По заведённому обычаю, в честь дня рождения государя обычно даровались трёхдневные каникулы, объявлялась всеобщая амнистия, устраивались дополнительные государственные экзамены «энькэ» и оказывались прочие императорские милости.
Когда императору Нинъу исполнилось двадцать девять лет, эти милости тоже были явлены: чиновники при дворе получили три дня отдыха, а ученики главного зала Чунмин — целых пять дней, что стало особым исключением.
А вот всеобщей амнистии не случилось. Император Нинъу, выслушав тогда предложение, спросил: «Мне что, ещё целый год кормить этих закоренелых преступников?»
Обычно мелких воришек и мошенников выпускали досрочно. Но те, кто совершил тяжкие злодеяния и заслуживал смертной казни, вместо немедленного отсечения головы получали отсрочку до осенней казни следующего года. Император Нинъу, едва услышав об этом, пожалел, что не приказал казнить их прямо в день своего рождения, — к чему этот перенос на потом и траты на их содержание? О чём они только думали?
Чжао Эрси на это лишь ещё ниже опустил голову, не смея проронить ни слова.
Что же касается дополнительных экзаменов, то до весенних государственных испытаний следующего года оставалось совсем немного времени; если добавлять ещё один экзамен, сроки выходили слишком сжатыми, и распорядители попросту не успели бы всё подготовить.
Словом, после долгих подсчётов вышло так, что главной милостью для чиновников стали именно каникулы.
Император Нинъу призвал шуцзиши [прим. пер.: младшие члены Академии Ханьлинь] из Академии Ханьлинь, чтобы те записали императорский указ, и писцы приготовились слушать волю государя.
Император Нинъу объявил: «У Нас великое торжество, к тому же обретен сын, а наследный принц Наш умён и рассудителен. Дабы испросить благословения небес и защитить наследного принца и Великую Шэн, в будущем году налог на зерно для простого люда Великой Шэн уменьшить на одну десятую часть».
Шуцзиши, выслушав суть, набросал в уме черновик и взялся за кисть.
Разумеется, писать императорский указ теми же простыми словами, что говорил государь, было нельзя. Следовало изложить всё изящно и велеречиво, ведь этому указу предстояло прозвучать во всех уголках Великой Шэн.
Очистить тюрьмы — вовсе не то же самое, что облагодетельствовать простой народ.
Завершив написание указа, шуцзиши поднёс его государю для ознакомления. Император Нинъу прочёл текст, приложил государственную печать и произнёс:
— Напиши ещё один.
— Пиши так: тридцать две девы-благодетельницы «фунянцзы», что молились о здравии покойного государя… Поскольку прежний император скончался четыре года назад, а эти девы исполнили свой долг сполна, Я отпускаю их из дворца.
Этот указ предназначался лишь для внутреннего гарема. Шуцзиши обмакнул кисть в тушь и принялся писать.
— Они много лет молились за покойного государя и заслужили награду. Пожаловать каждой по сто лянов серебра из Моей личной казны, дозволить им учредить самостоятельные женские дворы «нюйху» и пускай сами выбирают место для жительства, — распорядился император Нинъу, обращаясь к Чжао Эрси.
И честь соблюдена, и о подлинном благе позаботились.
Хотя во дворце Тайцзи все прекрасно знали, что в своё время эти девы-благодетельницы были сотканы чиновниками из числа первых красавиц для услады покойного государя, тот, принимая их ласки, так и не даровал им титулов, именуя их лишь молельщицами.
Сюй Сяомань как-то раз знатно выругался по этому поводу: «Эти чинуши только и горазды, что лизать пятки, даже в чужие штаны нос суют! Отчего же они сами не пошли ублажать Чжун Моукая!»
В те времена Чжун Моукай был разбит полупараличом, но ещё мог ходить. Чжун Жуй, бог весть что замышляя, дважды намекнул на это, и услужливые чиновники тут же подсуетились, устроив дело. Чжун Моукаю тогда перевалило за пятьдесят, а девам, присланным «молиться о здравии», едва исполнилось кому четырнадцать-пятнадцать, а кому от силы семнадцать-восемнадцать лет.
Ныне же, по прошествии девяти лет, этим девам не было и тридцати.
Лучшие годы их жизни увядали в стенах холодного дворца. Они пережили смену двух правителей, превратились в пугливых птиц, а их родные семьи не имели веса в обществе — все они были дочерями простых людей, среди которых хватало и хорошеньких крестьянских девушек.
Однако император Нинъу не желал содержать их и дальше, обрекая весь век томиться в правом крыле дворца. Он знал, что Девятитысячелетний мягкосердечен, и потому рассудил: «Если Я не отпущу их, они так и будут прозябать всем скопом в одном уголке гарема. Ты ведь сам знаешь, как евнухи из Ведомства внутреннего двора любят смотреть на статус человека: без должного внимания их жизнь превратится в сущую муку. А если Я стану проявлять к ним хоть каплю заботы, поверь мне, кто-нибудь обязательно поймёт это превратно и примется всеми правдами и неправдами лезть ко Мне на глаза».
Девятитысячелетний владыка: «…»
И то верно.
— Отпустить их — благое дело. Дать денег, а если они по слабости женской будут бояться обид со стороны местных мужчин или родни, то я сам подыщу для них места и велю окружным управам приглядывать за ними. Пройдёт года три-пять, они встанут на ноги, а там — захотят ли выйти замуж, открыть ли своё дело или купить землю — воля их, — поспешно добавил Сюй Сяомань.
Сто лянов серебра в провинциях — немалые деньги: на них можно было купить небольшой дворик, лавку и при этом сохранить ещё тридцать-сорок лянов про запас. А если уехать в деревню и купить десять му плодородной земли с местной пропиской, то останется больше половины.
Эти девы-благодетельницы в прошлом не были изнеженными барышнями из знатных семей и помнили цену простому труду. Конечно, после десяти лет взаперти на воле им поначалу придётся нелегко, но человек ко всему привыкает. Стоит пустить корни, и через год-другой всё наладится.
Свобода куда лучше, чем прозябание в холодном дворце.
Император Нинъу одарил их серебром и отпустил на волю с правом заводить женские хозяйства именно потому, что Девятитысячелетний владыка продумал всё до мелочей. Но даже сейчас Сюй Сяомань сидел с озабоченным видом, продолжая размышлять над деталями: он всерьёз опасался, как бы этих женщин не обманули чужие мужчины или собственная родня, позарившись на серебро.
Ладно, ладно, пусть его Сяомань похлопочет об этом; когда всё устроится наилучшим образом, у него и на душе посветлеет.
Тридцать две женщины ютились в одном дворце Фусю под присмотром двух старых матрон-мамушек. Прежде, во времена императора Минхэ, некоторые девы удостаивались высочайшего посещения, и к ним приставляли служанок; иные же неотлучно ухаживали за больным императором, отчего и условия их жизни, и еда были куда лучше.
Четыре года назад, когда князь Учжоу ворвался во дворец и случился переворот, всех их переселили сюда.
Слуг при них не осталось. Две старые мамушки лишь открывали ворота дворца, принимали от евнухов еду, а одежду отсылали в Ведомство стирки. Питались они без изысков, так и коротали дни.
В таком тесном покое любой бы с ума сошёл от тоски.
Лишь к концу первого года правления под девизом Нинъу девы осмелели, заметив, что новый государь не спешит призывать их к ответу за былые грехи — он словно и вовсе позабыл о них, предоставив самим себе. Тогда-то некоторые и начали тайком выбираться наружу, не смея, впрочем, уходить слишком далеко.
Дворец Фусю располагался совсем рядом с садом Ванъюнь, так что там можно было глотнуть свежего воздуха. В таких обстоятельствах некоторые девы понемногу оправились от пережитого страха и принялись задумываться о будущем: они учились вышивке и рукоделию, дабы обрести ремесло.
Другие же всё ещё грезили о возвращении былой милости — эти девы когда-то вкусили ласк прежнего государя, пожили жизнью знатных наложниц и никак не могли позабыть те славные дни.
Кто-то поговаривал: «Даже если новому государю и понадобятся женщины, он устроит отбор и наберёт совсем юных, а мы ведь принадлежали прежнему…»
Но несколько упрямиц, обуянных несбыточными надеждами, и слушать ничего не желали, твердя, будто прежний государь без конца хвалил их красоту и умение услужить. К тому же, прежний правитель так и не пожаловал им титулов, а значит, мачехами новому государю они не приходились.
Таких переубедить было невозможно, потому их и оставили в покое.
Словом, обитательниц дворца Фусю можно было разделить на три разряда. Первые всё ещё надеялись на сытую жизнь знатных дам, лелея мечту случайно столкнуться с императором Нинъу и пасть ему в душу.
Вторые усердно занимались рукоделием, сводили знакомство с мелкими евнухами, дабы сбывать свои изделия, а вырученные деньги откладывали или тратили на то, чтобы получше питаться и обустроить свой быт.
Третьи же попросту опустили руки и плыли по течению: они не питали пустых надежд на высочайшую милость, но и трудиться за вышивкой не желали, предпочитая лениво доживать свои дни.
Благо, одежду стирать не нужно, еду приносят каждый день; пусть без мяса и рыбы, но голодными они не оставались, а большего им и не требовалось.
И вот на следующий день после празднования долголетия государя во дворец Фусю прибыл императорский указ.
Две мамушки поначалу обомлели, сердца их сжались от тревоги — они испугались дурных вестей. Однако следом пришла мысль: вчера был день рождения государя, так что указ никак не мог быть дурным. Воспрянув духом, они немедленно повелели девам-благодетельницам опуститься на колени для выслушивания воли правителя.
Те девы, что последние четыре года изо всех сил пытались сберечь красоту и даже мечтали принарядиться в новые платья, заволновались. Другие принялись их осаживать:
— Полно тебе переодеваться, только время упустим и навлечём гнев государя!
— Но это платье совсем старое, цвет совсем поблёк… А вдруг государь вознамерился лично принять нас?
Опять началось это наваждение.
Знакомые девы принялись ласково урезонивать упрямицу:
— Давай сперва примем указ. Если после этого государь призовёт нас, вернёшься и переоденешься.
Кое-кто не на шутку раззадорился:
— Неужто государь и впрямь желает нас видеть?
— Четыре года прошло…
— Какое там четыре, все восемь!
— Я живу здесь дольше всех, скоро десять лет сравняется.
Все они дружно опустились на колени, и в покоях воцарилась полная тишина.
Сяо Луцзы провозгласил указ, а окончив чтение, добавил:
— Собирайте вещи, через три дня за вами прибудут, чтобы проводить из дворца.
Кто-то плакал от неописуемого счастья, от всего сердца благодаря императора Нинъу за то, что наконец-то сможет обнять родных. Кто-то пребывал в растерянности, коря себя за то, что не учился никакому ремеслу — как теперь жить на воле?
А кто-то, обуянный неверием и злобой, принялся кричать: «Я не уйду из дворца! Я желаю видеть государя! Я не покину дворец!»
— Ишь чего удумала, государя ей подавай, — Сяо Луцзы взмахнул рукой. — Вы эти три дня глядите в оба. Раз уж это милость государя, пусть всё пройдёт без сучка и задоринки. Собирайте пожитки, ждите провожатых, вас вывезут как подобает.
Евнухи выступили вперёд; им предстояло нести здесь стражу эти три дня, дабы исполнить поручение наилучшим образом.
Сюй Сяомань отправился в Ведомство внутреннего двора, чтобы забрать записи о происхождении этих дев. Родом они были из самых разных мест, и посылать людей в их родные края для проверки домашних условий сейчас было поздно; куда разумнее было сперва расспросить самих женщин, собрать их в одном месте, а там уже разбираться.
Дело это требовало времени и терпения, и впоследствии к нему ещё не раз придётся возвращаться. Впрочем, Сюй Сяомань не видел в этом большой беды — для него это было делом одного слова, а уж подчинённые сами расшибутся в лепёшку.
