Глава 5. Желтая птица (III)
Мэнгутай влез в разговор:
— Ох уж эти ханьские имена, вечно с ними морока: и фамилия, и имя, да еще и второе подавай!
Мэн Хуань непроизвольно вскинул взгляд, а Лянь Шэнь почувствовал легкое смущение — он ведь тоже носил ханьское имя.
Чжан Чэнъи, не обратив на выпад внимания, продолжил:
— Человек этот, несмотря на юные годы, весьма талантлив. Дед не раз уговаривал его поступить на службу, но тот наотрез отказывался, раз за разом находя оправдания.
— Почему же? — удивилась Ясу.
Чжан Чэнъи едва заметно улыбнулся.
— Да из-за чего еще? Из-за гонора этих грамотеев, — тихо обронил он.
На самом деле Чжан Чэнъи лукавил. Упрямство книжников было лишь верхушкой айсберга: Сун Чжи всем сердцем хранил верность павшей династии Сун и не желал склоняться перед двором великой Юань. Однако говорить об этом вслух было не принято.
Мэн Хуань, хоть и носил ханьское имя, в душе оставался истинным монголом. Он презирал литераторов и ни в грош не ставил их пресловутую «непоколебимость».
— Глупость, — бросил он, пригубив вина.
Чжан Чэнъи усмехнулся:
— Вы тоже так считаете, брат Мэн? — Будучи ханьцем по крови, он, разумеется, использовал привычное обращение. — Вот и я того же мнения. Мальчишка слишком упрям. Он ни в грош не ставил милость моего деда.
Хао Янь полюбопытствовал:
— И что же было потом?
— Потом? — переспросил Чжан Чэнъи. — Он так нагло перечил деду, что я самолично выставил его за дверь.
— Жаль его таланта, — вздохнул Хао Янь.
— Не так уж много там было таланта, — отрезал Чжан Чэнъи. — Просто дед видел, что он одинок и не имеет опоры, вот и хотел помочь, а тот оказался неблагодарным.
Мэнгутай поднял кубок:
— Пьем! К чему вспоминать об этом? Книжники испокон веков славятся своим занудством и твердолобостью.
***
Три дня спустя, в день Бинъу, императорский кортеж прибыл в Даду.
Ши-цзу в окружении сановников, наложниц и свиты торжественно въехал в столицу через ворота Цзяньдэ. Длинная процессия растянулась на сотни метров: породистые скакуны, расшитые паланкины — зрелище было поистине величественным. Стоявшие у ворот чиновники разом пали ниц, оглашая окрестности здравицами в честь императора.
Каждый год в это время Сю-нянь приводила Сун Чжи на улицу, заставляла затеряться в толпе и, понизив голос, шептала ему, еще ребенку:
— Смотри внимательно, господин. Вот этот человек... он погубил нашу Сун. Из-за него не стало ваших родителей.
«Запомни его лицо. Эту ненависть за гибель страны и рода ты должен пронести через всю жизнь!»
Но в этом году Сю-нянь молчала. Она пряталась в тени переулка, не преклоняя колен, и не отрываясь смотрела на мужчину, восседавшего на высоком коне в центре процессии. Простые люди не смели поднимать глаз на Сына Неба, но она была исключением.
Лишь когда кортеж скрылся в глубине города, направляясь к дворцовым стенам, она отвела взгляд и зашагала обратно по переулку. Сун Чжи, опасаясь, что она сгоряча совершит какую-нибудь глупость, облегченно вздохнул и последовал за ней.
Оборачиваясь, он невольно заметил знакомую фигуру — в хвосте процессии на коне ехал Мэн Хуань.
«Какое невезение», — подумал Сун Чжи и поспешил прочь.
Словно по иронии судьбы, в конце месяца ему пришлось отправиться к дому Чжан Хуэя, чтобы передать картину. Те десять лянов серебра, что он получил недавно, частично ушли на похороны Бай Шестьдесят Шестого и уже закончились — в доме Сун Чжи буквально шаром покатило. Ему было больно смотреть на уставшие глаза Сю-нянь, и он, не желая, чтобы она надрывалась над вышивкой, сам написал картину на продажу.
Беда пришла откуда не ждали. Прямо посреди пути сверху, словно кара небесная, рухнул чайник. Он угодил точно в свиток. Кипяток выплеснулся наружу, не только безнадежно испортив рисунок, но и больно обварив руку Сун Чжи.
Опешив от такой несправедливости, он хотел было призвать к ответу того, кто сидел наверху, но, подняв голову, столкнулся взглядом с Мэн Хуанем.
Сун Чжи помрачнел. Правое предплечье саднило, кожа покраснела от ожога, но куда страшнее было то, что картина погибла, а рука пострадала. Он не знал, как они будут выживать дальше. Стиснув зубы от боли, он поднял испорченный свиток.
Сверху донесся звонкий девичий голос, источавший ярость:
— Ничтожества! Криворукие твари! Даже чаю заварить не можете. Зачем вы мне такие нужны? Всех пущу на корм волкам!
«Интересно, чья это дочь так бесчинствует? — подумал Сун Чжи. — Совсем стыд потеряла!»
— Ох, господин? — едва он наклонился, перед ним остановился человек. Голос звучал встревоженно и удивленно: — Беда-то какая! Сильно вы обварились?
Незнакомец помог Сун Чжи поднять свиток и с искренним огорчением добавил:
— Какая работа погибла!
Сун Чжи удивился: картина ведь еще не была развернута, как он понял, что она хороша? Подняв глаза, он увидел молодого человека. Тот, поймав его взгляд, мягко улыбнулся, прищурив глаза в два полумесяца.
— Как мне величать вас, почтенный? Мое имя — Ци Люйцянь, вторым именем кличут Бохэном.
Сун Чжи впервые слышал, чтобы его называли «господином» или «почтенным». Увидев перед собой Ци Люйцяня в простом, но добротном пурпурном халате с изысканной нефритовой подвеской на поясе, он поспешно отмахнулся:
— Что вы, не стоит... Мое имя Сун Чжи, второе имя — Цзилань.
— Вы слишком скромны, господин Сун, — возразил Ци Люйцянь. Все еще держа свиток в руках, он полюбопытствовал: — Позволит ли Бохэн себе дерзость взглянуть на ваше творение?
— Боюсь, смотреть там больше не на что, — с горечью ответил Сун Чжи. — Чай погубил бумагу.
— Раз испорчена — выбрось, да и дело с концом.
Голос донесся от входа в ресторан. Обернувшись, Сун Чжи увидел Мэн Хуаня. Тот неспешно выходил на улицу, заложив руки за спину. В каждом его шаге и слове сквозило ленивое высокомерие.
Ярость вспыхнула в душе Сун Чжи:
— Офицер Мэн так легко распоряжается чужим трудом? Вы испортили картину, и это всё, что вы можете сказать?
Мэн Хуань усмехнулся и, сорвав с пояса кошель, язвительно бросил:
— Подумаешь, пара лянов. Считай это милостыней. Держи.
Он не сказал «возмещение», он сказал «милостыня». Кошель упал к ногам Сун Чжи.
Поднимать его тот, разумеется, не стал.
— Кипяток обварил мне руку. Офицер Мэн не желает объясниться? — холодно спросил он.
— Объясниться? — Сверху снова раздался тот же девичий голос.
Вслед за Мэн Хуанем из здания выпорхнула монгольская девушка. Ее иссиня-черные волосы были заплетены в косы, украшенные жемчугом и нефритом, которые мелодично звенели при каждом движении. Она подошла к Мэн Хуаню и, по-хозяйски взяв его под руку, вздернула подбородок.
— Это я швырнула чайник, — заявила она, и голос ее был чист, как горный ручей. — При чем тут Хацзиэр? Каких еще объяснений тебе надобно?
Ци Люйцянь, словно внезапно что-то вспомнив, поспешно согнулся в поклоне:
— Что вы, что вы! Раз чайник бросила сама госпожа Чомань, то для нас это великая честь. Какие тут могут быть объяснения?
Чомань, дочь великого полководца Баяна. Ее мать — сестра канцлера Аньтуна. Эта девчонка была куда опаснее самого Мэн Хуаня.
Чомань довольно улыбнулась. Скользнув взглядом по Ци Люйцяню, она милостиво бросила:
— А ты сообразительный.
Мэн Хуань, усмехнувшись, забрал свиток из рук Ци Люйцяня, развернул его и прищурился.
— Так ты и есть Сун Цзилань?
Он мельком видел этого юношу на улице несколько дней назад, но тогда не придал значения. Теперь же, стоя вплотную, он ощутил странное чувство: эти глаза, этот взгляд казались ему смутно знакомыми, но он никак не мог вспомнить, где встречал их прежде.
Сун Чжи смотрел на него с нескрываемым подозрением.
— Резиденция правого советника Чжана здесь неподалеку, — продолжил Мэн Хуань. — К нему направлялся?
Правое предплечье Сун Чжи нещадно жгло.
— Тебе-то какое дело? — огрызнулся он.
Вернув картину, Мэн Хуань хмыкнул:
— Ты ведь вроде бы отказывался от службы. Что же теперь, передумал? Пришел просить милости у господина Чжана?
— Откуда ты об этом знаешь? — вырвалось у Сун Чжи.
— Выведывал ли я о тебе? — Мэн Хуань расхохотался. — Мальчишка, ты слишком высокого о себе мнения.
Чомань нетерпеливо вмешалась:
— Хацзиэр, этот ханец ведет себя дерзко. Прикажи побить его, да и дело с концом! К чему тратить на него слова?
Ци Люйцянь тут же запричитал:
— Пощадите, госпожа! Мальчишка в жизни не видел столь знатных особ, вот и растерялся, позабыл о приличиях. Проявите великодушие, простите его на этот раз!
Ци Люйцянь умел располагать к себе: его лицо, казалось, всегда лучилось доброжелательностью. Чомань не удержалась от колкости:
— Ладно, его отпущу. Но, может, тогда тебя побить?
Ци Люйцянь состроил жалобную гримасу:
— А если госпожа ручки себе отобьет? Что тогда делать станем?
Заметив, что лоб Сун Чжи покрылся испариной от боли, Люйцянь поспешно добавил:
— Госпожа, вы так добры и милосердны... Цзилань сильно обжегся. Если не лечить, он может и вовсе руки лишиться!
Чомань не знала, можно ли потерять руку от ожога, но, услышав это, невольно вздрогнула. Вытащив из-за пояса Мэн Хуаня пачку ассигнаций, она сунула их Ци Люйцяню.
— Веди его скорее к лекарю!
Поблагодарив Чомань, Ци Люйцянь потащил Сун Чжи к ближайшей лечебнице.
Вскоре они остановились перед скромным домом. Над дверью висела вывеска: «Исцеление страждущих. Искусство, возвращающее весну». Дверь была приоткрыта, а внутри за столом дремал сухонький старик.
Сун Чжи не успел и слова сказать, как Ци Люйцянь распахнул дверь и зычно крикнул:
— Папаша Лу!
Старик вздрогнул, едва приоткрыл один глаз и пробурчал:
— Сегодня не принимаю.
Ци Люйцянь подтолкнул Сун Чжи к нему:
— Брось ты ворчать... Глянь-ка лучше на руку господина. Одна взбалмошная девица облила его кипятком. Если не поможешь, как же он будет стихи писать да картины малевать?
«Перед знатной дамой — "великая госпожа", а за глаза — "взбалмошная девица"», — подумал Сун Чжи, криво усмехнувшись.
— Почтенный, прошу вас, явите свое мастерство. О плате не беспокойтесь.
— Почтенный? — Старик фыркнул. — Обычный лекаришка, не стоит титулов.
Впрочем, папаша Лу медлить не стал. Он осторожно разрезал рукав, осмотрел рану — ожог оказался не самым глубоким, кожа покраснела, пошли пузыри, но кость не задело. Лекарь быстро набросал рецепт на листке.
— Тут мазь и настой для приема внутрь. Делай всё, как написано, и всё заживет.
Ци Люйцянь, оставшись довольным, выложил на стол крупную ассигнацию:
— Сдачи не надо, это щедрость великой госпожи.
Старик не стал церемониться: взял бумагу, внимательно изучил цифры и, удостоверившись в сумме, расплылся в улыбке, став похожим на сушеную хризантему.
— Доброго здоровья госпоже! Благодетельница!
Сун Чжи лишь молча покачал головой.
Ци Люйцянь выудил оставшиеся деньги и всучил их Сун Чжи:
— Бери, пригодятся.
— Но я не могу... — начал было тот.
— Не спорь, — перебил его Люйцянь. — Госпожа велела отдать тебе — значит, бери.
Сун Чжи вздохнул. Картина погибла, рука ранена — несколько лянов серебра сейчас были ох как не лишними.
Забрав рецепт и поблагодарив папашу Лу, они вышли из лечебницы.
Ци Люйцянь спросил:
— Вы сейчас за лекарствами? Давайте я вас провожу.
— Благодарю за доброту, — ответил Сун Чжи. — Но я не смею более называть вас «господином», да и сам я недостоин такого титула. Пожалуйста, зовите меня просто Цзилань. И я справлюсь сам, не стоит утруждать себя.
Ци Люйцянь отмахнулся:
— Раз я зову тебя Цзиланем, то и ты забудь про чины. Зови меня Бохэном.
Он по-дружески приобнял Сун Чжи за плечо:
— Ну же, пойдем. Мы ведь теперь друзья, а друзей не прогоняют.
Сун Чжи про себя подумал: «Какие же мы друзья? Видимся первый раз в жизни».
Но Бохэн уже тянул его вперед:
— Пойдем, пойдем, хватит лишних слов!
http://bllate.org/book/17487/1692646
Готово:
