— Обряд завершен! Прошу за столы, — донесся до ушей Чэньша чарующий голос Мяньцзинь.
Юноша порывался подняться вслед за Минъянь, восседавшей подле него, но ноги совершенно не слушались — колени подгибались и дрожали. Внезапно стоящая рядом Минъянь куда-то исчезла, а чья-то надежная рука мягко подхватила его за локоть, помогла встать и бережно усадила на место.
Лишь опустившись на циновку, Чэньша почувствовал, как к нему постепенно возвращаются дыхание и сбивчивый пульс. Присмотревшись, он обнаружил, что рядом восседает Лю Ин. Минъянь же стояла неподалеку и с изумлением разглядывала лекаря, явственно не успев сообразить, что произошло.
Как оказалось, Лю Ин вовремя приметил недуг юноши. Воспользовавшись тем, что гости начали подниматься и рассаживаться по местам, он отодвинул Минъянь на свое место, а сам занял ее подле Чэньша, дабы поддержать обессилевшего юношу. Заметив мертвенную бледность на лице Чэньша, Лю Ин сочувственно и тепло ему улыбнулся.
Чэньша вознамерился было ответить ободряющей улыбкой, мол, «все в порядке, не стоит тревоги», однако с прискорбием осознал, что у него не осталось ни капли сил даже на то, чтобы слегка приподнять уголки губ.
— Приветствую почтенных гостей, преодолевших долгий путь! Как глава купеческого союза Цанъянь — страны, удостоенной чести принимать нынешнее Собрание Сотни Купцов, — имею честь от лица всех торговцев нашего государства сердечно приветствовать вас... — поднявшись со своего места, Цинь Фэн затянул привычную, ничем не примечательную приветственную речь.
Пока Цинь Фэн произносил эти торжественные слова, Чэньша никак не мог сосредоточиться. Сердце в груди все еще колотилось как безумное, не желая замедлять свой бешеный ритм. Где уж тут приподнять голову, дабы разглядеть, каков собой этот грозный Фэн Ян, если даже малейшая смена затекшей позы казалась юноше задачей невыполнимой.
Представление высоких гостей, разумеется, было неотъемлемой частью церемониала. Цинь Фэн во всех подробностях перечислил титулы Фэн Яна, но в голове Чэньша царил такой сумбур, что он не успел уловить даже пышное имя государя. Лишь следующее имя заставило его немного очнуться:
— А сие — специальный посланник Императора Сюаньмина из страны Сяогуан, Молодой господин Чэнь Ши...
"Чэнь Ши?" — сквозь туман в разуме Чэньша пробилась ироничная мысль, вызвавшая подспудную ухмылку. А ведь Лу Юйчэнь в некотором роде честен: дурачит всех вокруг вымышленными именами, и лишь ему одному сразу открыл свое подлинное имя!
— К прискорбию, специального посланника Чжаньхай, ванъе Хуайюя, вместе с представителями купечества задержали проливные дожди, и они все еще пребывают в пути...
"Вот оно что. Стало быть, четвертое почтенное кресло предназначено для посланника Чжаньхай. Правящий род Чжаньхай носит фамилию Цзянь, так что этого ванъе, должно быть, зовут Цзянь Хуайюй. Столько водных иероглифов в имени — истинно стихийный почерк водного царства..." — Чэньша изо всех сил загружал разум сторонними умозаключениями, пытаясь вытеснить гнетущий страх. И эта уловка сработала: к моменту, когда Цинь Фэн провозгласил начало пиршества, к юноше вернулся естественный цвет лица, хотя лишь теперь он осознал, что его исподнее насквозь пропотело от пережитого ужаса.
Дела главы союза Цинь процветали, а потому большинство красавцев в его гареме были преподнесены в дар деловыми партнерами, отбиравшими лишь самых искушенных. Многие из них обладали редкими талантами. Минъянь загодя распланировала череду увеселительных номеров, однако Лу Юйчэнь опередил первую чаровницу, собравшуюся поразить гостей танцем. Сбросив условности, он размашисто поднял кубок и обратился к восседавшим напротив Фэн Яну и Цинь Фэну:
— Для меня, скромного Чэня, великая честь разделять трапезу с Императором Ян Куном и главой союза Цинем! Позвольте же осушить эту чару за ваше здоровье. Прошу!
Едва раздался голос Лу Юйчэня и прозвучало имя Цинь Фэна, как к Чэньша неким непостижимым образом вернулась смелость. Он приподнял взор и мельком окинул взглядом владык. Фэн Ян вполне соответствовал образу властелина: недосягаемый, величественный и преисполненный ледяного равнодушия. Единственное, что изумило Чэньша, — хоть Фэй и величал его Отец-повелитель, выглядел государь ничуть не старым, казавшись ровесником Цинь Фэна.
На Цинь Фэне сегодня красовался роскошный, точеный наряд: принимая венценосных гостей, надлежало блюсти честь Цанъянь. За годы управления гильдиями он набрался немалого опыта и ныне держался с невозмутимым достоинством, ничуть не уступая монарху. Что до Лу Юйчэня, сидевшего напротив них, тот беспечно улыбался, чувствуя себя на пышных пирах как рыба в воде.
Слегка приподняв чарку, Лу Юйчэнь запрокинул голову и осушил ее в один глоток. Цинь Фэн, следуя цанъяньскому этикету, поддержал сосуд левой рукой снизу и так же опустошил его до дна. Фэн Ян же, не меняя бесстрастного выражения лица, неспешно допил свой хмельной напиток и ровным, низким голосом обронил:
— Вы слишком любезны, Ваше Высочество.
"Высочество?" — Чэньша навострил уши, но Фэн Ян лишь приподнял завесу тайны, явно намеренно подкинув пищу для размышлений.
Лу Юйчэнь сделал вид, будто не заметил брошенного титула. Опустив кубок, он сжал кулаки в приветственном жесте перед Цинь Фэном:
— Благодарю за ваше гостеприимство! Особых даров я с собой не привез, а потому не дозволите ли сыграть для вас, дабы усладить слух собравшихся?
Высокому гостю не подобало развлекать публику подобными выступлениями — на торжественном пиру это считалось дурным тоном. Однако раз уж тот предложил сам, Цинь Фэн не стал перечить:
— Господин Чэнь слишком скромничает. Я с нетерпением буду ждать вашей игры, — с этими словами он повернулся к слуге: — Принесите из сокровищницы лучшую цитру нашего поместья — «Девять Фениксов».
Слуги обернулись мгновенно: вскоре на резном столике явился инструмент тончайшей работы. Лу Юйчэнь не стал предаваться чинным приготовлениям с омовением и воскурением благовоний — он лишь ополоснул руки в поднесенной служанкой чаше и, как только гуцинь поставили перед ним, коснулся струн. В этом проявилась вся удалая небрежность северян.
Чэньша слабо разбирался в традиционной музыке — разве что слышал пару напевов в исполнении Нин Сюэжо. Увы, пока юноша лежал без чувств после яда, Цинь Фэн сдержал обещание и отослал музыканта в публичный дом играть на цитре, иначе сегодня тот затмил бы всех собравшихся.
Старинная музыка ассоциировалась у Чэньша с чем-то возвышенным, нежным и призрачным, словно дымка над рекой. Но наигрыш Лу Юйчэня, начавшись плавно, внезапно взвился к небу стремительным, буйным потоком, заставившим трепетать самые глухие струны души. Таких раздольных и пламенных мотивов в изнеженном южном крае не слыхивали отродясь. В этой мелодии слышался лязг булатных клинков, топот кавалерии, завывание ветра над бескрайней степью и суровый простор северных земель. Кровь закипела в жилах, сердце забилось в бешеном ритме, а липкий лихорадочный страх... испарился без следа, стоило лишь смолкнуть последнему аккорду.
Цинь Фэн явно не ожидал от северного гостя подобной экспрессии. Впрочем, изощренный в светских делах, он ничем не выдал замешательства, поднял кубок и восторженно произнес:
— Невероятный размах! Ваша игра до глубины души поразила меня. Разрешите же поднять сей кубок за ваше мастерство! — с этими словами он, подобно собеседнику, осушил чашу до дна.
Фэн Ян с безупречным изяществом поднял кубок и сухо обронил:
— Превосходная мелодия, — после чего неспешно допил вино.
Чэньша вольно или невольно перевел взор на гостя, чьи пальцы только что рассекали воздух над струнами, словно клинки. Леденящий ужас, сжимавший сердце, был напрочь сметен этим буйным напевом, а на его место пришла горячая, безудержная решимость. Окончив наигрыш, музыкант даже не взглянул на двоих самых могущественных владык — его взор безошибочно отыскал среди множества гостей глаза Чэньша.
Поймав этот взор, Чэньша ощутил, как к груди прилила волна тепла. Настолько откровенный знак! Не пойми он, для кого играл этот северный витязь, грош цена была бы обоим его жизням!
Убедившись, что юноша пришел в себя, Лу Юйчэнь едва заметно улыбнулся, принял наполненный служанкой кубок и вежливо приподнял его в ответном тосте, после чего осушил. Поддавшись порыву, Чэньша тоже схватил свою пиалу и махом выпил её до дна, абсолютно позабыв об одном крайне существенном обстоятельстве...
О том, что хмельное сбивает Чэньша с ног с первой же чарки, в поместье Цинь ведал разве что сам хозяин. Лю Ин, сидевший подле него, наблюдал, как юноша молча осушает кубок за кубком, и лишь мысленно беспокоился о его недавно исцеленном горле. Впрочем, раз голос восстановился, да и судя по размаху, пил Чэньша не поморщившись, лекарь решил не мешать. Он спокойно угощался яствами, любовался выступлениями наложников из гарема Цинь Фэна и изредка переговаривался с Мяньцзинь.
На возвышении Цинь Фэн увлеченно беседовал с августейшими гостями обо всем на свете и особо не присматривался к происходящему внизу. Лишь мельком бросив взгляд на Чэньша, он увидел, что тот кротко сидит на месте и, кажется, с большим интересом наблюдает за представлением, а потому успокоился.
— Сяо Ша? — заметила Мяньцзинь, что к яствам в чаше юноши никто даже не прикоснулся. — Не заглядывайся так, покушай немного.
Чэньша замер с пиалой в руке и медленно поднял взор на Мяньцзинь. Его миндалевидные глаза влажно блестели, на щеках проступил легкий пунцовый румянец, а влажные от вина губы были плотно сжаты. Выглядел он удивительно смирным и покладистым.
"Бедняжка, все еще до смерти боится этого Фэн Яна", — с жалостью подумала Мяньцзинь. Однако восседала она далековато, ухаживать за ним было неудобно, а наложенные Лю Ином кушанья Чэньша совсем не трогал. Видя, что юноша не проронил ни слова и лишь погруженно пьет вино, Мяньцзинь переглянулась с Лю Ином, и оба решили пока не тревожить его.
Обольстительная красавица в легком поту завершила последний взмах шелковых рукавов, отвесила глубокий поклон венценосным особам и проследовала к своему месту. Зрители, завораженные ее изящным танцем, опомнились и взорвались громкими аплодисментами — хвалить истинную красоту никто не скупился.
Следующий юноша, намеревавшийся исполнить танец с мечами, только-только поднялся на ноги, как Чэньша с резким шумом вскочил со своей циновки. Неожиданный порыв так испугал выступающего, что тот мешком рухнул обратно — точнее сказать, в свободном падении грохнулся прямо на пол.
Вскрыв шальную немоту пиршественного зала, Чэньша простоял без движения лишь мгновение. Не дожидаясь, пока потрясённые гости переведут дыхание, он легко и изящно шагнул прямо через низкий стол. Полы его длинного шелкового халата взвились в воздухе, не задев ни единой пиалы.
Цинь Фэн онемел от изумления. Фэн Ян по-прежнему сохранял ледяное спокойствие, лишь взор его сокрушительно потяжелел и заострился, а Лу Юйчэнь замер с зажатыми в пальцах палочками, застыв в вопиюще комичной позе.
Сняв с пояса бамбуковую флейту, Чэньша вскинул голову и обвёл присутствующих быстрым взглядом. На его губах вдруг расцвела улыбка.
Он улыбался часто — той мягкой, светлой, сдержанной улыбкой, в которой сквозило лишь кроткое участие. Но таким его не видел никто и никогда: манящая, сжигающая дотла грация скользнула в изгибе бровей, а дерзкая, откровенная отточенность улыбки несла в себе чистое искушение. Едва юноша поиграл пальцами, гибко перевернув бамбуковый ствол, алая кисть на конце флейты описала в воздухе безупречную дугу. Пальцы сжали инструмент.
Эта улыбка, совершенно не вяжущаяся со знакомым всем кротким обликом, вспыхнула и тут же угасла, точно сгоревший фейерверк. Юноша вновь обрел невозмутимость. Лишь один человек в зале знал эту улыбку слишком хорошо — настолько, что при взгляде на неё сердце его пробила острая, леденящая судорога.
Лицо юноши оставалось бесстрастным, не выдавая ни единого порыва души. Но едва гибкие пальцы побежали по отверстиям флейты, над залом поплыл чистый, пронзительный наигрыш. Музыка рассыпалась в воздухе мелким грибным дождём, нежно оседая на сердцах слушателей. В тот же миг Нефрит Короля Драконов Чжаньхай у него на груди отозвался мягким лазурным свечением.
Все чаши, кубки и пиалы на столах задрожали: чаинки и хмельной хрусталь выплеснулись из сосудов, устремляясь вверх. Сотни прозрачных и нежно-изумрудных струй сплелись вокруг играющего Чэньша в гигантскую, дышащую паутину.
Присутствующим казалось, будто юноша просто ткёт из воды волшебную мелодию. Но они ошибались.
Музыка оборвалась без предупреждения — грубо, будто отсечённая клинком. Чэньша протянул левую руку ладонью к небу, словно пытаясь поймать капли дождя, а правой до упора сжал бамбуковую флейту, заставляя магию водной стихии подчиняться своей воле. В его облике, замершем посреди прозрачной сети, смешались благоговейная молитва и безграничная скорбь.
Из водяной паутины выделились несколько струй. Слившись в единый поток, они ударили прямо в раскрытую ладонь юноши. Он отчаянно пытался удержать эту влажную тяжесть, но прозрачные нити со свистом утекали сквозь пальцы. Сознав собственное бессилие, Чэньша поднял глаза — в них стоном стояла непроглядная пелена слёз. Заворожённые этой выплеснувшейся болью, многие в зале невольно почувствовали, как щиплет глаза.
И тут водяная сеть с глухим гулом обрушилась на юношу.
Он в ужасе огляделся, ища спасения, но невидимый плен крепко держал его, не давая шага ступить. У гостей перехватило дыхание. Все позабыли, что Чэньша сам сотворил это заклинание, что перед ними — лишь разыгранная сценическая притча о нечеловеческом горе.
Водяные плети в клочья размочалили шелковые рукава, сорвали ленту, удерживавшую волосы. На белоснежной, не знавшей солнца коже вспыхнули яркие алые полосы. Намокшие пряди хаотичными змеями налепились на плечи. Беспомощная жертва корчилась под пыткой, а его взгляд — дикий, преисполненный отчаяния и мольбы — островороной иглой вонзался в души смотрящих.
Не выдержав истязания, юноша рухнул на колени. Сжавшись в комок и обняв себя за плечи, он уткнулся лицом в пол, безропотно принимая удары. Его дрожащее тело походило на тонкий саженец под шквалом ледяного бурана, и каждому в зале хотелось кинуться к нему, укрыть, убаюкать ласковым словом.
Тенета сжимались всё туже. Юноша хрипло задыхался, готовый вот-вот лишиться чувств. Вдруг он будто различил далекий, едва слышный зов. С трудом подняв голову, он стал отчаянно вглядываться в темноту зала. Призрачный голос вернул ему волю к сопротивлению. Собрав последние силы, Чэньша поднялся. Прижав флейту к груди, он сделал пару шатких шагов, таща за собой тяжелый шлейф из водяных нитей, замер на мгновение, глотая воздух, и рванулся вперёд.
Паутина рассыпалась. Хмельные струи и чайная влага бессильным дождём окропили его тело.
Шаг, ещё шаг... Переставляя налитые свинцом ноги, юноша взошел по ступеням на возвышение, чуть не оступившись у самого края. Но пересилил слабость и пошёл дальше, видя перед собой лишь цель, с обречённым постоянством в глазах.
На самом верху восседали трое мужчин. Ни один из них не шелохнулся, наблюдая, как к ним приближается эта странная фигура.
Чэньша будто вовсе не замечал трёх пар глаз, устремлённых на него с разной степенью потрясения. Истратив остатки жизненных сил, он с размаху рухнул на колени перед самым главным, самым величественным троном. Юноша запрокинул голову, неотрывно вглядываясь в пустоту над главой государства. На его губах затеплилась печальная, бесконечно нежная улыбка, а взгляд затуманился такой преданностью, от которой разрывалось сердце.
И над залом пролился тихий, прерывистый голос — ломкий, сдавленный слёзами, соткавший воедино детскую обиду, страстную любовь, непоколебимую верность и полное, абсолютное отчаяние:
— Отец... повелитель... я... так хотел... взглянуть на Белую...
Из ослабевших пальцев выскользнула бамбуковая флейта. Нефрит остался цел, но сам юноша казался настолько хрупким, словно от малейшего прикосновения мог рассыпаться в пыль.
Услышав это до боли знакомое обращение, Фэн Ян почувствовал, как сердце пронзила невыносимая судорога. Не помня себя от вспыхнувшей боли, он подхватился с места и кинулся вперёд, пытаясь подхватить падающее, подобное ледяному изваянию тело.
Но чужие руки опередили его.
Лу Юйчэнь.
На долю секунды Фэн Яну показалось, будто он потерял нечто бесконечно ценное. Потерял окончательно и навсегда.
Да, это он собственными руками напоил юношу ядом «Ушэн», выжег его душу, превратив прежнего воспитанника в бездушную, марионеточную куклу, и бросил гнить в вертепе на потеху толпе. Но с тех пор он потерял сон и покой.
Боль в груди не была острой, но она изнуряла, не давая сомкнуть глаз в глухой ночной тишине. Порою, поворачиваясь во сне, он по привычке пытался обнять знакомое тело, но пальцы обирали лишь холодную простыню. Старый евнух, растивший его с малых лет, лишь тяжко вздыхал. А когда император с ледяным равнодушием спрашивал, что с ним происходит, старик отвечал: «На свете есть болезнь под названием "раскаяние". Она режет сердце медленно, точно палач, и начинает пытку лишь тогда, когда искупить вину уже невозможно».
Император не верил. Но он слишком хорошо знал силу своего яда. Посему он отдал указ: пусть наложник остается в самом низу, но ни одна живая душа не смеет осквернить это тело. Таково наказание за предательство — монарх не ведает милосердия к изменникам.
Шли дни, сменялись годы. Когда императору показалось, что он смог забыть изменника, до него дошли вести: куклу забрал с собой глава Торгового союза Цанъянь, Цинь Фэн. В ярости Фэн Ян казнит управляющего теремом Фанфэй, забыв, что сам не дал новому слуге четких указаний беречь эту ценность.
А затем пришла весть: кукла очнулась. К ней вернулся разум.
Смятение и невнятная тревога заставили его отдать приказ об уничтожении. Наемники уходили один за другим, но возвращались ни с чем. Фэн Ян понимал: Цинь Фэн цепко держит его слабость в кулаке. На Собрании Сотни Купцов намечались важные сделки, и если глава союза попытается шантажировать его жизнью этой куклы, император не был уверен, что сумеет отказать. Желая выжечь в себе эту уязвимость, он посылал всё новых убийц, поручив дело даже собственному брату.
А потом пришли вести: юноша потерял память.
Потерял память... но остался собой. Значит ли это, что больше нет нужды убивать его? У него больше нет его тайн. Он снова может стать его воспитанником, его любимым созданием, тем, кого можно сжимать в объятиях по ночам. Ведь он больше не опасен?
Император был готов забыть предательство. Он хотел лишь вернуть его. Ради этого он даже соглашался на сделки с хитрым дельцом Цинь Фэном, пусть даже в ущерб себе.
До этой самой минуты он гадал, каким стал его прежний любимец. Заметив страх в глазах юноши, император остался доволен: значит, тот помнит его власть, значит, он не стал чужим. Фэн Ян даже тайком надеялся, что память никогда не вернется к юноше — так будет проще забрать его, прижать к себе и прошептать, что отныне он принадлежит только ему. Потому и беседу с гостями император вел невнимательно, то и дело бросая беглые взгляды на юношу, который не смел поднять головы.
А ведь чуть раньше Лу Юйчэнь сыграл наигрыш — древний суровый мотив «Разрушение строя». Желая пробудить в Чэньша мужество, музыкант вплел в мелодию силу стихии земли. Но эта магия, обладая абсолютным превосходством над стихией воды, неожиданно вступила в резонанс с остатками яда «Ушэн» и разрушила барьер, сковывавший сознание Фэя. А следом Чэньша осушил кубок вина, затуманивший его разум... И уцелевший крошечный осколок духа Фэя в последний раз подчинил себе это тело.
Угасающее сознание сыграло для Фэн Яна историю. Историю человека, ушедшего навеки.
И когда смолкли последние звуки, все чувства и воспоминания Фэя, обращённые к Фэн Яну, истаяли без остатка вместе с этой последней искрой. Исчезли навсегда.
Фэн Ян своими глазами видел, как в этих родных глазах угасла последняя капля тепла, предназначавшегося ему, и сердце его сжала лютая боль. Он понимал: тот юноша, которому он своими руками поднес яд двадцать лет назад, оставил напоследок лишь неисполненную мечту и ушёл навсегда. Сколько ни ищи под этими небесами, того Фэя больше нет. А Пятая Звезда Чэньша, стоящий перед ним — лишь чужак, носящий его мертвую оболочку.
В то же мгновение Фэн Ян и Лу Юйчэнь одновременно склонились над бессознательным юношей, шепча каждый свое имя:
— Фэй...
— Ша...
Но оба ошиблись. Ибо человек, родившийся заново, нарек себя именем, в котором соединились память прошлого и чистота настоящего:
Чэньша.
Да. Чэньша.
http://bllate.org/book/17524/1695108
Готово:
