн большие утренние аудиенции проводились трижды в месяц — по дням, заканчивающимся на «пять»: пятого, пятнадцатого и двадцать пятого числа. Так что гражданским и военным чиновникам вовсе не приходилось изо дня в день до рассвета толпиться у дворцовых ворот в ожидании приема.
Сегодня была как раз такая аудиенция в конце месяца.
Дворец Цзычэнь.
Едва миновала половина часа Инь [около пяти часов утра], как Чжао Эрси, согнувшись в почтенном поклоне перед дверями опочивальни, подал голос, пробуждая ото сна. Едва уловив изнутри шорох, он во главе вереницы служанок и евнухов бесшумно проскользнул в покои. Первым делом в самой дальней комнате зажгли свечи — самую малость, чтобы яркий свет не дай бог не побеспокоил Девятитысячелетнего, который сладко спал на драконьем ложе.
Служанки чинно расставили тазы с водой и разложили умывальные полотенца, а евнухи опустились на колени, принимаясь облачать Его Величество в одежды и обувь.
Не прошло и половины времени горения ароматической палочки, как император Нинъу уже умылся. Облачившись в нижнее и среднее платье, обувь и чулки, он направился во внешнюю теплую комнатку, где его уже ждал завтрак. Трапеза была на редкость скромной и состояла всего из двух блюд: мясных лепешек и чаши чая.
Замени этот чай молоком — и получился бы в точности любимый завтрак Его Высочества наследного принца перед занятиями.
Поскольку утренний совет начинался слишком рано — в час Мао, то есть в пять часов утра, — время его окончания всегда оставалось неопределенным. Если министры не затевали споров и говорили строго по делу, всё могло благополучно завершиться к девяти часам утра.
А это, на минуточку, целых четыре часа.
Но стоило делам пойти наперекосяк, крики и препирательства могли затянуться на всё утро, и бывали случаи, когда заседание откладывалось до самого полудня.
Поэтому немудрено, что император Нинъу завтракал так скудно, а чаша чая служила лишь для того, чтобы промочить горло. Что же до придворных чиновников, то многие из них перед утренним советом вообще не осмеливались маковой росинки в рот взять — боялись, что среди долгого стояния приспичит в уборную. А ведь во время аудиенции отлучаться строго-настрого запрещено, терпи как хочешь! Вот они и предпочитали морить себя голодом.
Некоторые, правда, запасались ломтиками женьшеня, и, когда силы были на исходе, клали кусочек за щеку или слегка разжевывали, чтобы продержаться.
Император Нинъу съел четыре говяжьи лепешки размером с ладонь. В отличие от наследного принца, который обожал обжаренные в масле до золотистой корочки лепешки — хрустящие снаружи, нежные внутри, с начинкой, щедро приправленной черным перцем и зеленым луком, — император предпочитал запеченные. Кожицу лепешки едва заметно смазывали свиным салом и отправляли в печь, пока обе стороны слегка не подрумянятся. При таком способе раскрывался чистый, глубокий аромат мяса и пшеничной муки.
Раньше император Нинъу перед утренним советом вообще не ел мяса — считал его слишком тяжелым для желудка. Только-только проснувшись, он не мог проглотить ни кусочка, поэтому чаще всего уходил натощак, откладывая трапезу на время после аудиенции. Но потом Девятитысячелетний в красках расписал ему, какой Додо сообразительный: ест завтрак прямо по дороге в школу, чтобы поспать подольше. Император Нинъу тогда лишь пренебрежительно фыркнул: «И в чем тут, спрашивается, сообразительность?»
Однако Девятитысячелетний недолго думая велел императорской кухне подать Его Величеству точно такой же завтрак, как у принца.
Император Нинъу пару дней поел вместе с сыном и вынес вердикт: говяжьи лепешки слишком жирные и маслянистые. Чжао Эрси тут же намотал это на ус и передал императорской кухне, заставив тамошних поваров превозносить старшего евнуха Чжао едва ли не до небес и звать дедушкой.
С тех пор завтрак наследного принца претерпел изменения.
К примеру, Государю не нравилось оббилие жира, но вкус самой мясной начинки у него и у наследного принца полностью совпадал. Еще до того как принца официально провозгласили наследником, старые евнухи на императорской кухне втихомолку перешептывались: надо же, как вкусы Государя и маленького господина из дома Девятитысячелетнего точь-в-точь сходятся!
Когда же мальчика возвели в ранг наследного принца, императорская кухня прямо-таки возгордилась своей проницательностью: отец и сын, оказывается, одной крови, оттого и пристрастия у них общие.
Старшие евнухи, управлявшие кухней, отличались редкой изворотливостью и чуткостью. С тех пор, ублажая Государя, они зорко следили за тем, что любит Его Высочество и на какие блюда нажимает в последнее время, после чего изо всех сил изощрялись, чтобы приготовить нечто подобное для Его Величества. Где-то убавляли специй, где-то заменяли глубокую фритюрную жарку на легкое обжаривание, а порой и вовсе поступали вопреки обыкновению.
Например, Государь отродясь не жаловал баранину, но внезапно на какое-то время ему страстно захотелось именно её. Стоило разузнать, в чем дело, как выяснилось: в Восточном Бюро как раз вовсю жарили ягнят на вертеле.
Что же касается Девятитысячелетнего, то угодить ему было еще проще — всё, что приходилось по вкусу наследному принцу, глава Восточной палаты уплетал за обе щеки, точно они были родными отцом и сыном... Впрочем, такими словами бросаться не следовало.
Настоящим отцом Его Высочества был ныне правящий император.
Как бы то ни было, император Нинъу доел лепешки, отпил полчаши чая, чтобы промочить горло, и наконец поднялся. Евнухи и служанки, бережно поддерживая драконье одеяние и неся в руках парадный головной убор — мянь, почтительно приблизились, чтобы облачить Государя в парадное облачение для утренней аудиенции.
Ярко-желтый халат с круглым воротом и широкими рукавами, парадное одеяние-гуньфу, украшенное двенадцатью священными узорами и вышитыми дисками с драконами, на поясе — ремень, инкрустированный красной и синей яшмой, а на голове — венец Шанъигуань с изображением двух драконов, играющих с жемчужиной.
Когда облачение завершилось, до начала аудиенции оставалось еще пол-палочки благовония.
Чжао Эрси зычным голосом объявил об отбытии императорского выезда.
Император Нинъу сел в паланкин и направился к левому дворцовому залу — залу Сюаньчжэн. На улице стояла кромешная тьма.
Между тем у ворот дворца Тайцзи, еще в час Инь, почтенные министры у левых боковых ворот уже прошли личный досмотр стражей Цзиньувэй. Держа в руках свои дощечки-ху, они нескончаемым, величественным потоком потянулись к площади перед залом Сюаньчжэн, выстраиваясь в ряды в ожидании Государя.
Трижды пробил барабан, возвещая о прибытии Государя. Сотни чиновников выстроились в безупречные ряды и пали ниц, совершая великий обряд поклонения в знак приветствия Его Величества.
Император Нинъу величественно восседал на драконьем троне. Главный управитель внутреннего дворца, евнух Чжао Эрси, провозгласил:
— Утренняя аудиенция начинается! Кто имеет прошения — докладывайте!
Вслед за этим министры один за другим начали выходить вперед с дощечками-ху в руках, поднося свои свитки и доклады.
Большая часть времени, отведенного на совет, уже миновала, снаружи совершенно рассвело, и казалось, что важных дел больше не осталось. Но как раз в тот миг, когда главный управитель Чжао собирался объявить о завершении аудиенции, из самой гущи стоящих рядов чиновников вперед выступил Нэ Вэнь из Палаты Надзора, высоко держа перед собой дощечку-ху.
— Докладываю Вашему Величеству, у Вашего слуги есть прошение!
Император Нинъу взглянул на него и взмахнул рукой. Евнух поспешил вперед, принял свиток у господина Нэ и поднес его на ознакомление Государю.
Находящийся на коленях Нэ Вэнь так и не поднялся с земли, звучно произнеся:
— Ваш слуга обвиняет главу соляного ведомства округа Цзяннань Юй Яна в тайном сговоре с местным кланом Дун...
Глава соляного ведомства — чиновник всего лишь пятого ранга, к тому же региональный, чин у него невелик. Однако должность начальника соляного приказа была такой, что ни один местный чиновник не смел его тронуть.
Даже высокопоставленные сановники в столице Шэнду старались держаться от «соляных дел» как можно дальше и ни в коем случае в них не впутываться. А тут господин Нэ мало того, что пошел против соляного управителя Цзяньнаня, так еще и замахнулся на местный влиятельный клан Дун!
Во всей империи Великая Шэн мест, где добывали соль и где были учреждены соляные приказы, насчитывалось всего семь. Округа Цзяннань и Цзянси были среди них самыми богатыми и изобильными; именно эти два края снабжали солью весь люд Центральных равнин Шэн. В округе Цзяннань существовали три великих клана, и хотя род Дун стоял среди них на самом последнем месте...
Нэ Вэнь все же не окончательно выжил из ума и не стал выбирать для удара самый крепкий орешек.
И тем не менее, дело обещало быть крайне хлопотным: соляной чиновник и клан Дун... Каким бы отстающим ни казался этот клан, он оставался древним и знатным родом, пустившим корни в Цзяннани на сотни лет, и связываться с ним было себе дороже...
Сотни придворных чиновников опустили глаза, тщательно скрывая свои чувства, и каждый из них принялся лихорадочно просчитывать выгоду в уме.
Император Нинъу углубился в чтение свитка, лицо его оставалось бесстрастным. Нэ Вэнь из Палаты Надзора по-прежнему стоял на коленях, прижавшись лбом к холодному полу зала Сюаньчжэн и низко согнув спину. Он пункт за пунктом перечислял доказательства сговора Юй Яна с кланом Дун, выкатив в общей сложности одиннадцать тяжких обвинений.
— ...Эти улики, рискуя собственной жизнью, переправил Ке Ань из Палаты Выездных Проверок, чье местонахождение ныне неизвестно. Молю Ваше Величество досконально во всем разобраться!
Император Нинъу хранил молчание, погруженный в неведомые думы, пока Нэ Вэнь продолжал безмолвно стоять на коленях. Наконец один из сановников, держа перед собой дощечку-ху, шагнул вперед и обратился к Государю. Смысл его слов сводился к тому, что раз уж это дело расследовал Ке Ань из региональной Палаты Выездных Проверок, а сам господин Ке еще не вернулся, то все эти улики — лишь слова господина Нэ, сказанные в одностороннем порядке. Не лучше ли дождаться возвращения Ке Аня и официального подтверждения, чтобы собрать неопровержимые доказательства, а уж потом призывать Юй Яна к ответу?
Стоило прозвучать этим словам, как сразу несколько чиновников вышли из рядов, выражая бурное согласие.
Глаза Нэ Вэня налились кровью от гнева. Он принялся горячо возражать, напоминая, что жизнь и смерть Ке Аня сейчас висят на волоске, сопровождавшие его слуги либо перебиты, либо сгинули без вести, но гроссбух с расчетами уже доставлен в столицу!..
— Раз уж кто-то доставил гроссбух, то где же сам этот человек?
— Когда его принесли в мою усадьбу, он был тяжело ранен и до сих пор пребывает в беспамятстве! — отрезал Нэ Вэнь.
— Вот именно! Мы вовсе не говорим, что дело не нужно расследовать, просто стоит подождать...
— Чего ждать? — Нэ Вэнь резко повернулся к нему, яростно отстаивая свою правоту. — Неужели господин Фэн тоже заодно с Юй Яном и потому выгораживает его?
Господин Фэн ничуть не испугался нападок и с легкой усмешкой ответил:
— Что за нелепость! Юй Ян — всего лишь провинциальный чиновник пятого ранга, я с ним даже не знаком. С какой стати мне его выгораживать? — после чего чинно сложил руки перед грудью, выказывая преданность. — Ваше Величество мудры. Согласно доводам господина Нэ, это дело может затронуть слишком многих. Если принять поспешное решение, боюсь, в конечном итоге пострадает простой народ округа Цзяннань...