С другой стороны, если бы он вовсе забросил это дело, то девы сметливые и стойкие, перетерпев пару невзгод, быстро наладили бы свою жизнь, а вот упрямицам и дурам пришлось бы совсем солоно.
— Я ведь не то чтобы беру на себя полную заботу об их судьбах, просто в этом мире простому люду на самом дне живётся несладко, особенно девчонкам. Мне ведь не трудно замолвить слово, — Сюй Сяомань ласково погладил сына по голове.
У Сюй Дофу глаза засияли, точно звёздочки: папочка такой добрый.
— Чжун Жуй воистину оставил после себя кучу грехов! — вымолвил Сюй Дофу. Теперь им приходилось разгребать этот завал.
Сюй Сяомань кивнул:
— И не говори, сплошь негодяи были.
Этот Чжун Моукай сам по себе был человеком никчёмным, но каков сынок — отец разбит полупараличом, едва дышит, а тот ему красавиц подсовывает, словно спит и видит, как бы родитель поскорее испустил дух.
— Наш Додо сегодня собирается погулять? — Сюй Сяомань оставил разговор о девах и, заметив, что сын принарядился в новое платье, полюбопытствовал о планах.
Сюй Дофу закивал и принялся загибать пальцы:
— Если считать сегодняшний день, у меня впереди ещё три дня каникул! Я задумал гулять каждый день. Сегодня сперва наведаюсь к Лю Цяну, а потом загляну в поместье принцессы. Я ведь ещё ни разу не был дома у Ли Ана. Вчера народу было чересчур много, я даже не успел заставить Ли Ана звать меня дядей!
— Отчего же нет, ступай. А на последний день что загадал?
— Я хочу наведаться в поместье Ли-циньвана. Можно мне пойти к пятому дяде? — спросил Сюй Дофу.
Этот пятый дядя в романе был настолько «обочинным» персонажем, что автор почти не уделил ему внимания. Дофу опасался, как бы у его собственной семьи не водилось счетов с этим князем; если вражда имелась, он ни за что не пойдёт, ведь ему следовало стоять в одном ряду с двумя отцами и делить с ними общих врагов!
Сюй Сяоманя до слез рассмешило выражение лица сына:
— В прежние времена, когда твой отец-император был в чести, пятый принц по своему весу и знатности даже близко не мог подойти к нему. Ну а когда твой отец-император оказался в холодном дворце, пятый принц туда тоже ни разу не заглядывал.
Сам он мало что помнил о нём; Чжун Чэн никогда не жаловался ему на пятого брата, а значит, и вражды между ними не было.
— С самого утра толкуете о Чжун Цюне? — Чжун Чэн как раз переступил порог и непринуждённо вставил слово в разговор.
Сюй Сяомань пояснил:
— Додо желает в последний день каникул навестить Ли-циньвана и допытывается у меня, нет ли у тебя с ним каких счетов.
— Ха-ха… — Чжун Чэна это знатно позабавило, и он легонько шлёпнул Сюй Дофу по макушке. — Всех, с кем у Меня были счета, Я уже приструнил. А с кем не успел — к тем можешь смело идти играть.
Обиды и распри взрослых Чжун Чэна теперь мало заботили. С тех пор как у него появился этот ребёнок, да ещё с таким озорным и непоседливым нравом, император, хоть и ворчал для виду, в душе радовался, что Дофу растёт весёлым и беспечным. Сам он в детстве был лишён этого, так пусть хоть его сыну не придётся ходить по струнке. Куда бы тот ни пожелал отправиться порезвиться — это лишь честь для тех домов.
Сюй Сяомань полюбопытствовал:
— И всё же, Додо, с чего ты вдруг удумал идти в поместье Ли-циньвана?
Чжун Чэн мгновенно всё понял:
— Ты вчера пришёл поздно. Я велел ему поднести чай по кругу, вот они с Чжун Цюнем и пересеклись.
— И что, с первого взгляда сделались не разлей вода? — Сюй Сяомань с долей сомнения покачал головой, не очень веря, что это похоже на его сына.
Сюй Дофу подбоченился и принялся раскачиваться из стороны в сторону, точь-в-точь как маятник часов:
— Пятый дядя вчера сказал, что подарок по случаю знакомства не захватил из-за спешки, так я пообещал сам явиться к нему в дом за дарами! Они ведь все сами вызвались одарить меня, да и другие тоже обещали.
Ван Юаньюань тут же выступил вперёд и принялся без запинки перечислять имена по списку.
— Точно! — Сюй Дофу едва не хлопнул спутника Вана по ладони — вот уж кто понимал его с полуслова!
Чжун Чэн давно обо всём догадался и лишь обронил: «Корыстный малый». Сюй Сяомань же рассудил иначе:
— Они — взрослые и притом старшие в роду. Раз уж сами завели об этом речь, негоже отказываться от даров.
— Да-да-да, я пойду и знатно постригу с них шерсть! — Сюй Дофу так и сиял от счастья.
Чжун Чэн бросил:
— Раз так, отчего ты всё ещё здесь?
Сюй Дофу: «?»
Каков, а, отец-император! Коварный тип!
Сюй Сяомань поднялся с места:
— Нам как раз по пути. Мне надобно отлучиться из дворца в Восточную палату, так что, Додо, пойдём вместе.
— Ладно, ладно, папа! Я как раз загляну к Сяо Лингуаню, разузнаю, не желает ли он пойти со мной к Лю Цяню, — Сюй Дофу тут же завилял хвостиком, точно щенок, не скрывая радости.
Чжун Чэн: «???»
Сюй Дофу, заметив, что папа пока не двигается с места, проявил сметливость и первым делом увёл Ван Юаньюаня наружу — подождать за дверью. Его папа и его баловал, и отца-императора жалел, до чего же нелегко приходится главе семейства!
Вскоре Девятитысячелетний владыка вышел наружу. Если не считать того, что губы его слегка порозовели, вид он имел весьма чинный и благородный.
— Пойдём.
Поскольку теперь Дофу стал наследным принцем, ему полагался парадный выезд со всей свитой. Однако он отказался от пышного шествия, сочтя его чересчур шумным, но взял с собой гвардейцев Цзиньувэй. Теперь у него имелась собственная стража — тридцать человек, а после переезда в Восточный дворец он сможет повелевать сотней бойцов.
Если в будущем случится массовая потасовка… Впрочем, вряд ли кто-то в здравом уме отважится лезть к нему с дракой.
Хоть они и старались не привлекать внимания, повозка у ворот разительно изменилась: прежняя «мелкая тележка» превратилась в просторный «минивэн», запряжённый парой статных лошадей. Внутри всё было устлано мягкими коврами, имелись подушки под поясницу, тёплые одеяла, сундучки с яствами и сладостями — словом, нашлось место для всех любимых игрушек маленького принца.
Сюй Дофу: «…»
Сюй Сяомань, забравшись в повозку вслед за сыном, тоже обомлел и посмотрел на него. Малец испуганно замахал ручками: «Это не я, я ничего такого не просил!»
Он и впрямь не отдавал подобных распоряжений — негоже выставлять себя неучем и праздным повесой.
Ван Юаньюань, стоявший подле повозки, с гордостью доложил:
— Это всё задумка вашего раба, как вам? Ещё я припас кувшин парного молока, которое так любит наследный принц. Вот в том ларце — сушёные плоды с орехами, в верхнем — лакомства, а вяленое мясо припрятано на самом дне.
— Ваше Высочество, я и головоломку-картинку (пазл) прихватил, вы ведь её наполовину собрали. Ваш раб всё в точности запомнил и запечатлел, можете быть спокойны. В игрушечном покое бокового дворца осталась ещё одна такая же; как только вы здесь продвинетесь, ваш раб вернётся и воссоздаст всё точь-в-точь.
Сюй Сяомань: «…» Он повернулся и пристально посмотрел на Ван Юаньюаня. Надо же, какой самородок!
— Память у тебя, надо сказать, отменная.
Ван Юаньюань принял это за чистую монету и тут же отозвался:
— Да уж не жалуюсь.
— Банбан и впрямь всё делает на совесть, обо всём помнит, — видя, что папочка хвалит евнуха, Дофу тоже присоединился к похвалам.
Спутник Ван действительно обустроил всё наилучшим образом.
— Да, Банбан, только не вздумай кричать «Наследный принц выезжает!», мы сегодня покидаем дворец без лишнего шума, — поспешно добавил Дофу, высунув голову наружу.
Ван Юаньюань открыл было рот, но тут же прикусил язык: понял, всё понял.
Сюй Сяомань устроился поудобнее, облокотившись на мягкий валик — надо признать, спине и впрямь было на редкость хорошо. Он протянул руку, достал кусок вяленого мяса и принялся жевать; это оказалась говядина.
Сюй Дофу придвинулся ближе и стал усердно советовать:
— Папочка, вот этот кусок — с острым перцем, а этот — с ароматным сычуаньским, они самые вкусные.
— Дай-ка попробую, — Сюй Сяомань с радостью принял угощение. — Быть принцем, оказывается, весьма недурно.
Отец и сын сидели рядышком, дружно жуя говядину. Сюй Дофу пребывал в благодушном настроении и с набитым ртом пробормотал:
— Папочка, до чего же мы счастливы! В будущем я непременно сделаю так, чтобы ты ни в чём не знал нужды, ел сладко да пил сытно.
— Хорошо, теперь вся надежда на нашего Додо, — с готовностью согласился Сюй Сяомань.
— Папочка, отведай ещё этих боярышниковых шариков: ягоды растолкли и смешали с тёртым арахисом.
— Действительно вкусно, и кислинка не такая резкая. В прошлый раз от тех ягод у меня едва зубы не свело.
— Вот-вот, я и сам не люблю слишком кислое, потому велел поварам на кухне исправить рецепт.
— Додо у меня умница.
Отец и сын всю дорогу провели за едой, и когда повозка остановилась у ворот Восточной палаты, им даже показалось, что путь вышел чересчур коротким.
Сюй Сяомань прихватил с собой ларец с вяленым мясом, оставшимся от сына, и, заметив, что Ван Юаньюань смотрит на него с весьма причудливым, напыщенным миром на лице, а Дофу ещё не спустился, отвесил евнуху лёгкий пинок.
Взгляд его ясно говорил: «Только попробуй у меня повредничать, живо шкуру спущу».
Ван Юаньюань тут же сменил выражение лица и залебезил:
— Приятного аппетита, Девятитысячелетний владыка! — вымолвив это, он рассудил, что вышло как-то чересчур елейно, и поспешил отступить на шаг. Опасаясь, как бы Сюй Сяомань не исполнил угрозу, он одёрнул платье и попытался вернуть себе привычный вид. — В последнее время сам не пойму, что со мной: стоит открыть рот, как из меня так и прёт этот дух главного управляющего. Это всё Чжао Эрси, подлец, плохо меня учил, надобно будет ещё поучиться.
— …Ещё учиться? Вернись к своему прежнему виду — и будет с тебя.
— Ну уж нет, так нельзя, это уронит достоинство нашего молодого господина принца, — заартачился Ван Юаньюань.
Сюй Дофу вмешался:
— Банбан, мне вовсе не нужно каждый день бахвалиться своим достоинством.
— Ладно, — с лёгкостью согласился Ван Юаньюань. — Как прикажет Ваше Высочество, ваш раб ещё поразмыслит над этим.
Сюй Дофу потянулся за ларцом с мясом — сыновний долг велел ему самому нести ношу. Сюй Сяомань уступил желанию ребёнка и передал ларец: весу в нём было немного. Войдя во двор и добравшись до своих покоев, он велел слугам привести маленького артиста.
Подчинённый замялся.
Сюй Сяомань истолковал это по-своему:
— Вы что, успели бросить его в застенки?
Сюй Дофу: «!!!» У него глаза округлились от испуга.
— Вовсе нет, вовсе нет, глава! Мальчишка сейчас в покое Линь Чжэна, а тот почивает, мы не посмели стучать в двери, — поспешно объяснил подчинённый, заметив, как перепугался принц.
Сюй Дофу перевёл дух: слава богу, пронесло. Сюй Сяомань же насупился:
— Передай моё слово: чего испугались, живо ступайте.
— Папочка, а Линь Чжэн не станет обижать Сяо Лингуаня? — Сюй Дофу заметил, что папа насупился, и почуял неладное.
Ван Юаньюань давно не имел дел с Линь Чжэном; он лишь помнил, что этот парень в прошлом отличался крутым нравом и жестокостью, пока Сюй Сяомань не приструнил его, потому и сейчас не решился утверждать что-то наверняка.
Сюй Сяомань посмотрел на них двоих и небрежно махнул рукой:
— Обижать не станет, но вот…
Сюй Дофу снова насторожился.
— Пожалуй, нагонит на мальчишку страху какими-нибудь своими байками да историями, — обронил Сюй Сяомань.
Линь Чжэн в обычное время был немногословен, но стоило ему потерять сон ночью, как из него рекой лились разговоры, причем выбирал он темы пострашнее.
Вскоре Линь Чжэн сонный и потирая глаза привёл Сяо Лингуаня. Завидев молодого господина, он немного взбодрился, поспешил поздороваться, а затем вспомнил, что тот теперь сделался наследным принцем, и отвесил ему самый чинный земной поклон.
Сюй Дофу оторопел:
— К чему такие церемонии! Брат Линь, скорее поднимайся.
— Положено, положено, Ваше Высочество ныне наследный принц, так что всё должно быть по правилам, — Линь Чжэн исполнил этот поклон с великой радостью, словно принося дань поздравления с новым титулом.
Сюй Дофу оставалось лишь принять это.
Ван Юаньюань подумал про себя: «Этот Линь Чжэн, хоть порой и бывает со странностями, но дело своё знает — молодец!»
Сюй Дофу перевёл взгляд на маленького артиста Сяо Лингуаня. Тот был бледноват с лица, но в остальном выглядел вполне сносно — в конце концов, прошёл всего один день.
Вслед за Линь Чжэном маленький артист тоже повалился на колени, неловко сотворил поклон и принялся усердно бить челом о пол: его ведь никто не учил, как подобает приветствовать наследного принца.
Стук от поклонов стоял такой, что, казалось, лоб расшибёт.
Сюй Дофу поспешил остановить его, и Ван Юаньюань тут же помог мальчику подняться.
— Папочка, тогда я забираю Сяо Лингуаня и мы пойдём.
— Угу, ступайте, ступайте, погуляйте хорошенько, — махнул рукой Сюй Сяомань.
Линь Чжэн вызвался:
— Я провожу Его Высочество.
— Ты останься здесь, у меня к тебе дело.
Линь Чжэн: «…Ладно».
— Брат Линь, в следующий раз я снова приду к тебе играть, пока-пока!
— Хорошо, хорошо, Ваше Высочество, ваш раб будет ждать вас.
В повозке у ворот Восточной палаты.
Сюй Дофу пригласил Сяо Лингуаня присесть подле себя. Ван Юаньюань не нашёл в этом ничего предосудительного, однако сам Сяо Лингуань замялся:
— Ваше Высочество, я ведь всего лишь безродный актёр из презираемого сословия «сяцзюлю», боюсь осквернить вашу повозку. Да и если слухи пойдут, это дурно скажется на добром имени наследного принца.
Ван Юаньюань подумал: «А ведь в его словах есть резон».
— Я ведь уже выкупил тебя. Если бы слухи имели силу, они бы давно расползлись. К тому же, я вовсе не желаю быть принцем с безупречным и благородным именем, — рассудил Сюй Дофу.
Если у него будет слишком благородное имя, то в будущем, пожелай он отлынивать от дел или уйти погулять, его по рукам и ногам свяжут эти правила!
Ему это даром не нужно.
— Забирайся, мне надобно поговорить с тобой.
Сяо Лингуань послушно уселся в повозку.
Когда они устроились, лошади тронулись в путь, направляясь к поместью Чжэньго-цзянцзюня (генерала, защитника государства) первого ранга. Внутри повозки Сюй Дофу поинтересовался:
— Что это брат Линь наговорил тебе прошлой ночью? Лицо у тебя бледное, видать, совсем не спал.
Сяо Лингуань замялся, не желая выдавать беседу, чтобы это не выглядело как донос.
— Говори как есть, — Сюй Дофу вытащил ларец со сладостями, взял кусочек себе, а ларец подвинул поближе к Сяо Лингуаню, побуждая угощаться.
Сяо Лингуань был тронут до глубины души, послушно взял кусочек, но есть не стал, а сперва доложил:
— Господин Линь ночью первым делом выспрашивал у меня, доводилось ли нашему бродячему театру прежде давать представления в поместьях знатных господ.
Сюй Дофу слушал его точно сказку, с хрустом уплетая сладость и всем видом показывая: «Продолжай».
— Наш театр шёл из провинции Мучжоу в столицу Шэнду, и по дороге нам встречались разные господа. То были местные богатеи-землевладельцы, которые сыпали серебром ради представлений и выказывали желание выкупить меня. В прошлый раз мы едва унесли ноги; после этого староста театра зарёкся давать представления в пути, решив дождаться прибытия в Шэнду.
Сюй Дофу с набитым ртом промолвил:
— Я так и знал, что твой руководитель не сдюжит в таком деле. Если уж простые землевладельцы едва не прибрали вас к рукам, то что говорить о чиновниках при власти.
Если бы руководитель театра вовремя прислушался к советам и завязал с этим делом, выбрав стезю представлений вроде «Укрощения тигра», всё сложилось бы куда лучше.
Сяо Лингуань кивнул, подивившись тому, что наследный принц, хоть и мал годами, обладает недюжинным умом и проницательностью. Он продолжил:
— Господин Линь поначалу решил, будто под «господами» я имею в виду столичных чиновников. Он тут же сел на постели и принялся рассказывать, как они в своё время хватали этих продажных чинуш и бросали в застенки Восточной палаты. Поначалу те чиновники упрямились и запирались, не желая ничего говорить, но у господина Линя, по его словам, находилось уйма способов развязать им язык.
Ван Юаньюань, сидевший на козлах, тоже прислушивался к разговору и то и дело кивал. Вдруг ему пришла мысль: «Надо же, этот Сяо Лингуань умудрился не сбиться с мысли под вопросами принца и вернулся именно к тому, о чём Дофу желал разузнать».
Только бы тот не пустился в описания пыток и истязаний — чего доброго, кровь да раны напугают маленького Дофу.
— Те пытки на редкость страшные, я заслушался и не на шутку перепугался, — Сяо Лингуань не стал вдаваться в леденящие душу подробности, опасаясь встревожить маленького принца за едой. Он добавил: — Господин Линь на самом деле хотел сказать, что мне несказанно повезло встретить Ваше Высочество. Попади я в руки тех чиновников… На свете ведь нет абсолютно честных и праведных чинуш, все они сплошь коварные и злые люди.
Сюй Дофу продолжал жевать сладость, думая про себя: «Брат Линь, похоже, весьма озлоблен на этот мир».
Впрочем, оно и понятно: каждый день иметь дело с продажными чиновниками да распутывать их грязные дела — тут у любого взгляд на мир изменится.
Не стоит винить за это брата Линя.
Сяо Лингуань немного помолчал, а затем решил высказать и то, о чём догадался сам; раз уж принц выкупил его, на любые расспросы следовало отвечать со всей искренностью.
— Господин Линь также вознамерился предостеречь меня: доля актёра незавидна, его легко обидеть, а жизнь целиком зависит от чужой прихоти. Он наказывал мне не бояться трудностей и стать честным человеком.
Сюй Дофу посмотрел на Сяо Лингуаня: этот парень оказался на редкость чистым и добрым душой — мало того что не стал наговаривать на брата Линя, так ещё и разглядел его благие намерения.
Люди, окружавшие его папочку, особенно его приближённые, не могли быть дурными; пусть их методы ведения дел порой и казались жестокими, но в этом мире полно негодяев, и только крутыми мерами можно добиться толку.
— Ты ешь сладость, а я спрошу тебя кое о чём, ты не торопись и подумай хорошенько, — Сюй Дофу взял ещё один кусочек, на сей раз солоноватый, откусил и с набитым ртом продолжил: — Мы с Лю Цянем — тем долговязым парнем, он тоже хороший человек — тогда вместе решали, как бы выкупить тебя. Поскольку я живу во дворце, а ты не евнух и не девица, во дворец тебе ходу нет. Вот мы и решили: я даю деньги, а ты пойдёшь к нему в дом слугой-посыльным.
— Но мне кажется, что ты парень сметливый, и доля простого слуги лишь погубит твои таланты.
Он ведь выложил за него целых пятьсот лянов серебра!!!
У кого это слуга стоит пятьсот лянов?
Он как-то расспрашивал папочку, и тот поведал, что в своё время, когда его самого отдавали во дворец в евнухи, цена вопроса была всего три ляна серебра, да ещё посредник умудрился забрать один лян в качестве платы за услугу. Сюй Дофу тогда не сдержался и помянул чёрта, благо папочка не стал его колотить, а лишь согласно кивнул.
Воистину, чёрная корысть!
И теперь он, Сюй Дофу, выложив пятьсот лянов, отдаст слугу в дом Лю Цяня? Премного благодарен.
— Вот смотри: если ты желаешь и дальше играть на сцене, но только в честном театре, я могу отправить тебя учиться дальше к хорошим мастерам. Или же ты пока поживёшь у Лю Цяня. Мой батюшка поговаривал, что в четырнадцать-пятнадцать лет браться за боевые искусства несколько поздновато, но если у тебя есть талант, то, перетерпев немало трудностей, можно добиться толку.
— Ты не спеши с ответом, поразмысли сперва как следует.
Сяо Лингуань действительно не стал торопиться, погрузившись в глубокие думы. Бросив взгляд на принца, он увидел, что тот увлечённо уплетает сладости и знаками побуждает его угощаться. Мальчик осторожно откусил кусочек — таких лакомств ему ещё никогда не доводилось пробовать…
— Ну как, вкусно? Я ведь видел, что ты долго держал его в руке, я уж испереживался весь, — Сюй Дофу искренне желал поделиться радостью. — Скорее пробуй! Как покончишь со сладким, у меня есть ещё соленое!
Сяо Лингуань согласно кивнул и на сей раз откусил кусок побольше:
— Ваше Высочество, сладость воистину чудесна.
— Вкусно ведь, и я так считаю.
Сяо Лингуань за время его странствий встречалось немало богатеев, которые сорили деньгами, осыпая его грязными речами и всячески унижая. В Шэнду он видывал и молодых господ из чиновничьих семей — те, хоть и были сдержаннее на язык, своими помыслами и поступками пугали ещё пуще.
И вот перед ним наследный принц, чей статус вознёсся до небес, а держится с ним как с равным.
У Сяо Лингуаня глаза затуманились от слёз, и он поспешно склонил голову, продолжая есть сладость.
Они провели за едой весь путь, и когда повозка уже приближалась к поместью Лю, Сяо Лингуань опустился на колени у ног принца, поднял на него преданный взор и со всей серьёзностью произнёс:
— Ваш слуга сделал выбор. Раз уж Ваше Высочество выкупил меня, я готов учиться воинскому делу. Но я всем сердцем желаю следовать за Вашим Высочеством и готов принять оскопление, чтобы стать евнухом.
Сюй Дофу: «!»
Ван Юаньюань на козлах согласно закивал: «Неплохо. Поговаривают, будто актёры лишены привязанностей, но этот парень — добрый побег. Вот только если делать из него евнуха в таком возрасте, бог весть, выживет ли он после операции».
— Ничего резать не нужно, — отрезал Сюй Дофу.
У Сяо Лингуаня глаза покраснели от подступивших слёз: ему так хотелось быть подле принца.
— Ты пока поживёшь какое-то время у Лю Цяня. Как только мой Восточный дворец приведут в надлежащий вид, ты станешь моим личным телохранителем, — произнёс Сюй Дофу, подбодрив мальчика по плечу. — Поднимайся.
Оставалось лишь выправить Сяо Лингуаню бумаги, сменив сословие, да дать новое имя…
— Тебе надобно выбрать имя.
Сяо Лингуань поднялся с колен. Сперва он решил, будто получил отказ, и едва сдержал слёзы, теперь же плакал от нахлынувшего счастья. Утирая слёзы, он радостно промолвил:
— Прошу Ваше Высочество самому даровать имя вашему слуге, я ведь грамоте не учен.
— А как звали твою матушку, какая у неё была фамилия?
— У моей матушки не было фамилии, её звали Хуа-нян (Цветочная дева), она никогда не поминала прежнего имени. Матушка всей душой ненавидела родной дом за то, что её продали в то грязное место.
Сюй Дофу заметил, что, когда Сяо Лингуань улыбается, в лице его проступает совсем детское простодушие. Он рассудил:
— Раз так, фамилию Хуа брать не станем, — то было сценическое имя его матери, поминать его не стоило. — Будешь носить мою прежнюю фамилию, зовись Сюй.
Сяо Лингуань замер на месте как вкопанный. Сюй Дофу уж было подумал, что тот недоволен, но мальчик снова повалился на колени и трижды звонко ударил челом о пол:
— Благодарю Ваше Высочество за дарованную фамилию.
Сюй Дофу дал ему фамилию Сюй просто потому, что его собственное имя сменилось на Чжун Дофу, и ему захотелось, чтобы Сяо Лингуань звался Сюй.
Фамилия вышла звучной, а вот над именем Дофу знатно призадумался. Благо, они уже прибыли к поместью Лю: сперва надобно поиграть, а имя он выберет по дороге, к тому же можно будет расспросить Лю Цяня — вдруг у того найдётся дельная мысль.
Ворота поместья Лю были распахнуты настежь. Старый генерал Лю со всеми домочадцами лично вышел для встречи.
Сюй Дофу: «…» Он почувствовал себя несколько неловко от такого почтения.
Когда старый генерал вознамерился опуститься перед ним на колени, Дофу стремительным шагом бросился вперёд, перехватил старика за руки и с сокрушением промолвил:
— Дядя Лю [прим. пер.: обращение ко второму деду], вы эдак накличете на меня отцовскую трепку по возвращении домой.
Старый генерал раскатисто расхохотался:
— Подданному надлежит бить челом перед Вашим Высочеством.
— Ну а принц запрещает старому генералу преклонять колени.
— Слушаюсь, — старый генерал с улыбкой расправил плечи.
Сюй Дофу покосился на стоявшего рядом Лю Цяня, который так и так крутился на месте, точно неугомонная обезьянка:
— А вот тебе, пожалуй, стоит постоять на коленях?
Лю Цян: «…»
Не успел он вставить слово, как дед уже одарил его строгим взглядом: «Чего стоишь, живо на колени».
Сюй Дофу поспешил вмешаться:
— Я пошутил, дядя Лю. Лю Цян, пойдём со мной в дом, мне надобно высказать тебе пару ласковых. Дядя Лю, будьте спокойны, я как следует отчитаю этого неслуха за неучтивость.
— То, что Ваше Высочество поучает Цян-эра — великое благо для него, — старый генерал отлично видел, что мальчишки дружны и просто хотят повеселиться, потому, проводив принца в дом, тактично удалился.
Сюй Дофу напустил на себя важный вид:
— Лю Цян, живо следуй за мной, сейчас я буду тебя распекать.
— …И за что же?
— Ты вчера, стоя на коленях, то и дело головой крутил по сторонам.
Лю Цян: «!!! Ты это видел?! Только деду моему не говори, он мне строго-настрого наказывал смирно стоять и по сторонам не зырить!»
— Ха-ха-ха! Я так и знал, что ты не усидишь на месте! Самого тебя я не разглядел, ты ведь сидел в самом конце ряда. Зато мне отлично был виден головной убор Ху-тайфу (старшего наставника Ху) да его борода, — так и покатился со смеху Сюй Дофу.
Лю Цян, поняв, что его провели, ни капли не рассердился, напротив — расплылся в улыбке. Сюй Дофу ничуть не изменился.
Улучив миг, когда рядом никого не осталось, он прибавил шаг и пошёл вровень с Дофу:
— Как это ты вдруг заделался наследным принцем?
— Что за речи, я от рождения им был, — отозвался Дофу. Он ведь был родной плотью и кровью своего папочки и императора-родителя.
Лю Цян хихикнул:
— А знаешь что? Позади меня стоял Гао Бинь. Стоило провозгласить указ, как у него от страха ноги подкосились.
— Я вчера в зале Сяньцзюй сам всё видел, — Сюй Дофу перекинулся с Лю Цянем парой слов, а затем перешёл к делу. — Сяо Лингуань пока поживёт у тебя в доме. Только не вздумай держать его за простого слугу. Найдётся ли у вас в поместье умелый мастер боевых искусств? Пусть поглядит на него, годен ли парень к обучению. Если таланта нет — так и бог с ним.
Если не сдюжит, он подыщет для Сяо Лингуаня другую стезю.
— А если толк будет, пусть пока покажет ему основы.
Лю Цян не стал допытываться о причинах, лишь звучно ударил себя кулаком в грудь:
— Пустяковое дело, всё устрою.
— И ещё: пошли людей в поместья старшего наставника Яня и господина Чжоу, передай весточку. Завтра ты, я, мой сосед по парте и Чжоу Цюань — все вместе отправимся в гости к Ли Ану. Проводить каникулы дома взаперти — сущая скука, — распорядился Сюй Дофу, усаживаясь в кресло.
У Лю Цяня возражений не нашлось:
— А сегодня после полудня гулять пойдём?
— На улицу? Нельзя. Вчера только объявили указ, глашатаи разнесли весть. Я ведь прежде частенько хаживал на улицу Байфу, меня там каждая собака знает. Мой папа наказывал переждать первое время, а уж потом идти развлекаться, — Сюй Дофу подпёр щёку рукой. — Эх, тяжела доля наследного принца, тебе этого не понять.
Лю Цян: «…»
Ишь как распетушился этот Дофу.
Ладно, ладно, стерпим — принц всё-таки.
Сюй Дофу, завидев мину на лице Лю Цяна, снова покатился со смеху:
— Хи-хи, теперь тебе уж точно со мной не сквитаться в спорах!
— …Ах ты, толстяк, не хорохорься чересчур! — не выдержал Лю Цян.
— Ха-ха-ха, вот это другое дело! Лю Цзяоцзяо (Неженка Лю), а я уж было испугался, что ты превратился в чужака, — видя, что Лю Цян наконец-то заговорил прежним тоном, Дофу обрадовался: Лю Цян явно не принадлежал к числу тех, кто умеет долго сдерживать нрав.
Двое мальчишек принялись шуметь и дурачиться, предаваясь веселью.
Лю Цян со вздохом пожаловался:
— Вчера, стоило вернуться из дворца, дед заставил меня на коленях клятву давать, что впредь я буду выказывать тебе полное почтение и ни в чём не стану прекословить. Пришлось поклясться.
— Будто ты мало клятв давал с самого детства, — не поверил Сюй Дофу. — Небось отцу с матерью с малых лет без ума обещания раздавал.
Лю Цян: «…И то правда».
Затем он вспомнил о другом:
— Ты ведь обмолвился, что желаешь дать имя Сяо Лингуаню, притом со своей прежней фамилией?
— Да, фамилия будет Сюй. А вот как звать? — Сюй Дофу не успел договорить, как Лю Цян вставил:
— Да ты ведь ныне носишь фамилию Чжун.
Сюй Дофу отрезал:
— Фамилия будет именно Сюй.
Лю Цян, недолго думая, выпалил:
— Ну так пусть зовётся Сюй Лин, делов-то.
Сюй Дофу: «…» Он и позабыл, что Лю Цян в грамоте смыслит ещё меньше его самого, зря только спрашивал.
— Что, не по душе имя? Тогда пусть будет Сюй Сян, Сюй Юнь или Сюй Му…
Сюй Дофу с бесстрастным лицом оборвал его:
— Тот бродячий театр звался «Сянъюнь», а родом они из Мучжоу, верно? Так отчего бы не назвать его Сюй Чжоу?
— А что, тоже неплохо звучит.
Эх, ну и неуч. Сюй Дофу едва не задохнулся от возмущения и решил, что выберет имя сам. Пока они судили да рядили, слуга из поместья Лю пришёл с докладом: прибыл молодой господин Ван из поместья генерала Чжаоу.
— Ты разве звал Ван Юаньсуня? — полюбопытствовал Сюй Дофу.
Лю Цян пояснил:
— Не звал. Но он частенько заглядывает ко мне поупражняться с оружием. Видать, на каникулах дома сидеть скучно, вот и пришёл. Вместе веселее будет.
— А как тебе вообще этот Ван Юаньсунь? — спросил Сюй Дофу.
Лю Цян оживился, глаза его хищно заблестели, и он без утайки выложил:
— Ван Юаньсунь — парень не промах, силища у него дай бог каждому, поболе, чем у обычных мальчишек будет. Тебя одного он точно поднимет без труда. Да и мечом владеет знатно, удары у него выходят на редкость хлёсткие да острые. Мой дед, правда, поговаривал, будто Ван Юаньсунь поддаётся мне в поединках, но ведь и я ему уступаю! Не хвастовства ради скажу: твой покорный слуга копьём владеет отменно, меня ведь обучал сам Бог копья с заставы Сума.
Сюй Дофу: «…Зря спросил». Ему стало любопытно: — И кто же этот Бог копья?
— Чжао Эр, старик один. Он ещё моего отца учил, да и дядю Сяоманя тоже. Чжао Эр говаривал, что у дяди Сяоманя самый лучший талант и чутьё: хоть длинное копьё, хоть короткое — в его руках любое оружие так и порхает.
У Сюй Дофу тут же грудь колесом пошла от гордости:
— Ну ещё бы! Мой папа самый лучший.
— Да, дядя Сяомань воистину силён. Жаль только, преемника после себя не оставил… — Лю Цян покосился на Дофу: с такой комплекцией разве копьём помашешь?
Сюй Дофу:
— Лю Цян, а ну отведай моего кулака!!!!
Что это ещё за взгляд?!
В итоге Сюй Дофу беззастенчиво воспользовался принцевским достоинством, приказав Лю Цяню стоять смирно и подставить бока, иначе ему было ни за что не угнаться за долговязым другом. Переступивший порог Ван Юаньсунь как раз застал миг, когда Сюй Дофу весьма заносчиво вещал:
— Лю Цян, я наследный принц и повелеваю тебе стоять на месте, иначе я твоему деду пожалуюсь!..
Лю Цян взмолился:
— Ну что ты за плут такой, а ещё толстяком зовёшься!
— Зови меня «Гу-дянься» (Ваше Высочество принц).
— Слушаюсь, Гу-дянься.
— Ну и неуч! Сюда подходит просто «Дянься», это я сам себя именую «Гу»!
— Ладно, ладно, Ваше Высочество, бейте уж, — Лю Цян подставил бока.
От тех двух кулачков урона было не больше, чем от почёсывания.
Сюй Дофу отвесил ему два звонких удара: до чего же вредный этот Лю Цян!
----------------------------------------------------------------------------------------------------------------
Слово автора:
Наследный принц: «Ваше Высочество воистину грозен и внушителен!»
http://bllate.org/book/17727/1713867
Готово:
