Двусмысленность — излюбленная почва для бесконечных затяжных историй...
Незаметно подкралось лето.
В лунную ночь пруд оглашался призывными криками лягушачьих «принцев», чье страстное кваканье, впрочем, ни на миг не могло задержать на себе внимания «принцесс»-лебедей. Городок Фужун сбросил весеннюю сдержанность и облачился в знойные наряды.
В садах созрели ананасы — с виду грозные, как властные садисты-активы, но, стоит их очистить, внутри они оказывались нежными, словно изысканные пассивы-королевы. На реке Юшуй расцвели благородные лотосы. Холодные и величественные, точно ледяные императоры-активы, они возвышались над мутными водами страстей, взирая на мир свысока. А под ними, покорно подставляя спины, распластались подобострастные листья-пассивы.
В такой прекрасный час, когда луна была кругла, а цветы благоухали, семейство Юй — все пять душ, старые и малые — собралось перед дверями собственного дома. Инициатором выступил Ян Ихай, его поддержал Юй Чуцю, а троица из семьи Су охотно откликнулась на зов. Все они вышли любоваться цветами и ночным светилом.
Юй Чуцю был по-настоящему счастлив. В последнее время он так выбивался из сил, стараясь заработать на жизнь, что совсем забросил домашних. Сегодня, в праздник Циси, когда ночь была столь хороша, а на душе стало легко, он смотрел в звездное небо и предавался глубоким раздумьям.
Ян Ихай взгромоздился на каменную скамью. Он вытаращил миндалевидные глаза и уставился на трех «светлячков» семьи Су, сидевших за столом, — точь-в-точь филин, от которого только что ускользнула жирная мышь.
Зато Су Цзыянь заметно смущался. Он то и дело украдкой поглядывал на Ян Ихая, а обнаружив, что тот в упор смотрит на него, испуганно опускал голову. Спустя мгновение он снова поднимал глаза... и так без конца.
Су Цзычуань же с самого начала не переставала зевать. Она бесцеремонно раскинула свои пухлые, как корни лотоса, руки по каменному столу, а ноги вытянула так далеко, будто собралась плыть. Всем своим видом она кричала: «Мне скучно... Как же мне скучно... Боги, пошлите мне хоть какого-нибудь приличного мужчину!»
Сидевший напротив Су Цзытянь, помахивая складным веером, с нежной и ироничной усмешкой наблюдал за сестрой. Иногда он покачивал головой, выглядя при этом весьма изысканно и благородно. За последние два месяца детская припухлость сошла с его лица: в жестах появилась мужская твердость, а черты лица и стать стали более выразительными.
Ян Ихай устал пялиться. Он понял: так дело не пойдет. Одиночество — это боль, а долгое одиночество — боль невыносимая. «На днях я видел свиноматку, и даже она показалась мне писаной красавицей...» — подумал он. Решив взять судьбу в свои руки, Ян Ихай задумал избавиться от троих сопляков Су и умыкнуть своего обожаемого Чуцю... А куда — не ваше дело!
- Ну-ну... С твоими-то наклонностями и говорить ничего не надо, все и так знают, чем ты планируешь заняться.
Ян Ихай был человеком действия. Решил — сделал. Он семенил к Юй Чуцю и, напустив на себя таинственный вид, зашептал:
— Чуцю, пойдем со мной. Я покажу тебе поля цветущего рапса.
Не дожидаясь ответа, он припустил в сторону огородов. Остановившись на краю темной межи, он громко закричал, зазывая Юй Чуцю:
— Чуцю, скорей сюда! Смотри, здесь светлячки! Ого, а там их еще больше! А-а-а-а!!
Отчаянный вопль прорезал ночную тишину...
«...» — троица Су хранила молчание, слушая лишь дружный хор лягушек.
«...» — Юй Чуцю долго вглядывался в ночную тишину и наконец обнаружил: тот умудрился свалиться в канаву в полной темноте.