В зале разгорелся нешуточный спор, однако тех, кто решился поддержать Нэ Вэня, оказалось ничтожно мало.
Цзи Минь стоял в рядах чиновников. Он был в дружеских отношениях со сгинувшим Ке Анем — оба они были выходцами из бедных, незнатных семей, причем семья Ке Аня бедствовала сильнее всего. Теперь, когда судьба друга оставалась неизвестной, Цзи Минь пребывал в глубоком смятении.
Слушая, как спорят между собой дворцовые группировки, он украдкой поднял голову, пытаясь угадать мысли Государя. Но император восседал так высоко, а его лицо выражало такую непроницаемую мглу, что понять хоть что-то было невозможно. В итоге Цзи Минь лишь обреченно опустил голову и замер на месте, продолжая слушать.
Какие еще группировки? На самом деле весь императорский двор по большей части состоял из чиновников, за которых поручились великие кланы. Занимая высокие посты, они держались невозмутимо и вальяжно, стремясь замять любое крупное дело и свести его на нет.
Даже сейчас они пытались сперва выгородить Юй Яна, полностью очистив его от обвинений. Если же Государь разгневается и им придется пожертвовать пешкой ради спасения короля, то даже лишившись одного Юй Яна, на его место тут же придут Ван Ян или Ли Ян...
Стоит лишь немного потянуть время, задействовать нужные рычаги, сойтись на тайном соглашении — и все имеющиеся улики превратятся в фальшивку, а самого Нэ Вэня обвинят в намеренном оговоре честного чиновника.
Дело было вовсе не в том, что чиновников, сдавших государственные экзамены, было мало, а в том, что за их спинами никто не стоял. Они были слишком одиноки и беззащитны.
Цзи Минь взвешивал всё в уме снова и снова, но так и не решился выйти вперед.
В конце концов император Нинъу разгневался, оборвав всех словами: «Вы что, устроили здесь базар?» Аудиенция завершилась тем, что сотни чиновников пали ниц, вымаливая прощение за свою вину.
Впрочем, сторонники господина Фэна остались при своем мнении: судя по всему, Его Величество пока не горел желанием трогать Юй Яна. Хотя и здесь нельзя было утверждать наверняка...
Чжао Эрси объявил об окончании аудиенции.
Чиновники покинули зал, готовясь разойтись по своим ведомствам для несения службы.
Цзи Минь отыскал в толпе Нэ Вэня и хотел было поддержать его под руку. Лоб господина Нэ покраснел и распух — во время поклонов он слишком неистово бился головой о пол, так что на коже проступила кровь. Однако господин Нэ лишь резко дернул рукавом и сухо бросил:
— Вашему покорному слуге не требуется поддержка господина Цзи.
Нэ Вэнь занимал пост пятого ранга в Палате Надзора, а Ке Ань — пост помощника пятого ранга в региональной Палате Выездных Проверок.
Три ведомства и две палаты стояли на одном уровне с Шестью министерствами, однако разница в положении их чиновников была как между небом и землей. Палата Тайпин ведала делами императорского рода и считалась самой чистой и благородной; Палата Тяньин занималась столичными убийствами и важнейшими делами, строго карая за преступления; Палата Тайчан вела обычные столичные дела, более мелкие и повседневные.
Две палаты — Палата Надзора и региональная Палата Выездных Проверок.
Звучало громко и внушительно — надзирать и проверять чиновников, но на деле они оказались самыми бесполезными ведомствами, ведь даже их главы носили лишь пятый ранг.
Для сравнения существовал Цензорат — они занимались практически тем же самым, что и Палата Надзора, то есть следили за чиновниками. Вот только Палата Надзора вместе с Палатой Выездных Проверок добывали реальные улики, рискуя головой, в то время как цензоры лишь строчили доклады, придираясь к сущим пустякам, но зато стяжали себе славу безупречных праведников.
Глава Цензората носил высокий третий ранг.
Цзи Минь порой думал: его близкий друг Ке Ань готов был расстаться с жизнью, и сейчас неизвестно, жив он или мертв. А те господа из Цензората, за которых поручились великие кланы, лишь чешут языками, не подвергаясь ни малейшей опасности, и стремительно взлетают по карьерной лестнице...
— Я лишь беспокоюсь о Ке Ане, — тихо произнес Цзи Минь.
Они вместе сдавали столичные экзамены в один год. У Ке Аня был упрямый и несговорчивый нрав, он не раз и не два умудрялся оскорбить начальство и едва не навлекал на себя страшную беду, и каждый раз именно Цзи Минь тайно пускал в ход связи, чтобы выгородить его.
Но Ке Ань ничего об этом не знал, ему лишь казалось, что его друг растерял прежние благородные устремления и превратился в такое же прожженное чиновничье трепло, как и все остальные.
Пути их разошлись. Ке Ань жаждал справедливости, не боялся сильных мира сего и хотел делать реальные дела ради блага народа, в то время как его друг стремился к чинам и наградам, мечтая взобраться повыше. Так они и отдалились друг от друга, не поддерживая связь уже несколько лет.
Цзи Минь дослужился до четвертого ранга и сидел на этом месте без движения вот уже шесть лет.
Двигаться дальше он попросту боялся — страшился, что чем выше взлетит, тем больнее будет падать. Уж лучше оставаться здесь, дождаться, пока сын вырастет и проявит себя, либо сдав экзамены, либо благодаря тем связям, что Цзи Минь успел наработать за годы службы, чтобы со временем пристроить его на теплое местечко.
Если же сам Цзи Минь оступится, то всему дому Цзи придет конец, а его сын станет сыном государственного преступника. Это великие кланы разрослись так густо, что им не страшны никакие потрясения: даже если Его Величество захочет их тронуть, ему придется сто раз подумать, ведь потянешь за одну ниточку — придет в движение всё остальное.
Нэ Вэнь лишь холодно взглянул на Цзи Миня, сложил руки в сухом поклоне и произнес:
— Не стоит господину Цзи утруждать себя заботами.
В этот момент господин Чжоу негромко окликнул Нэ Вэня. В глазах доведенного до отчаяния Нэ Вэня тут же вспыхнул лучик надежды, и он поспешно направился к господину Чжоу.
Наблюдая за их беседой издалека, Цзи Минь подумал: «Учитывая неподкупный и обособленный нрав господина Чжоу, он ни за что не станет вмешиваться, пока Его Величество не выкажет свою волю. К тому же Министерство промышленности и региональный соляной приказ находятся слишком далеко друг от друга, чтобы он мог как-то повлиять».
Должно быть, господин Чжоу просто подозвал Нэ Вэня, чтобы подбодрить парой слов.
И действительно, вскоре надежда в глазах Нэ Вэня угасла, сменившись прежним оцепенением. Он вяло поклонился, обменялся парой вежливых фраз с господином Чжоу и удалился.
У Цзи Миня тяжело было на сердце. Он взвешивал все «за» и «против», но так и не смог принять решение.
Боковой зал Сюаньчжэн.
После окончания аудиенции император Нинъу снял парадное облачение и переоделся в повседневное платье. Маленький евнух поспешил поднести чай. Император держал в руках тот самый свиток, который подал Нэ Вэнь. Прошло немало времени, прежде чем он отложил доклад на стол и взял чашу, чтобы сделать глоток.
Чай успел остыть. Пить холодный чай зимой — только вредить здоровью.
Чжао Эрси шагнул вперед, собираясь подать голос, но Государь уже осушил чашу до самого дна.
— Господин Сюй уже покинул дворец?
Чжао Эрси поспешил с докладом:
— Отвечаю Вашему Величеству, еще нет. Господин Сюй изволил проснуться в начале часа Чэнь [около семи утра] и разделил завтрак с маленьким Высочеством. Он изволил передать, что сегодня у него нет неотложных дел за пределами дворца, и в настоящее время они с маленьким Высочеством развлекаются на тренировочной площадке — прыгают через скакалку.
Услышав это, император Нинъу слегка смягчился лицом, прогнав прежнюю мрачность, и переспросил:
— Это та самая большая скакалка, о которой вчера докладывал Сюй Дофу?
— Именно так. Ваш слуга слышал от Ван Юаньюаня, что Его Высочество прыгает на редкость искусно, — заметив, что Государь повеселел, Чжао Эрси поспешил вставить пару хвалебных слов, предусмотрительно опустив фамилию маленького Высочества.
Император Нинъу души не чаял в Девятитысячелетнем, так что какая разница, какую фамилию носит маленький принц в личных покоях — Сюй или Чжун? Всё зависело исключительно от прихоти Государя.
Император Нинъу небрежно бросил свиток на маленький столик и фыркнул:
— Сюй Дофу даже если воздух испортит, Ван Юаньюань всё равно найдет за что похвалить.
Слова прозвучали на редкость грубо и простонародно, совсем не подобающе императору Нинъу, а скорее в излюбленной манере самого Девятитысячелетнего.
Впрочем, император Нинъу высказался от души. Эти зажравшиеся чиновники из великих кланов, которые на утреннем совете без умолку сыпали красивыми речами, держали его за дурака. Похоже, они слишком долго жили припеваючи и напрочь забыли, что такое боль, раз давно не видели крови.
— Желает ли Ваше Величество пройти туда? — поинтересовался Чжао Эрси.
Император Нинъу отмахнулся:
— Позови ко мне Чжоу Жувэя.
— Слушаюсь, — Чжао Эрси отступил, чтобы отправить слуг передать императорское повеление, и заодно строго прикрикнул на евнуха, подносившего чай: — Ты прислуживаешь Государю, когда он изволит пить чай! Как ты мог покорно стоять и смотреть, как он остывает, вместо того чтобы заменить на свежий?
Маленький евнух прекрасно знал правила: он безропотно опустился на колени, не смея молить о пощаде, и принял наказание.
Только что в зале царила гнетущая, леденящая душу атмосфера, Государь пребывал в ярости, и он попросту не отважился подойти близко, чтобы обновить напиток.
Чжао Эрси не стал долго распекать мальчишку, а сразу отправился к смотрителю чайных евнухов, велев перевести этого труса куда-нибудь на задворки, подальше от императорских глаз. Смотритель без конца кланялся и поддакивал:
— Я ведь приметил его за степенность, да и к чайному делу у него были способности, никак не думал, что он окажется таким зайцем.
— Слишком труслив. Ты даешь ему возможность, а он не способен ею воспользоваться. От такого слуги перед очами Государя никакого толку, раз уж на то пошло...
— Ваша правда. Где уж нам сравниться с вашим зорким глазом, старший евнух Чжао, вы всегда безошибочно людей насквозь видите. Это я сглупил.
Чжао Эрси сразу смекнул, что этот старый лис на словах превозносит его, а втайне издевается. Ведь его собственный ученик, Сяо Луцзы, трусостью как раз не отличался, зато порой бывал излишне прытким и не в меру дерзким.
Сяо Луцзы никак не мог выслужиться перед Государем, вот и пытался всеми силами подобраться поближе к маленькому Высочеству.
Впрочем, это не имело значения. В Восточном дворце заправлял Ван Юаньюань. В прежние времена Ван Юаньюань казался туповатым и простодушным, но на деле-то он вышел из подчинения самого Сюй Сяоманя. Разве мог такой человек быть круглым дураком?
Кого именно Государь призывает к себе в боковой зал Сюаньчжэн и с кем удостаивает аудиенции — такие новости разносились быстро. Едва Нэ Вэнь подал свиток на утреннем совете, как кое-кто потерял покой и принялся щедро сорить серебром, разузнавая подробности через подкупленных слуг. Сначала Государь вызвал Чжоу Жувэя, затем призвал господина Фэна...
Он принял нескольких чиновников подряд, расспрашивая исключительно о делах их собственных ведомств.
Это окончательно сбило всех с толку.
— Похоже, Его Величество тоже не горит желанием трогать клан Дун из Цзяннани?
—Пока неясно, надо еще понаблюдать. Если удастся полностью выгородить их — тем лучше, а если нет...
— Это само собой.
— И еще этот Ке Ань. Нельзя позволить ему вернуться живым. Перекройте все дороги, ведущие в Шэнду.
— Что касается Нэ Вэня...
— Сейчас его лучше не трогать, иначе мы сами себя выдадим.
— Но проучить его все равно стоит, чтобы знал, куда можно совать нос, а куда нет. Неужели он и впрямь возомнил свою Палату Надзора за пуп земли?
Поскольку к Государю заходили и другие чиновники, на выходе они обменивались мнениями: Его Величество действительно выспрашивал лишь о текущих делах ведомств. Разумеется, кое-кто обратился с расспросами и к господину Чжоу. Чжоу Жувэй в двух словах отмахнулся, сказав, что речь шла о строительстве и расчистке водных каналов.
По императорскому двору вновь пронесся слух, но был ли этот ветер предвестником смертоносного вихря или лишь легким дуновением — оставалось загадкой. Зато те, кто изначально собирался подать жалобу на то, что наследный принц слишком много времени уделяет забавам, предпочли на сей раз промолчать.
Сюй Дофу вчера весь день напролет развлекался со своими одноклассниками, ночью спал без задних ног, а утром не поскупился на похвалу в адрес Шуньдэ. Надо же, мальчишка умудрился изобразить всё в лицах с поразительной точностью! Оказалось, у Шуньдэ имелся особый талант — он умел читать по губам.
Поэтому, несмотря на вчерашний гул и шум в зале, Шуньдэ сумел разобрать речь спорщиков процентов на семьдесят-восемьдесят и в точности пересказал слова каждого. Шуньдэ был маленьким евнухом, которого Ван Юаньюань подобрал в Управлении внутренних дел.
Должно быть, из-за того, что вчера он похвалил Шуньдэ и даже одарил его деньгами...
Сегодня Шуньцай из кожи вон лез, прислуживая ему с особым рвением — это ощущалось совершенно отчетливо. Чтобы успокоить Шуньцая, Сюй Дофу во время завтрака умышленно расточал ему комплименты.
Шуньцай был выходцем из Восточного Бюро и отличался поразительной сметливостью. В последнее время Ван Юаньюань был сильно занят и подолгу не показывался на глаза, так что именно Шуньцай сопровождал принца на занятия. У него тоже имелись свои достоинства: чуткий ум, великолепная память и редкое умение ладить с людьми.
Вот только он был еще совсем юн, и то, что принц похвалил Шуньдэ, заставило Шуньцая изрядно приревновать.
Когда Сюй Дофу вместе с папой закончили завтрак и отправились на тренировочную площадку поразвлечься, он заметил, как Шуньцай преданно ловит каждый его взгляд, надеясь улучить минутку и услужить. Подумав немного, Сюй Дофу решил не брать с собой ни Шуньдэ, ни Шуньцая.
Сюй Сяомань наблюдал за этой сценой всё утро. Он ласково взъерошил волосы на голове детеныша:
— Что, ни один не мил?
— Они оба замечательные, у каждого свои достоинства. Но я не хочу разрываться между ними. Я только что расхвалил Шуньцая, а он все равно ходит с несчастным видом. Стоит позвать его с собой — Шуньдэ, хоть и не лезет на рожон, тоже расстроится. Ох, даже не знаю, как сказать... В общем, ну их, пойду один, — затараторил Сюй Дофу, под конец даже немного разгорячившись от избытка чувств.
Вот только в ушах Сюй Сяоманя это прозвучало как обычное детское капризное поскуливание.
Его Додо все-таки был на редкость мягкосердечным ребенком. Будь то одноклассники или прислуживающие евнухи, он искренне желал, чтобы все жили в мире и согласии. Даже если кто-то не сходился характерами и не мог играть вместе, он ни за что не позволил бы одним притеснять других.
— Стоит тебе уйти, как они сразу помирятся. Ван Юаньюань присмотрит за ними и всему научит, — успокоил его Сюй Сяомань.
И то правда, всё вышло в точности так, как предсказал Девятитысячелетний. В боковых покоях дворца Цзычэнь главный управитель Ван как раз вовсю распекал Шуньцая и Шуньдэ. Смысл его внушений сводился к тому, что Его Высочество — наследный принц, и это еще только начало. Когда они переедут в Восточный дворец, служанок и евнухов там прибавится в разы. Даже он сам, Ван Юаньюань, не сможет в одиночку заправлять абсолютно всеми делами принца от мала до велика.
«Так что каждый из вас должен заниматься своим делом и безупречно выполнять свои обязанности. И не вздумайте устраивать мне подковерные игры! Если я замечу, что кто-то пускает в ход грязные приемчики...»
Оба маленьких евнуха уже стояли на коленях, клятвенно заверяя, что ни за что не посмеют.
Сюй Дофу вместе с папой изрядно повеселились на тренировочной площадке. От прыжков на скакалке по всему телу разлилось приятное тепло. Вернувшись, принц сразу отправился мыться — папа ужасно боялся, что тот вспотеет, попадет под сквозняк и подхватит лихорадку.
И действительно, стоило ему вернуться в покои, как Шуньцай и Шуньдэ уже успели помириться. Шуньдэ оставался все таким же тихим и молчаливым, а Шуньцай — расторопным и сметливым, но между ними больше не летало искр ревности, напротив, установилась вполне дружеская атмосфера.
Вот и славно. Сюй Дофу облегченно выдохнул.
Пока он нежился в бочке с горячей водой, в голове сами собой крутились мысли о вчерашней стычке в главном зале. Он поймал себя на том, что характер Ли Цзэ неуловимо напоминает сладкий рисовый шарик «танъюань» с начинкой из зеленого чая с горчинкой [прим. пер.: метафора двуличного человека, «зеленого чая»].
Поначалу это открытие его немного раздосадовало, но, поразмыслив, он пришел к выводу, что ничего страшного не случилось. В конце концов, вспоминая времена, когда он еще не был наследным принцем, тот же Ли Ан поначалу тоже всячески заискивал перед ним из-за повышения своего отца.
Теперь же он — официальный наследник престола, и весь класс, по сути, ловит каждый его вздох и подстраивается под его настроение. Даже если у него не получится завязать с Ли Цзэ искреннюю, чистую дружбу, он ни в коем случае не должен демонстрировать свое пренебрежение или демонстративно отворачиваться от него. Дурной пример заразителен: не дай бог, остальные увидят его холодность и устроят Ли Цзэ самую настоящую холодную войну и бойкот.
Пусть уж лучше остаются просто одноклассниками.
Время покажет, кто чего стоит. Возможно, со временем они сблизятся, а возможно — так и останутся приятелями на расстоянии вытянутой руки. Кто знает.
Закончив свои философские изыскания прямо в купели, Сюй Дофу невольно восхитился собственной зрелостью и рассудительностью. Шутка ли — он ведь соображает куда лучше этих сосунков-первоклашек, не зря ведь в душе он без пяти минут восемнадцатилетний безработный студент вуза!
Просто невероятная крутизна.
И вот этот невероятно крутой наследный принц, обладая телом обычного ученика начальной школы, распарился в воде до такой степени, что стал белым со здоровым румянцем. С ярко-красными щеками он выбрался наружу, позволил насухо вытереть себя и обсушить волосы, после чего облачился в чистые одежды и вместе с папой отправился в зал Сюаньчжэн — разделить трапезу с отцом-императором.
Папа и сын вошли внутрь. Сюй Дофу, как обычно, пребывал в благодушном настроении и ни о чем не подозревал. Сюй Сяомань же, присев на диван и отпив чаю, бросил взгляд на евнуха, подносившего напиток. Лицо показалось ему незнакомым, должно быть, слуга был из новеньких.
Заметив его пристальный взгляд, Чжун Чэн поинтересовался:
— Что такое?
— Ты здесь людей сменил? — Сюй Сяомань договорил и пристально посмотрел на Чжун Чэна: — Настроение скверное, раз пил холодный чай?
Только тут Чжун Чэн сообразил, в чем дело. Должно быть, Чжао Эрси уже успел отослать того мальчишку с глаз долой. Сам он отродясь не запоминал лиц прислуживающих при дворе евнухов, а вот Сяомань замечал каждую мелочь. На душе у императора сразу стало несказанно тепло.
Он крепко сжал руку Сяоманя в своей и с чувством произнес:
— В моих глазах есть место только тебе.
От такой приторной любовной тирады сидевший рядышком Сюй Дофу едва не поперхнулся чаем.
Сжав плечи и изо всех сил сдерживая смех, Сюй Дофу уткнулся лицом в чашу, не смея поднять глаз.
Император Нинъу уставился испепеляющим, острым как бритва взглядом на макушку наследного принца, с явной угрозой процедив:
— Сюй Дофу, только посмей издать хоть один смешок. Посмотришь тогда, как я тебя накажу.
Сюй Дофу: «...»
Я-то тут при чем! Это у отца-императора любовные признания слишком старомодные и слащавые. К тому же мой папа сказал: „Каков вопрос, таков и ответ“. Они уже столько лет вместе, папа точно не стал бы из-за такого ревновать. Папа просто за твоё здоровье переживает!
Чжун Чэн, разумеется, всё прекрасно понимал. Он просто воспользовался случаем, чтобы немного пофлиртовать, а заодно отвлечь Сяоманя, чтобы тот не переживал из-за остывшего чая. Вот только он напрочь позабыл, что рядом крутится этот толстый балласт.
В конце концов Сюй Дофу, прижимая к груди чашу с чаем, предпочел позорно ретироваться — сдерживать хохот у него больше не было никаких сил.
Чжао Эрси поспешил встретить Его Высочество во внешних покоях.
Едва оказавшись снаружи, Сюй Дофу разразился кашлем — то ли поперхнулся, то ли просто давился от смеха вперемешку с кашлем.
В теплых покоях император Нинъу услышал эти звуки и удовлетворенно бросил:
— Так ему и надо!
Девятитысячелетний: «...»
— Так что все-таки стряслось? Ты сегодня поднялся ни свет ни заря, а ведь зима на дворе, холода. У тебя с прошлых времен здоровье подорвано, желудок слабый, а ты еще и холодный чай пьешь, — нахвалившись, с тревогой спросил Сюй Сяомань.
Чжун Чэн не стал больше отвлекаться на Сюй Дофу и в нескольких словах пересказал суть утренней стычки из-за доклада Нэ Вэня, после чего протянул свиток Сяоманю. Тот принял бумагу, пробежал глазами строки и внезапно вскинул голову:
— Соляной приказ.
— Угу. То самое, о чем раньше говорил Сюй Дофу — июнь следующего года, — Чжун Чэн вернулся с утреннего совета чернее тучи вовсе не потому, что не знал, как подступиться к чиновникам. Даже если сейчас некоторых из них нельзя было трогать, рано или поздно он зачистит двор до блеска.
Чжун Чэн пришел в ярость от другого: предсказания Сюй Дофу начали сбываться с пугающей точностью.
Дело было вовсе не в том, что он не верил сказкам сына из его «книжек». Не зря ведь Чжун Чэн заранее отправил людей на разведку. Просто теперь, когда скрытое начало выплывать наружу, при одной мысли о том, что Сюй Сяомань в прошлой жизни — или как там еще назвать — действительно был зверски замучен до смерти...
Чжун Чэн никак не мог совладать с клокочущей внутри яростью.
Немудрено, что чайный евнух побоялся даже подойти близко.
Сюй Сяомань сжал руку Чжун Чэна чуть крепче, успокаивая:
— Я ведь здесь, со мной все в порядке. Разве Хуай Минь уже не отправился туда? Мои люди еще не вернулись, — он намеренно перевел разговор на деловой лад и, словно вспомнив о чем-то, добавил: — Не мог ли Ке Ань столкнуться сразу с обеими нашими сторонами?
— Весьма вероятно, — ощущая тепло чужой ладони, Чжун Чэн наконец вернул себе самообладание. — Если верить словам Дофу, всё это дело закрутится именно вокруг гибели Ке Аня. Ты ведь знаешь, что я давно хочу прижать великие кланы. Другие чиновники не посмеют сунуться в Цзяннань, так что ты непременно отправился бы туда сам.
Сяомань отличался редкой отвагой и всегда стремился разделить с ним тяготы, вот только он наверняка не ожидал, что у тех мерзавцев хватит дерзости поднять руку на самого главу Восточного Бюро.
— Ке Ань сейчас числится пропавшим без вести, — видя, как Чжун Чэн с трудом сдерживает гнев, Сюй Сяомань самым естественным образом повернул беседу в благоприятное русло. — Раз уж Ке Ань отправился на разведку, мои люди определенно выделили лазутчиков, чтобы присматривать за ним. Ке Ань не умрет.
Сюй Сяомань был непоколебимо уверен в своих силах.
Если говорить начистоту, ищейки из Восточной палаты на дух не переносили чинуш. Когда Ке Ань взялся за расследование соляных дел, его люди первым делом подумали: «Ну вот, явился еще один коррупционер, рука руку моет». Они наверняка установили за Ке Анем самую пристальную слежку.
— Чжун Чэн, что касается соляных дел в Цзяннани...
— Тебе туда нельзя, — мрачно оборвал его Чжун Чэн.
Сюй Сяомань мягко улыбнулся:
— Да я и сам до смерти боюсь умереть, так что никуда не поеду, — он умышленно поддразнил Чжун Чэна, лишь бы тот перестал хмуриться.
Чжун Чэн прекрасно знал, что Сяомань вовсе не был трусом. Бойся он смерти на самом деле — сбежал бы в свое время и носа бы назад не казал. Он просто говорил так, чтобы успокоить его. Это сам Чжун Чэн «до смерти боялся» потерять Сяоманя.
— Чжоу Жувэй выказал желание поехать лично. Вот только характер у него слишком прямой, переломить его — пара пустяков, к тому же у меня на него другие планы. Улик, присланных Ке Анем, пока недостаточно. Подождем, пока вернутся наши с тобой люди. Доказательства у нас будут, но торопиться не стоит. Пусть вся эта столичная и провинциальная крупная рыба сама всплывет на поверхность, и на сей раз мы выловим их всех до единого, — в голосе Чжун Чэна всё отчетливее звенела неприкрытая жажда крови.
Видя, что у Чжун Чэна есть четкий план, Сюй Сяомань не стал больше распространяться на эту тему. В делах государственного управления он уступал Чжун Чэну в дальновидности, поэтому полностью полагался на его волю. Он поднялся с места, обнял Чжун Чэна и принялся легонько похлопывать его по спине, точно так же, как обычно убаюкивал Додо.
Чжун Чэн не выдержал и рассмеялся:
— Ты меня прямо как Дофу ублажаешь.
— Именно, ублажаю, — с улыбкой отозвался Сюй Сяомань.
Они переглянулись и одновременно рассмеялись. От былой мрачности в глазах Чжун Чэна не осталось и следа. Он взял Сяоманя за руку, помог ему подняться с кушетки и обуться, заметив:
— Надо же, сколько времени прошло, а Сюй Дофу во внешних покоях до сих пор не закричал, что голоден?
— И то верно. Додо всё утро со мной на скакалке прыгал, по дороге сюда только и твердил, что сегодня уплетет две чаши риса, — стоило заговорить о детеныше, как лицо Сюй Сяоманя озарилось нежной улыбкой.
Чжун Чэн добавил:
— Я с утра всего четыре лепешки съел, внутри одна злость клокотала. Ты сказал — и я тоже проголодался.
Сюй Дофу, находившийся во внешних покоях, случайно услышал фразу отца-императора про «всего четыре лепешки» и пришел в крайнее изумление. Похоже, его собственный аппетит был еще очень даже скромным. Но съесть четыре лепешки за раз... Он бы точно лопнул.
Когда Чжун Чэн и Сюй Сяомань вышли наружу, они тут же наткнулись на красноречивый взгляд Сюй Дофу.
Их драгоценный сыночек то и дело косился на живот императора.
Чжун Чэн сразу понял, что в голове у Сюй Дофу не крутится ничего путного, но все же не удержался от вопроса:
— И чего ты так уставился на мой живот?
Сюй Дофу: «...» И сказать боязно, и промолчать невмоготу.
В итоге Сюй Дофу юркнул под бок к папе и выдавил:
— Отец-император, я тут услышал, что вы с утра изволили скушать четыре лепешки... Вы ведь целыми днями по горло в государственных делах, сидите без движения всё утро. Если кушать так много, берегитесь, как бы животик не разнесло.
Он ведь говорил это исключительно из сыновней почтительности и с наилучшими намерениями. Ведь его папа, вообще-то, был тем еще ценителем мужской красоты!
В романах всегда писали, что эти двое испытывают друг к другу дикое физическое влечение и при каждом удобном случае устраивают «ночные покатушки» на постели, а все потому, что они идеально подходят друг другу в этом плане. Если его отец-император заработает к средним годам пивной живот — это же будет просто катастрофа.
Чжун Чэн: «...»
Сюй Сяомань не сдержался и громко прыснул.
Чжун Чэн обернулся к нему с видом глубочайшего потрясения. Сюй Сяомань поспешил выступить в защиту «женушки», обращаясь к сыну:
— Твой отец-император под халатом весь покрыт мускулами, о которых ты вечно твердишь, никакого брюшка у него нет.
— Помимо утренних советов, я каждое утро по полчаса упражняюсь с мечом. Нашелся мне тут заботливый! Уж лучше бы наследному принцу позаботиться о собственном пузе. Пощупай-ка его, пощупай, — император Нинъу с явным пренебрежением смерил сына взглядом, причем на последних словах «пощупай» в его голосе явно промелькнула уязвленная гордость.
Сюй Дофу послушно потрогал свой упитанный, мягкий животик, и на него тут же накатила неописуемая вселенская скорбь. Он жалобно заскулил:
— Ну ладно, тогда Его Высочество сегодня ограничит себя всего одной чашей риса.
Только тут Сюй Сяомань сообразил: оказывается, Чжун Чэн каждое утро ни свет ни заря тренируется с мечом и кулаками из года в год вовсе не из прихоти, а исключительно ради того, чтобы сохранять подтянутую фигуру... Он посмотрел на Чжун Чэна взглядом, полным неприкрытой, глубокой любви, совершенно позабыв утешить приунывшего сына словами о том, что «одной чаши будет маловато».
Впрочем, стоило слугам расставить императорские кушанья...
Сюй Дофу, нагулявший за утро зверский аппетит, принялся уплетать за обе щеки с таким азартом, что напрочь позабыл о своем недавнем обещании беречь фигуру и ограничиться одной порцией. Он без труда приговорил две чаши риса, осушил две пиалы супа и знатно опустошил тарелки с закусками. С чувством глубокого удовлетворения он погладил свой...
Погодите-ка. Похоже, он переел. Живот стал круглым, как барабан.
Сюй Дофу: «...» Ну и ладно, не очень-то и жаль.
Только хорошенько наевшись, можно вырасти высоким. Он ведь уже нарисовал себе в воображении заманчивую перспективу обладания «ногами от ушей».
Наблюдая за тем, как складно рассуждает наследный принц, император Нинъу лишь насмешливо хмыкнул и скомандовал:
— Чжао Эрси, ты слышал? Вези императорской кухне наказ: через час подать Его Высочеству четыре перемены десертов, не дай бог мой драгоценный сыночек проголодается.
Сюй Дофу сразу раскусил коварный замысел отца! Ведь когда отец-император произносил эти слова, он демонстративно сверлил взглядом именно его круглый живот.
Вот только отказываться от послеобеденных сладостей у Сюй Дофу не поднималась рука, поэтому он со слезами на глазах, но весьма бодро поблагодарил отца:
— Благодарю отца-императора!
Хе-хе-хе-хе~ Как же здорово.
Закончив с трапезой, он поспешил откланяться, ведь его еще ждали домашние задания по переписыванию текстов. Папа уходить не стал, оставшись помогать отцу-императору с делами. Еще во время обеда Сюй Дофу приметил, как папа то и дело заботливо подкладывает отцу самые лакомые кусочки, а в воздухе вокруг них буквально порхали розовые сердечки.
Так что оставаться и работать третьим лишним и живым светильником он точно не собирался.
В теплых покоях бокового зала Сюй Сяомань принялся чистить кедровые орешки для Чжун Чэна. Тот, однако, поморщился, посетовав, что скорлупа слишком твердая и можно поранить пальцы:
— Не хочу эти. — Но, словно вспомнив о чем-то, резко сменил тон: — Почисти мне их так, как это делает Сюй Дофу.
Сюй Сяомань недоуменно моргнул: «?»
А когда до него дошел смысл, он изумился:
— Зубами расщелкивать, что ли? Тебе что, не брезглива чужая слюна...
— Какую только часть твоего тела, Девятитысячелетний, я еще не изведал на вкус? — небрежно бросил Чжун Чэн.
Лицо Сюй Сяоманя мгновенно вспыхнуло пунцовым румянцем. Он отложил орехи в сторону. Всё-таки за окном стоял белый день, да к тому же они находились в зале Сюаньчжэн, так что он невольно замялся...
— Мы не станем ничего делать. Я просто хочу тебя обнять.
Зал Сюаньчжэн — это вам не уединенный дворец Цзычэнь. Здесь вечно сновали слуги, да и министры могли пожаловать в любой момент. Он всем сердцем оберегал и уважал Сяоманя. Подумать только, какая императрица во все прошлые династии осмелилась бы средь бела дня предаваться любовным утехам с государем прямо в тронном зале?
Он знал, что Сяомань трепетно любит его и ни в чем не откажет, но сам Чжун Чэн не желал проявлять к нему непочтительность.
Это были не те времена, когда они кувыркались в уезде Учжоу, где вокруг простирались бескрайние горы и можно было предаваться страсти где угодно... Тогда он был молод, еще не ведал истинной любви и требовал слишком многого. Лишь много позже до него дошло: когда он вел себя с Сяоманем подобным образом, эти флюгеры-слуги втайне наверняка презирали и ни во что не ставили Сяоманя, считая его обычным наложником...
Сяомань был старше его, так что на «мальчика для утех» никак не тянул.
Вот только у евнуха внутреннего двора не было ни титула, ни статуса, он не считался даже младшей наложницей. Для стороннего глаза он выглядел лишь безгласным инструментом для удовлетворения монаршей похоти...
При одной мысли об этом у Чжун Чэна болезненно сжималось сердце. Он горько жалел о том, как обходился с Сяоманем в прошлом, поэтому сейчас со всей серьезностью произнес:
— Мне не следовало бросаться такими легкомысленными словами. Прости меня.
Сейчас всё было по-другому, и это было прекрасно. Они собирались стать по-настоящему любящими и уважающими друг друга супругами.
Сюй Сяомань: «???»
С чего это Чжун Чэн вдруг стал таким серьезным и благонравным?
Он-то всего лишь хотел намекнуть Чжун Чэну, чтобы тот побольше кушал, укреплял здоровье и жил долго-долго, до ста лет. И даже если у Чжун Чэна со временем действительно вырастет приличное брюшко, Сюй Сяомань ни за что не станет воротить нос, честное слово.
---------------------------------------------------------------------------------------------------------
Слово автора:
Принц Додо: «Я действительно на редкость почтительный и заботливый сыночек!»
http://bllate.org/book/17727/1726733
