Глава 144. Три подношения небу
Стая чёрных птиц кружила над гребнями волн. Они несли в клювах капли воды, одна за другой прорывали морскую мглу и прямо перед глазами Ло Сюя обращались в пепел.
— Прочь, — сказал он.
Но птицы были словно мотыльки, летящие на пламя свечи — спешили погибнуть у него на глазах. Ветер подхватывал пепел, он падал на лицо Ло Сюя, будто зловещее предзнаменование.
И в самом деле — огонь разлуки Шоюэ вспыхнул вновь. Ло Сюй крепче прижал к себе возлюбленного, борясь с пламенем.
— Не жги…
Но огонь разлуки безжалостно поглощал человека в его руках, словно в насмешку. Чем крепче Ло Сюй обнимал его, тем свирепее разгоралось пламя. Ярость снова волной поднялась в сердце, и Ло Сюй свирепо крикнул вышедшему из-под контроля огню разлуки:
— Я сказал — не жги!
Гневный рёв Тайцина прорезал Небесную расселину. В следующий миг огонь разлуки Шоюэ взвился высоко вверх, поглотив не только его возлюбленного, но и всё вокруг, включая самого Тайцина.
Серебряные волосы сгорели и превратились в пепел среди волн. Ло Сюй опустил голову. В отсветах сменяющих друг друга огней его лицо стало неузнаваемым. Он больше не мог плакать, три пламени лишили его человеческих чувств. Любое колебание эмоций вызывало неуправляемый всплеск огня разлуки Шоюэ. Даже выбравшись на берег, он был обречён терпеть эту муку, бесконечно сгорая в пылающем огне.
— Прости.
Неизвестно сколько времени прошло. Голова Ло Сюя опустилась ещё ниже, вновь отросшие серебряные волосы упали ему на ладони. Он спрятал лицо, его выступающий позвоночник придавал ему вид одинокого грешника, раскаивающегося среди морской мглы.
— Прости…
Нить судьбы в его ладони, точно тонкой золотой волос, медленно обвилась вокруг его пальцев. Она мягко касалась его бровей и глаз, как будто утешая. Ло Сюй долго молчал. Затем он снова раскрыл ладонь и сказал нити судьбы:
— Попробуем ещё раз.
Сосредоточившись, он направил силу и, посреди остаточного жара огня разлуки Шоюэ, вновь начал воссоздавать тело возлюбленного.
Это было божественное повеление, повторённое миллионы раз. Пепел со всех сторон начал собираться, окружая золотую нить судьбы, и постепенно сливался в фигуру государя. Под шум волн государь лежал с закрытыми глазами. Его грудь едва заметно поднималась и опускалась, как будто он просто крепко спал. Ло Сюй осторожно поддерживал его тело. Ему нужно было подавить все чувства и разбудить возлюбленного прежде, чем огонь разлуки Шоюэ снова вспыхнет.
— Мин Чжо.
Вдалеке послышались крики чёрных птиц. Они кричали хрипло и надрывно, словно плакали кровавыми слезами. Морской ветер усиливался. Чёрные птицы уже готовились вновь совершить полёт прямо в огонь. Но Ло Сюй не обращал на них внимания, он снова позвал:
— Мин Чжо!
Тело Мин Чжо было мягким, руки холодными. Он лежал в объятиях Ло Сюя, словно фарфоровая кукла, умеющая дышать. Обет душ сохранил ему жизнь — но только жизнь. Его душа затерялась где-то между небом и землёй, и Ло Сюю осталась лишь пустая оболочка. И то ненадолго. Когда с неба снова посыпался пепел от сожжённых чёрных птиц, тело опять загорелось.
Дон!
Позади кто-то тронул струны пипы. Ноты мелодии падали, как капли дождя, беспорядочно ударяя в уши. Ло Сюй обернулся. Его лицо было мокрым от морской воды.
— Матери больше нет, — сказал он. — Кого мне теперь просить указать путь?
Хуэйман, со скрытыми под белым шёлком глазами, рассеянно перебирал струны. Он игнорировал Ло Сюя, и лишь изредка поднимал голову, словно пытаясь призвать кого-то музыкой. Та мантия давно исчезла, ещё в момент пробуждения Тайцина. Никто не знал, как ей удалось пересечь границу между мирами живых и мёртвых. Та дверь, через которую не смогла пройти даже Мин Яо, открылась перед матерью Цзян Чжо.
— Один глупец, другой безумец, — тихо пробормотал Ло Сюй, повернув голову. — И это те, кого называют богами?
Теперь у Мин Чжо не было тела, и заклинание кровавых оков из-за обета душ переместилось на грудь Ло Сюя. Огонь разлуки Шоюэ Тайцина было трудно контролировать, и любое живое существо, увидевшее его, само воспламенялось. Однако Хуэйман был слеп — огромная удача на фоне стольких бед.
— Если я попробую ещё раз… — сказал Ло Сюй.
Хуэйман лишь перебирал струны, наигрывая сбивчивую мелодию.
— Не мог бы ты хотя бы ненадолго прекратить? — Ло Сюй терпеливо опустил взгляд и указал на морскую мглу. — Стоит этим птицам услышать твою пипу, как они летят на смерть. Повсюду кружится пепел, я не могу сосредоточиться.
Хуэйман сменил позу и продолжил играть. У него было четыре руки, и когда уставала одна пара, он брал пипу другой. Так он мог играть день и ночь без отдыха.
Чёрные птицы снова поднялись в воздух, пронеслись над гребнями волн и одна за другой сгорели в огне. Ло Сюй держал нить судьбы. Раздражение снова наполняло его сердце. Он чувствовал, как температура вокруг поднимается. С усилием сдерживая гнев, он сказал:
— Я знаю, что ты понимаешь меня, Хуэйман. Ты нарочно играешь плохо, потому что надеешься, что его мать придёт и исправит тебя…
Звон струн резко изменился, зазвенели цепи. В мгновение ока Хуэйман оказался у него за спиной. Он повернул голову, будто не желая слышать продолжение.
Ло Сюй крепко сжал золотую нить судьбы, словно лев, на чью территорию вторглись. В нём проявилась истинная сущность Тайцина.
— Прочь! — взревел он.
У Мин Чжо не было тела, а эта нить судьбы была как крошечный огонёк лампы: одно дуновение — и государя не станет. Чтобы защитить её, Ло Сюй позволял огню разлуки Шоюэ сжигать себя сотни или даже тысячи раз — лишь бы нить не оборвалась.
Молнии схлестнулись с пламенем, волны поднялись стеной. Хуэйман яростно перебирал струны пипы, наступая на Ло Сюя. Звон струн стал резким, словно яростный рёв божества. Небо над Небесной расселиной внезапно изменилось: тысячи молний вспыхнули разом, на многие ли вокруг воздух тёмной массой заполонили птицы!
Ходила одна легенда…
Мин Чжо, словно рассказывая сказку, шептал у самого уха:
— Каждый раз, когда Хуэйман играет на пипе, птицы, над Священным дворцом начинали кружить птицы, несущие счастливое предзнаменование. Моя мать была слепой и никогда не видела этой сцены. Она лишь слышала крики птиц и думала, что они ликуют.
Чёрные птицы с красными глазами расправляли крылья с размахом в половину человеческого роста. Они кричали пронзительно, словно провожали покойников в подземном мире. Их крики, то нарастающие, то затихающие, были страшнее, чем стоны мстительных душ в Небесном море.
— Иногда мама протягивала руку, и птицы садились ей на ладонь. Они были послушными и мягко клевали её руку. Ей было щекотно, и она каждый раз смеялась.
Чёрные птицы камнями бросались вниз посреди молний, желая превратить Тайцина в кровавую кашу.
— Хуэйман часто играл на пипе для мамы. Она говорила, что Хуэйман всё время допускает ошибки, и всякий раз, когда он ошибался, ей приходится самой брать его за руки и показывать, как играть. Иногда Хуэйман заставлял тех птиц петь для неё. Их голоса были звонкими и чистыми, и маме это очень нравилось.
Чёрные птицы распахнули клювы, издавая безумные крики. В морской мгле они слились в огромную стаю и ураганом обрушились вниз.
Бум! Огонь разлуки Шоюэ вспыхнул и поглотил чёрных птиц. Они превращались в пепел, который, словно серый снег, сыпался с неба без конца.
— Я сказал, — серебряные волосы Тайцина развевались, одной рукой он сжимал нить судьбы, а другой дёрнул цепь, — убирайся прочь!
Увлечённый цепью, Хуэйман перевернулся в воздухе и с силой врезался в прибрежные скалы. Скоп молний мгновенно обрушился на Ло Сюя. Заклинание кровавых оков пробудилось, и алые символы тут же расползлись по его лицу. Его сердце бешено заколотилось, бешеная жажда, которую он сдерживал, прорвалась наружу, бесчисленные злобные голоса призраков зашептали у него в ушах.
Убей его! Сожги! Если небо отказывается вернуть тебе возлюбленного, тогда сожги весь мир, сожги всё живое, чтобы они познали твою боль!
Огонь разлуки Шоюэ взвился яростным вихрем. Глаза Ло Сюя налились кровью. Он прикрыл один глаз, и огонь разлуки, не имея выхода, жёг его изнутри, пожирая внутренности, делая его облик ужасающим.
Бог!
Пальцы Ло Сюя судорожно сжались, он почти потерял контроль над огнём разлуки Шоюэ. Небесная расселина превратилась в огненное море. Птицы и рыбы обратились в пепел, леса поблизости вспыхнули пожаром. Звери в ужасе метались, духи и демоны спасались бегством.
— Я хочу, чтобы ты открыл глаза, — голос Мин Чжо будто снова звучал совсем рядом, — и вернул миру высшую чистоту.
Ло Сюй издал полный страдания крик:
— Позови меня!
Серый пепел словно снег ложился на его плечи и волосы. Он был подобен клинку без ножен — безумная ярость кипела в нём, не находя пристанища. Огонь разлуки Шоюэ уже охватил его руки. Ему нужно было найти выход — выход, который не стоил бы чужих жизней.
И вот, как он делал уже тысячи и тысячи раз, Тайцин сжал нить судьбы и объединил все свои бездонные желания в одно: я хочу, чтобы ты вернулся.
Ветер ринулся к Ло Сюю, и пепел, оплетая нить судьбы, вновь начал собираться в тело государя. Он больше не обнимал возлюбленного, его поднятые руки уже превратились в кости. Огонь разлуки Шоюэ всё ещё горел, и казалось, что в вихре пепла кружатся его собственные плоть и кровь — они вливались в это божественное повеление, возвращая государю тело.
И в этот миг произошло нечто, чего не случалось раньше: из морской мглы внезапно показались несколько золотых огней, которые поспешно влетели в тело государя. Крупица божественного света — и душа начала возрождаться.
Мин Чжо словно что-то почувствовал: кончики его пальцев слегка дрогнули. Но этого всё ещё было недостаточно. Возвращение мёртвого к жизни уже противоречит законам небес: если создание нового было под силу Тайцину как богу, то за всё остальное нужно было заплатить куда более высокую цену.
Заимствуя силу у богов, не сбежишь от расплаты. Став богом, подчиняешься законам всего сущего. Мир движется по собственным порядкам. Чтобы вернуть к жизни человека — а тем более выдающегося заклинателя — нужно было заплатить соразмерную цену. Раз Тайцин не желал приносить в жертву живых существ, ему оставалось пожертвовать лишь самим собой.
— Я хочу, чтобы ты открыл глаза, — сказал Ло Сюй.
Хуэйман снова заиграл на пипе. На этот раз вместе с чёрными птицами прилетели бесчисленные золотые искры божественного света. Кончики его белой ленты развевались на ветру. Он занял место матери Мин Чжо и мелодией направлял его разорванную на части душу через морские волны.
Первая жертва — имя бога Тайцин. Отныне на земле и на небесах лишь один человек может призвать Тайцина.
Вторая жертва — душа, связанная обетом. Отныне и в жизни, и в смерти только один человек вправе решать.
Третья жертва — сердце, отданное ради второго рождения. Отныне я и ты неразлучны в жизни, неразделимы в смерти.
Ветер поднимал волны. Искры золотого света слетелись, собрались вместе и хлынули в тело Мин Чжо. Чёрные волосы государя взметнулись. В воздухе его тело стремительно менялось: из взрослого он превратился в ребёнка, а затем в младенца. Божественная сущность раскололась надвое, и тело было воссоздано.
Свет разума должен разгореться заново, душа должна обрести новый путь. Имя «Мин Чжо» вместе с династией Байвэй остались в прошлом. Отныне все долги и обиды были стёрты, больше никто не сможет заточить его в оковы этим именем.
Хуэйман подхватил государя под звуки пипы и сыграл для него первую в его жизни мелодию. Под белой шёлковой лентой его губы слегка изогнулись — будто промелькнула тень улыбки. Когда музыка стихла, он передал государя Ло Сюю.
— Оказывается, в детстве ты был таким тяжёлым, — Ло Сюй приподнял младенца повыше, серебряный меховой хвост с его плеча упал и накрыл лицо государя. — Отныне будешь зваться Ло Чжо.
Ребёнок оттолкнул ручкой серебряный хвост и широко распахнул глаза цвета янтаря. Ло Сюй рассмеялся так, что закашлялся, и долго не мог остановиться. Его душа была повреждена, и пока он не мог поддерживать свой прежний облик. Теперь, держа государя на руках, он выглядел мальчиком лет одиннадцати-двенадцати — даже младше, чем тогда, в формации Вэньлэ.
— Какой скверный характер, — Тайцин стал маленьким, и разум его тоже стал детским. — Может, назовём тебя Чжиинь? Мы с тобой спрячемся так, чтобы нас никто не нашёл.
Морская мгла поднялась выше. Тайцин с Чжиинем направился в горы, а Хуэйман шёл следом, уводя стаю птиц в лес.
Небо посерело, и пошёл снег. Снежинки, коснувшись лица Цзян Чжо, превращались в капли дождя.
— Раз у нас одно сердце, — сказал Цзян Чжо, не открывая глаз и не отнимая ладони от груди Ло Сюя, — почему же боль всегда достаётся только тебе?
Опавшие листья разлетелись повсюду. Ло Сюй лежал под ним и тоже мок под дождём. Он поднял руку и взял Цзян Чжо за подбородок:
— Разве я могу позволить тебе страдать?
Цзян Чжо зажмурился, позволяя дождю стекать по лицу. Он крепко вцепился в одежду лежащего под ним мужчины. Спокойный ритм сердцебиения Ло Сюя передавался ему и сливался с биением его собственного сердца. Он наклонился и отчётливо произнёс:
— Ты лжёшь.
Капля упала на лицо Ло Сюя. Глядя в эти широко распахнутые глаза цвета янтаря, он услышал слова Цзян Чжо:
— Мне никогда не было больнее, чем сейчас.
http://bllate.org/book/17320/1692002