Через четверть часа «барашек-актив» вернулся. Весь в прудовой тине, он напоминал потерпевшего бедствие речного черта.
Под веселый взгляд Юй Чуцю, обеспокоенный взор Су Цзыяня и раскатистый хохот Су Цзытяня и Су Цзычуань, он позорно бежал в дом. Переодевшись и вооружившись девизом: «Настоящий пассив должен быть живуч, как таракан — и духом, и телом!», Ян Ихай вернулся назад с таким видом, будто ничего не произошло.
Стоило ему сесть, как Су Цзычуань, совершенно не заботясь о его чувствах, снова покатилась со смеху. Ян Ихай вспыхнул от досады; ему хотелось выругаться, но повода не было. Скрепя зубами от ярости, он яростно смотрел на эту «лисичку», которая смеялась до слез.
— Может быть... попробуем слагать стихи? — Юй Чуцю сжалился над бедолагой и решил выручить Ян Ихая.
— Пф-ха-ха... Хорошо, — Су Цзычуань с трудом подавила смех и поддержала идею из уважения к учителю. — Какая будет тема?
— Не будем ограничивать себя темой. Сегодня Циси, давайте и мы, подобно городским знаменитостям, предадимся изящным искусствам. Что скажете? — Юй Чуцю был в редком расположении духа, стараясь уделить внимание каждому.
— Отлично! Кто начнет? — Су Цзытянь сложил веер, и он хитро посмотрел на сестру.
Су Цзычуань все поняла без слов:
— Пусть начнет господин. А дальше — кто первый придумает, тот и подхватывает!
Последнюю фразу она бросила Ян Ихаю с явным вызовом.
— Только того и жду! — Ян Ихай наконец-то увидел шанс отыграться. Ха!
Су Цзыянь же, по своему обыкновению, хранил молчание, глядя на остальных.
— Что ж, в таком случае я позволю себе начать первым, — Юй Чуцю вежливо поклонился и повернулся к лотосовым зарослям на реке Юшуй. Его персиковые глаза загорелись, и мелодичный голос плавно зазвучал в тишине:
— Лотос душист, зелень вод, холодок ветерка,
Зелень вод, холодок ветерка — долгий день летний.
Долгий день летний, холодок ветерка, зелень вод,
Холодок ветерка, зелень вод, лотос душист.
— Потрясающе! Просто великолепно! Стихотворение-перевертыш... — Су Цзытянь с щелчком закрыл веер, он смотрел с искренним восхищением.
— Обычная безделица, не стоит похвал, — Юй Чуцю улыбнулся, он смотрел кротко и скромно.
Увидев это, Ян Ихай заволновался... А когда он волновался, его старая привычка нести чепуху обострялась до предела.
— Я тоже хочу!
— Прошу, — Юй Чуцю подбадривающе посмотрел на него, приготовившись слушать.
Откуда Ян Ихаю было знать, как пишут стихи?! Все его познания, почерпнутые во Дворе Вечной Весны, ограничивались сальными шуточками, которые и приличным-то людям не расскажешь. В высокой поэзии он смыслил столько же, сколько свинья в апельсинах!
Но слово — не воробей. Юй Чуцю смотрит, нужно не ударить в грязь лицом! В конце концов, это просто жонглирование словами, что тут трудного?
Щеки Ян Ихая покраснели от натуги, но «слоновой кости» из этого рта так и не появилось. Он лишь мысленно проклинал Чуцю за то, что тот задал слишком высокую планку с самого начала.
— Не умеешь — так и скажи, чего из себя умника строить! — презрительно бросила Су Цзычуань.
Ян Ихай взорвался. Снова она?! Старые обиды смешались с новыми, и в порыве гнева он выпалил:
— Ты — безумна, я — дурак, прыгнем вместе в тот овраг! Меньше мяса, больше хлеба — деньги копи на любовь!
— Ха! И это ты называешь стихами?! Да если это поэзия, то я — великий мудрец! — Су Цзычуань расхохоталась, хлопнула себя по бедру и вскочила, водрузив одну ногу на скамью и гордо вскинув голову. — Уродцев как звезд, а красавцев — облака. Взглянешь на небо — ни облачка, тоска!
Мужчины за столом лишились дара речи.
— Женщина — что верный пес: кто посильнее, тот и увез! — огрызнулся Ян Ихай.
— Мужчина — свинья, женщина — книга. Свинье книг не читать! — Су Цзычуань закатала рукава.
— Убью — не моргну, моргну — и убью! — Ян Ихай вытаращился.
— Всё в кучу свалить, поскорее дожить, чтоб в жизни иной хорошим ребенком прослыть! — победно провозгласила Су Цзычуань.
Ян Ихай тоже вскочил, схватил со стола вино, осушил чашу одним глотком и лихо вытер рот:
— Муж не пьян — бабе нет чаевых. Баба не пьяна — у мужа нет шанса. Если оба трезвы — в гостиницах пусто. Если оба в дрова — ты, собственно, кто?!
— Мяу-мяу-мяу-мяу...
— Гав-гав-гав-гав...
Двое за столом окончательно вошли в раж. Их высказывания становились всё более сомнительными, а о поэзии уже никто и не вспоминал. Спор ушел в дебри, далекие от литературы; каждый лишь хотел победить любой ценой.
Глядя на то, как прекрасный вечер превращается в балаган, Юй Чуцю нервно поморщился и сдавленно прорычал:
— Сказал Учитель: «Лишь с женщинами да мелкими людишками совладать невозможно!»
Су Цзытянь, опасаясь, что сестра проиграет, уже подскочил к Су Цзыяню, пытаясь привлечь его на свою сторону:
— Брат, ну сделай же что-нибудь, вразуми их!
Сам он, будучи парнем хитрым, лезть в пекло не спешил.
Су Цзыянь предпочел промолчать. Его взгляд был прикован к Ян Ихаю, и он мучительно соображал: на чьей он стороне?
— Брат! — Су Цзытянь в нетерпении топнул ногой.
— Красота — дар небес, крутость — дело рук человеческих. Покоримся небу, но и сами не сплошаем, — пробормотал Су Цзыянь.
— Брат!! — Су Цзытянь был на грани срыва, он пришел в ярость.
Услышав гневные нотки в голосе младшего, Су Цзыянь обернулся и с совершенно бесстрастным лицом произнес:
— Шум ветра, шум дождя, шум ссоры — я молчу. Дела семьи, страны и мира — знать я не хочу!
***
После той ночи Су Цзытянь, вернувшись в свою комнату, по памяти записал стихотворение Юй Чуцю. Он перечитывал его день за днем, ночь за ночью, и его восхищение быстро переросло в нечто большее.
В последующие дни он невольно ловил каждое слово и жест Юй Чуцю.
Как говорится: «В глазах влюбленного и дурнушка — красавица».
И чем больше Су Цзытянь наблюдал за учителем, тем больше он ему нравился. Манеры — благородные и сдержанные, в общении — терпелив и учтив, душа — чистая, помыслы — добрые. Красив, как Пан Ань, статен, как Сун Юй, мудр, как Цзоу Цзи, а голос... голос прекраснее, чем игра Цзи Кана.
Одним словом: полюбил — и точка!
А Юй Чуцю отличался непробиваемой наивностью. Он и мысли не допускал о том, что творится в голове юного «лисенка». Су Цзытянь пропадал в его комнате в любое время дня и ночи, засыпая вопросами обо всём на свете. То они обсуждали философию жизни, то пускались в рассуждения о судьбах империи.
Юй Чуцю принимал всё это за искреннюю тягу к знаниям. Следуя заветам Конфуция «обучать и не ведать усталости», он отвечал на каждый вопрос подробно и терпеливо. За такими беседами они часто засиживались до глубокой ночи.
Вот и в этот вечер всё повторилось...
http://bllate.org/book/17540/1703956
Готово:
