Глава 34. Добрый братец
Из-за закрытых глаз у Цзян Чжо возникло ощущение, будто они снова вернулись в ту пещеру. Ло Сюй легонько коснулся внешнего уголка его глаза кончиком пальца. Его голос стал немного громче:
— А мне следовало рассердиться?
— Следовало, — ответил Цзян Чжо.
Ло Сюй опустил на него взгляд, словно не замечая бесцеремонности собственного жеста:
— Когда ты меня узнал?
— Когда ты меня обжёг.
— В храме Мингуна?
Улыбка Цзян Чжо стала шире:
— А, так и бумажным человечком тоже был ты.
Как ни странно, даже теперь, когда его полные игривой беспечности глаза были закрыты, брошенные им несколько фраз всё равно таили в себе обаяние беспутного повесы. Ло Сюй будто невзначай слегка согнул палец и провёл им по внешнему уголку глаза Цзян Чжо:
— Ты меня обхитрил.
— Да, — спокойно признал Цзян Чжо.
На самом деле подозрения у него возникли давно, он просто хотел немного подразнить собеседника.
— С самого начала меня насторожил тот свадебный паланкин. Он был весь покрыт печатями и талисманами, но это было слишком подозрительно. Представь себе «великое зло», для удержания которого требуется огромное количество талисманов, разве его стали бы перевозить в простом паланкине? Это слишком уж неосмотрительно.
Любого злого духа, чью силу приходится подавлять печатями, заключают в тщательно выбранном месте. Самый известный пример — Тайцин. Его запечатали в Пустоши погребения богов, где круглый год лежит снег и на много ли в округе нет ни души, а по снежной равнине разбросаны, точно звёзды на небе, три тысячи сигнальных пагод. Причина проста: люди опасаются, что талисманы ослабнут, печать разрушится, и зло вырвется на свободу, в результате чего могут пострадать невинные. Потому-то появление того паланкина и показалось Цзян Чжо странным.
— Это была первая причина, — сказал он.
— Действительно, это я не предусмотрел, — Ло Сюй усмехнулся с самоиронией.
Цзян Чжо поднял руку, обнажая запястье:
— Потом, когда печать с паланкина была снята, ты, чтобы прервать моё заклинание, схватил меня за руку.
Взгляд Ло Сюя скользнул по его руке: на запястье не осталось следов, пальцы были чуть согнуты, а на среднем все ещё виднелась «красная нить». Если бы в этот миг Цзян Чжо спросил его: «Ну как тебе?», он бы непременно ответил: «Очень красиво». Но вместо этого Цзян Чжо сказал:
— Было слишком горячо, и это вызвало у меня подозрения. Вот и вторая причина.
После этих слов во взгляде Ло Сюя мелькнула едва заметная перемена:
— Что, среди всех твоих братцев только я такой горячий?
— Трудно сказать, — ответил Цзян Чжо. — Других братцев я ещё не щупал.
Улыбка Ло Сюя чуть померкла, а голос стал ленивым:
— Верно, у тебя же пять-шесть-семь-восемь «добрых братцев». Если всех выстроить в ряд, можно щупать всю ночь до рассвета.
Цзян Чжо рассмеялся.
— Откуда пять-шесть-семь-восемь? — сказал он. — Это я так ляпнул. Да даже будь их пять-шесть-семь-восемь, неужели целая ночь нужна, чтобы их перещупать?
Голос Ло Сюя вдруг стал ближе:
— А я который в ряду? Последний?
Он закрывал Цзян Чжо глаза, позволяя теплу в теле нарастать. Их плечи и бёдра соприкасались, создавая иллюзию полной близости.
— При наших с тобой отношениях, — сказал Цзян Чжо, — тебя, конечно, поставлю первым. Но одного «жара» было недостаточно, чтобы окончательно убедиться, что это ты. В мире бесчисленное множество странных людей, не исключено, что среди ни есть и ещё одно «великое зло», такое же горячее, как ты.
— Тогда в чём третья причина? — спросил Ло Сюй.
— Третья причина в том, — ответил Цзян Чжо, — что в гробнице клана Хугуй ты, не имея тела, поймал меня и бумажным человечком закрыл мне глаза. Я тогда подумал, что в этом мире мало тех, кто запрещает мне на них смотреть. Ты, пожалуй, единственный. Вот и сейчас, например, ты снова закрываешь мне глаза.
— Одних этих трёх причин всё же недостаточно, чтобы точно определить, кто я, — заметил Ло Сюй.
Цзян Чжо всё так же улыбался:
— Верно. Это были лишь подозрения, но окончательно я убедился в своей догадке не по этим причинам. У меня есть ещё четвертая, пятая и шестая. Хочешь выслушать все?
Он немного лукавил. Из-за того, что Цзян Чжо ничего не видел, уши у него стали особенно чувствительными — стоило Ло Сюю выдохнуть или сказать что-то, как ему становилось щекотно и горячо. Это было похоже не на разговор, а скорее на наказание, которому его подвергали, прижав к циновке. И всё же Ло Сюй сказал:
— Хочу.
Цзян Чжо ничего не оставалось, кроме как продолжить:
— Тогда вот четвёртая.
Он повернул руку, демонстрируя «красную нить» на пальце.
— Это четвёртая причина? — дыхание Ло Сюя было совсем близко.
— Да. Хотя я и не знаю, что это такое, но стоит тебе оказаться рядом, как она нагревается. Этого достаточно, чтобы заподозрить. Хочешь узнать пятую и шестую причины? Давай так: я отвечаю на один вопрос, ты отвечаешь на один вопрос. Раз я уже назвал четыре причины, теперь мой черёд спрашивать.
— О чём хочешь спросить? — откликнулся Ло Сюй.
Цзян Чжо опустил руку.
— Зачем ты пришёл в храм Мингуна? — спросил он.
— Искал одного человека.
Цзян Чжо немного помолчал, а затем с неподдельным интересом спросил:
— Кого?
— Того, кто целыми днями пьёт вино, всё время улыбается и у которого есть пять-шесть-семь-восемь добрых братцев, — ответил Ло Сюй.
Было совершенно очевидно, о ком речь. Цзян Чжо снова рассмеялся. Он и правда любил улыбаться и смеяться, и его улыбка излучала некое ветреное обаяние, но он вовсе не делал это нарочно — такова уж была его натура. Порой он даже не замечал, как другие теряли голову, заворожённые им. Так же было и сейчас:
— Человек, о ком ты говоришь, очень похож на… Ай! Горячо!
Длинные, обжигающе горячие пальцы Ло Сюя опустились на его веки, заставив его судорожно втянуть воздух. Он ничего не видел и не знал, что от этого жара у него слегка покраснели кончики ушей, а его обнажённая шея находилась под пристальным взглядом Ло Сюя.
— В этом мире немного тех, кто не позволяет тебе улыбаться, — как ни в чём не бывало произнёс Ло Сюй, протянув другую руку и прижав кончики пальцев к уголкам его губ. — Я единственный?
— Нет, — ответил Цзян Чжо. — Те, кто меня не любит, тоже не позволяют. Ты уже задал мне вопрос, теперь моя очередь. Как ты оказался в том паланкине?
— Я однажды говорил тебе, — сказал Ло Сюй, — что я «нелюдь», легко теряющий над собой контроль. Поэтому в храме Мингуна я ещё не мог… не мог напрямую показываться людям. Пришлось одолжить у Мингуна свадебный паланкин.
— Понятно, — кивнул Цзян Чжо. — Значит, тебе нужны были не талисманы прояснения разума, а печати подавления зла. Если б ты сказал мне об этом тогда в пещере, я бы нарисовал их тебе прямо там. Но кто же начертал те печати на паланкине? Это явно был кто-то чрезвычайно сильный.
— Очень сильный, — ответил Ло Сюй. — И ты его знаешь.
— Да? — удивился Цзян Чжо.
Длинные пальцы Ло Сюя соскользнули с его глаз. Они были так близко, что взгляды их тут же встретились. Его глаза были глубокими, черты лица — красивыми.
— Я, — сказал он.
— Что?! — опешил Цзян Чжо.
Те печати были по-настоящему свирепы. Ему и в голову не могло прийти, что кто-то в этом мире способен запечатать сам себя.
— Я жил в той пещере в полном одиночестве, — продолжил Ло Сюй. — Чтобы выбраться и разыскать тебя, мне надо было научиться хоть каким-то заклинаниям для самозащиты. К тому же, с такой внешностью…
Произнося эти слова, он отвёл взгляд в сторону, его лицо приняло точно такое же выражение, как в тот дождливый день, словно он был брошенным зверем.
— Тебе ведь тоже не нравится.
— Постой! — воскликнул Цзян Чжо. — Когда это я говорил, что мне не нравится?!
Но фраза прозвучала несколько двусмысленно — будто, наоборот, ему очень даже нравится!
— Я хотел сказать, — поспешно добавил он, — внешность у тебя очень даже привлекательная. Ты самый красивый из всех, кого я видел. Как человек с твоей внешностью вообще может кому-то не нравиться?
http://bllate.org/book/17320/1634070
