Глава 145. Три красные точки
С хрустом оторванные конечности сватовщика начали снова соединяться. Словно груда разобранных на части марионеток, наваленных друг на друга, они собирались в новую, странную и уродливую куклу. У этой новой марионетки было пять голов, расположенных одна над другой, а из её туловища по бокам торчали бесчисленные руки и ноги. Когда она встала, её шатало из стороны в сторону — точь-в-точь гигантская многоножка.
Сватовщик-многоножка сложил две ладони вместе, и в них появилась жёлтая иволга, сотворённая из опавшего листа. Он заговорил через рот птицы:
— Зачем вам двоим спорить об этом? По-моему, сейчас никто не страдает больше меня.
— Я велел тебе проваливать, — Ло Сюй даже не взглянул на него, — но ты всё равно ищешь смерти.
Сватовщик с закрытыми глазами ухмыльнулся:
— Как говорится, благородный человек помогает другим совершать прекрасные поступки. Я ведь поведал о твоих страданиях, и государь так растрогался. А ты даже не поблагодаришь меня?
Цзян Чжо взглянул на сватовщика. Его глаза были холодными и влажными; все эмоции, что только что переполняли его, уже исчезли без следа. Одной рукой он раскрыл складной веер. Казалось, что те несколько капель, упавшие на лицо Ло Сюя, были всего лишь дождём.
— Не смотри на то, что непристойно, не слушай того, что непристойно, — сказал Чжиинь. — Ты так быстро закрыл глаза, а почему же уши не заткнул вместе с ними?
— Потому что я хотел это услышать, — ответил сватовщик.
— Говорят, любопытство кошку сгубило.
— Что за беда — умереть? Я погибал тысячи раз и всё равно стою здесь целёхонек, не так ли?
Сватовщик прижал к себе иволгу, словно оберегая:
— Один пожертвовал своим телом ради небес, другой стал богом и вырвал собственное сердце. Как же это интересно! Как жаль, что сколько я ни наставлял Тао Шэнвана, он оказался грязью, из которой не слепишь стену. Эх… будь он таким же решительным, как ты, Цзян-сы, мне бы не пришлось столько метаться повсюду.
Цзян Чжо прикрыл веером глаза и улыбнулся:
— То, что было у меня в груди, было вырвано ещё при жизни. Без божественной силы его невозможно было бы сохранить.
Юинь подрагивал под дождём. Это было странно — рука Цзян Чжо, державшая веер, всегда была непоколебимо твёрдой. Грудь Ло Сюя уже промокла насквозь. Он почувствовал резкую боль в сердце — это была не его боль.
— Сначала ты притворился Жунхуэем и насмерть расшиб младшего брата Тао Шэнвана, чтобы тот рос с ненавистью в сердце. Затем, под видом его дяди, Фу Сюаня, убедил его вырвать сердце у того юноши из школы Шоюэ, — тон Цзян Чжо оставался прежним. — Ты рассказал ему легенду о Свече божественной мелодии, солгал, будто то сердце поможет ему воскресить брата. Он поверил тебе и закопал его под Деревом парящих голов, надеясь вернуть ребёнка к жизни. Но ты не сказал ему, что когда Ли Цзиндао давным-давно оживил Великую рыбу, превратив её в свечу, он сделал это не благодаря сердцу и талисману связывания духа, а благодаря благословению бога луны — самому драгоценному сокровищу из Священного дворца рода Мин.
Когда Ло Сюй во время подавления меча упомянул события из прошлого школы Лэйгу, Цзян Чжо вспомнил привратника Ли Саньшаня. Тот рассказывал, что его наставник, Ли Цзиндао, в жизни потерпел три поражения. Первые два — от рук честных и благородных женщин. Однако о третьем проигрыше он никогда не говорил. Почему он об этом умалчивал? Потому что боялся. Кто-то ослепил его, переломал ему ноги и сделал так, чтобы он больше никогда не смог взять в руки меч. Он скрывался под видом нищего, отказавшись от своего имени. Перед смертью он предостерёг ученика, чтобы тот ни за что не обнажал меч перед человеком из рода Мин, именно потому, что род Мин оказал ему эту «великую милость».
— Без благословения тот ребёнок, которого Тао Шэнван призвал обратно, был всего лишь чудовищем, Деревом парящих голов в облике ребёнка, — продолжил Цзян Чжо. — Ты подстрекал его совершать ошибку за ошибкой, пока он не погряз в своих проступках настолько глубоко, что стало поздно взывать к небу и земле. Ему оставалось лишь снова обратиться к своему дяде. Тот велел ему съесть брата. Но кто бы мог подумать — даже такой человек, как он, всё ещё питал к братишке искренние чувства.
Листья под дождём поблёскивали, словно мерцающие отблески свечи. Сдавленный голос Тао Шэнвана всё ещё звучал в ушах — каждое слово было словно выплакано кровавыми слезами:
— Я возвращаю тебе своё совершенствование. Я больше не буду заклинателем. Это не твоя ошибка. Ошибся я, потому что я слишком слаб и мягкосердечен.
— Боюсь, ты не рассчитывал, что он сам разорвёт свои меридианы и предпочтёт лишиться сил заклинателя, лишь бы не исполнить твоё желание, — Цзян Чжо сложил веер. — Ты пытался повторить наш путь и сгубил жизнь Тао Шэнвана. Только вот мне кажется, что бесполезная грязь — не он, а ты.
— Один план провалился, и ты уже называешь меня грязью? А как же тогда те, кто раньше попадался на мои уловки? Они, по-твоему, даже грязью называться недостойны? — держа иволгу в ладонях, он рассмеялся с закрытыми глазами. — Ты жалеешь одного Тао Шэнвана, но скольких людей он помог мне погубить за те годы, что он слушался меня? Тот молодой господин школы Шоюэ пострадал без всякой вины. Ему вырвали сердце, но и этого оказалось мало, он даже духом стать не смог и долгие годы скитался у реки. Разве он не больше достоин жалости, чем Тао Шэнван?
— Раз уж ты заговорил о школе Шоюэ, — спокойно сказал Ло Сюй, слегка приподняв брови. — По всей вероятности, их судьба тоже связана со мной.
— Замечательно, что вы пришли в школу Фаньфэн. Наверняка тот молодой господин уже рассказал вам, — сватовщик с довольным видом поглаживал перья иволги,— что их всех убил я. Сначала мы были добрыми друзьями, но брат Чжу захотел присвоить себе божественный источник Тайцина, и вся его семья, испив воды из источника, превратилась в превосходные ингредиенты для снадобий, пропитанные аурой Тайцина. Как говорится, обладание сокровищем даже невиновного сделает преступником. Даже если бы я их не убил, нашлись бы другие.
Красноречивая иволга трещала без умолку в его руках.
— Цзян-сы, если говорить откровенно, виноват в этом ты. Ты забрал сердце Тайцина, его душа ослабла, и ему стало ещё труднее контролировать огонь разлуки Шоюэ. Этот огонь разлуки Шоюэ мог сжечь не только его, но и тебя, поэтому он провёл к тебе поток из божественного источника, чтобы успокоить твой дух и очистить разум, — сватовщик прикрыл лица множеством рук и рассмеялся. — Но одного божественного источника было мало, он ведь не мог сдержать огонь! И знаешь, что он сделал? Ему ничего не оставалось, кроме как отправить тебя на гору Бэйлу, чтобы ты шёл по «праведному пути». Но ты был таким беспокойным ребёнком; сколько бы раз он ни отправлял тебя прочь, ты всё равно возвращался к нему. В конце концов он оставил эти три красные точки у твоего глаза, и с тех пор ты навсегда потерял способность ориентироваться!
Кап-кап… Капли дождя стекали с ресниц. Ветер доносил обрывки слов.
— Я написал имя на твоей ладони, но с этого дня ты больше не сможешь вернуться.
Ветер развеял морскую мглу, открыв лицо юного Ло Сюя, одетого в плащ с серебряным меховым хвостом — он был худой и выглядел ещё измождённее, чем когда вырвал себе сердце. Он взял Цзян Чжо за руки и начертал на его ладонях два иероглифа: «Чжи» и «Инь».
— Из всех кланов на этом свете ты не питал отвращения к одной только школе Посо, — сказал Ло Сюй, сжимая руки Чжииня. — Ты видел Цзян Сюэцин — она даже свою наставницу держала в узде, так что и с учениками справится.
Чжиинь сжал кулаки и с растерянным видом спросил:
— Разве ты не будешь моим наставником?
— Нет, мы не будем учителем и учеником.
Чжиинь, ведомый под руку, указал на Хуэймана:
— А он не может быть моим наставником?
— Он всё время играет одну мелодию, и то с ошибками, — сказал Ло Сюй. — Он может быть только твоим отцом, но никак не наставником.
Всё ещё держась за руку, Чжиинь забежал вперёд и встал перед Ло Сюем.
— А мне обязательно нужен наставник? — спросил он. — Я не хочу наставника.
— Ты знаешь Мин Ханя? — спросил Ло Сюй.
— Не знаю, — замотал головой Чжиинь.
Ло Сюй шёл медленно и продолжал бормотать себе под нос:
— Мин Хань — настоящее чудовище. Он целыми днями держал тебя взаперти в Священном дворце и не выпускал наружу. Я не хочу становиться чудовищем.
— А что такое чудовище? — спросил Чжиинь.
Ло Сюй не ответил. Вместо этого он сказал:
— У тебя должны быть друзья, сверстники.
Ты ещё не видел, насколько огромны Шесть провинций. Какой смысл всё время быть только со мной? Здесь всё время либо снег, либо огонь.
— Я просто хочу быть с тобой, — Чжиинь пнул снег, в тоне его проступила властность. — Я хочу быть только с тобой!
Ло Сюй ничего не сказал. Чжиинь отпустил его руку, обнял его за ноги и, подняв лицо, тихо позвал:
— Ло Сюй, Ло Сюй!
Снег закружился вокруг, несколько снежинок упали на лицо Чжииня, как раз у внешнего уголка глаза. Ло Сюй опустил руку, его выражение лица невозможно было разглядеть. Он провёл пальцами по уголку глаза Чжииня, стряхнув снежинки — словно стряхнул самого себя. Осталась лишь вспышка жгучей боли и три красные точки.
— Я спрятал здесь три подношения, храни эту тайну для меня, — в вихре снега Ло Сюй слегка подтолкнул его. — Иди, Цзян Чжо.
Кап… Капля дождя упала и стекла по лицу Цзян Чжо, как раз у внешнего уголка глаза. Три красные точки обожгло, словно огнём, и он оцепенел.
— Ай-яй, государь, как же ты меня отблагодаришь? — спросил сватовщик. — Это я свёл вас двоих, и теперь любовь ваша глубока, как море, и между вами больше нет тайн. Поистине прекрасный союз я устроил!
— Хорошо, — ответил Цзян Чжо.
Сватовщик протянул руку со словами:
— Одного «хорошо» мне маловато.
Цзян Чжо вдруг громко рассмеялся.
— Я понял, — сказал он.
Ло Сюй поднял веер Юинь и раскрыл его, прикрыв их обоих от дождя.
— Я тоже понял.
Один смеялся — засмеялся и другой. Оба они, до нитки промокшие под дождём, хохотали.
— Когда ты узнал? — спросил Цзян Чжо.
— После встречи с Ань Ну, — ответил Ло Сюй.
Сватовщик поджал губы, но всё ещё не осмеливался открыть глаза.
— Что же вы узнали? И что поняли? — спросил он.
— У меня тоже когда-то был такой добрый дядюшка, — вздохнул Цзян Чжо. — Тао Шэнван убил Жунхуэя, но тот не умер. Я убил Мин Ханя — и он тоже не умер. Жунхуэй — это Фу Сюань, Фу Сюань — это Сюань Фу, а Сюань Фу — это и есть Мин Хань.
— Столько ухищрений, а вы всё-таки догадались.
— Тот замысел в городе Сяньинь был ради Свечи божественной мелодии, а клан Сыхо он опорочил, чтобы получить огонь символа солнца. Мин Хань знает все способы стать богом в этом мире, — спокойно сказал Ло Сюй. — Его желание превратиться в божество довело его до безумия.
— Почему «он», а не «ты»? — усмехнулся сватовщик. — Ведь я же стою перед вами.
— Он может быть кем угодно, но только не тобой, — сказал Цзян Чжо.
— Он может притворяться другом, может притворяться дядей, — добавил Ло Сюй. — Но он никогда не притворился бы сватовщиком.
— У меня слишком много оболочек, откуда вам знать? — сватовщик разорвал иволгу. — На горе Саньян, на хребте Мингун, в поселении Сыхо — везде был я. Если я не Мин Хань, то кто же тогда?
Цзян Чжо почувствовал, как его тело вдруг стало невесомым, и в следующий миг он уже стоял под карнизом. Держа Юинь, он заложил руки за спину и внимательно посмотрел на сватовщика:
— Ты использовал храм Мингуна, чтобы вызвать ливни на горе Саньян и вынудить меня отправиться на хребет Мингун и отыскать в храме речного бога улику, ведущую к клану Сыхо. Ань Ну выжил не случайно. Ты притворился, будто ради него вырвал своё сердце, и запер его в гробнице, чтобы мы встретились с ним.
Ло Сюй поднял руку. Та самая путеводная лампа, неизвестно когда оказавшаяся у него, покачивалась перед ним в воздухе, словно растерянный дух.
— И эту путеводную лампу ты украл, чтобы выманить Чжииня с горы, верно? — спросил он.
Сватовщик фыркнул и приоткрыл несколько глаз.
— Вы двое связаны в жизни и смерти. Какая разница, кого из вас выманить? Всё равно придут оба. Как только Цзян-сы спустился с горы, ты неизбежно последовал бы за ним. Я привёл вас сюда, чтобы разом поймать одной сетью.
— Насколько большая сеть нужна, чтобы поймать нас двоих? — сказал Цзян Чжо. — Твоя цель — вовсе не мы, а Сюань Фу. Сначала я думал, что ты ненавидишь Сюань Фу. Но теперь понимаю: на самом деле тебе ненавистен Мин Хань.
Сватовщик расхохотался:
— Ты ошибся.
— В чём же? — спросил Цзян Чжо.
Тело сватовщика внезапно распалось в прах. Бесчисленные кукловодные нити натянулись в воздухе, и издалека раздался женский голос:
— Мне ненавистен не только Мин Хань, я ненавижу всех, кто носит фамилию Мин!
Части тела марионетки с грохотом попадали на землю. Дождь тихо шелестел. Снаружи раздались крики учеников клана Пан:
— Кто это пробрался сюда ночью?
Обладательница голоса оказалась хитра. Прежде чем Ло Сюй успел сделать ход, она сказала:
— Тайцин, все эти люди — просто отбросы. Почему бы тебе не явить свою истинную сущность и не сжечь их всех?!
Марионетка завопила голосом Пан Гуя, и ученики мигом ворвались во двор. Увидев старейшину лежащим на земле, они закричали:
— Старейшина!
Но когда они оглядели двор, там уже никого не было. Только опавшие листья.
http://bllate.org/book/17320/1692003
