Перевод и редакция LizzyB86
Первое воскресенье каждого месяца было для заключённых особым днём. Только в этот день им разрешались свидания с родственниками, да и то строго по расписанию. Тюрьма не рынок, нельзя просто прийти, когда вздумается. Пропустил назначенный день? Терпеливо жди следующего месяца.
Когда по громкой связи назвали номер 3709, Ло Цян молча поднялся и зашагал в сторону комнаты свиданий. К нему сегодня пришёл *Ло Юн, старший сын семьи Ло, который хоть и был старше его всего на несколько лет, выглядел пожившим и потрепанным жизнью. На нём всё так же висел старый, поношенный костюм. На плече он нёс толстое хлопковое одеяло, в одной руке держал большую сумку, а в другой — корзину. Навьюченный мужчина взмок от пота пока все донёс.
*Ло Юн — старший из братьев Ло. Ло Чжань или Ло Сань-эр (Ло Сяо-Сань-эр) самый младший, который тоже отсидел срок. Ло Чжань упоминается во 2 главе новеллы, когда приносит деньги за разбитое братом стекло в столовой. О нём же и спорят Шао Цзюнь с Ло Цяном в начале. Напоминаю, сейчас описываются события четырёхлетней давности.
Два брата долго смотрели друг на друга через стекло, словно не знали, что вообще можно сказать после стольких лет. Они давно уже не жили под одной крышей, давно разошлись каждый своей дорогой, а теперь, встретившись вновь, оказались окончательно разделены стеклом, решётками и самой судьбой. Один внутри, другой снаружи. И между ними отныне всегда будет пролегать эта граница.
Последнее время Ло Юну приходилось особенно тяжело. Семья развалилась, двое из трёх братьев сидели в тюрьме, и всё бремя жизни легло на него одного. Нужно было ухаживать за больным отцом, содержать дом, а также заботиться о жене и детях. После ареста братьев почти всё имущество семьи, нажитое за годы бизнеса, конфисковали как незаконный доход. А бесконечные судебные процессы окончательно разорили их, оставив после себя огромные долги.
Ло Юн поставил сумку и корзину рядом со стеклом:
— Второй брат… Я принёс тебе еды и кое-какие вещи.
Ло Цян коротко возразил:
— Не нужно.
Ло Юн будто не услышал:
— Осень уже наступила. Скоро станет холодно, поэтому я принёс тёплое одеяло. Яблоки тоже взял, наши домашние. Они ничего не стоят. Поставишь под кровать, будешь понемногу доставать. Одной корзины на всю зиму хватит.
— В следующий раз не приноси. Мне это не нужно. — А где Сяо Сань-эр?
— Я только из Яньцина. У него… всё довольно неплохо.
— Правда?
— Он держится молодцом. Говорил со мной долго. Сказал, что капитан относится к нему хорошо. Спрашивал, как у меня дела…
Ло Цян тут же перебил брата:
— Его там не травят? Не бьют? Не издеваются? Если да, скажи мне имя и фамилию. И запиши на бумаге.
Ло Юн вздохнул:
— Сяо Сянь-эр сказал, что у него всё нормально. Он просил тебя не беспокоиться. Сказал, что справится сам.
Ло Цян надолго замолчал, обмозговывая и сопоставляя сказанное.
— Тогда отнеси вещи ему. Я яблоки не ем. Отдай Сань-эру… он любит фрукты.
Когда-то их отец в ярости ударил Ло Цяна тростью по лицу, да так, что половина лица была рассечена. Кровь текла ручьём, а глаз едва не оказался повреждён. Старик дрожал от гнева и, указывая на него тростью, бушевал:
— Ты настоящее бедствие! Посмотри, во что превратил семью! Как мы тебя такого воспитали?! Что ты натворил?! Ты грешник! Когда-нибудь тебя казнят, и что тогда?! Ты не только сам пошёл по кривой дороге, но и брата за собой потащил! Это мой мальчик! Твой младший брат! Верни мне его!!!
Бросивший школу Ло Чжань с юности таскался за Ло Цяном. Так и попал в криминальный мир. Сначала они держали караоке-бары, бильярдные и интернет-кафе, позже появились развлекательные клубы, элитные заведения, подпольные казино. Их бизнес разросся до немыслимых масштабов, отчего деньги текли рекой. Больше десяти лет братья почти не расставались, ведя бизнес с мачете на поясе. Они вместе преодолевали трудности, выходили из передряг, конфликтовали с конкурентами, вместе поднимались наверх, и как родные братья, и как братья по оружию.
Плечом к плечу, потом и кровью, они вместе зарабатывали деньги, вместе спускали их на вино, женщин и бесконечные ночные развлечения, в которых с безрассудной жадностью прожигали молодость. А теперь они вместе оказались под следствием. Правда, в итоге попали в разные тюрьмы.
Впервые за долгие годы им пришлось расстаться, и неизвестно, сколько ещё лет пройдёт до новой встречи. Сам Ло Цян внешне оставался равнодушным. Ему будто было совершенно всё равно, в какой камере сидеть, как его кормят, ненавидят ли его сокамерники, хотят ли его подставить или даже убить. Ему даже было безразлично, зовут ли его Ло Цян… или Чжоу Цзяньмин. Кем бы он ни был, он не боялся ничего из этого.
«Как бы меня ни называли, я всё равно останусь собой», — решил он для себя.
Но Сяо Сань-эр…
Для избалованного младшего брата это было первое тюремное заключение, причём сроком сразу на восемь лет. Всю жизнь его баловали, защищали и прикрывали старшие братья. Баловень судьбы привык жить легко и свободно, никогда по-настоящему не сталкиваясь с жестокостью мира. Сможет ли он выдержать всё это один?
«Даёт ли ему кто-нибудь булочки на пару, когда он голоден?» — эта мысль занозой застряла в голове Ло Цяна.
Сокамерники там… могли ведь и по-своему «развлекаться»: заставить работать до изнеможения, унизить, загнать в угол, превратить жизнь в череду бесконечных пыток. «Летать на самолётах», «обнимать унитазы» — все эти тюремные издевательства всплывали в воображении сами собой в виде обрывков чужих рассказов и слухов. И чем дальше он думал, тем сильнее сжималось внутри.
Если кто-то посмеет тронуть Ло Сяо Сань-эра… Если только вздумает обидеть его младшего брата… Ло Цян без колебаний разобрал бы их на части. Сначала освежевал бы, затем выдавил глаза, и делал бы это без эмоций, как работу, которую необходимо закончить.
Ло Цян судорожно сглотнул, отгоняя мысль прочь.
— Как там наш старик?
Ло Юн неопределенно выдал:
— Всё по-прежнему… Я ездил в больницу, но врачи не взяли его. Сказали, что из-за возраста операцию делать опасно. Посоветовали лечиться консервативно и оставаться дома…
— Денег хватает? Если не хватает, у меня есть люди, через которых можно достать.
Ло Юн покачал головой. Он хотел что-то сказать, но замялся. Отец однажды сказал прямо, что не возьмёт ни копейки от этого «неблагодарного сына», не будет жить в его домах, ездить на его машинах, не позволит себя содержать и даже после смерти не хочет, чтобы тот занимался его похоронами. И Ло Юн попросту не смог повторить это вслух.
Он боялся реакции младшего брата. Потому что несмотря на то, что он старше по возрасту, в реальности никогда не мог управлять Ло Цяном. Всю жизнь Ло Юн честно работал в поле, а теперь, в зрелом возрасте, был вынужден таскать в тюрьму передачи двум младшим братьям, будто это стало его единственной обязанностью перед рухнувшей семьёй.
Ло Цян редко называл старшего брата «гэгэ», еще реже по имени. Он жил так, словно по жизни был волком-одиночкой. Снаружи его считали холодным и жестоким человеком, который пренебрегает родством, связями и чувствами во имя бизнеса, денег, домов и машин. Для всех он состоял из оружия в руках и мачете за спиной, из шрамов, что уже никогда не заживут, из крови, давно ставшей частью характера. Он верил только в этот путь. И шёл по нему до конца, пока однажды не упёрся в непреодолимую преграду…
С безрадостными думами в голове и одеялом и корзиной яблок в руках Ло Цян шёл мимо прогулочного двора, как человек, который спешит на свой поезд. Вдруг его взгляд сам зацепился за группу без дела перебрасывающих волан заключённых. Физические нагрузки здесь были ограничены, поэтому взрослые мужчины занимались единственным доступным занятием здесь — детской игрой в подкидывание волана.
Среди них он углядел Шао Цзюня. Фуражка болталась на его пальце, ботинки были сняты, штанины закатаны. Молодой человек играл босиком, легко и свободно, будто не был никаким надзирателем, а обычным парнем, которому просто дали лишний выходной.
Заключённые вокруг него смеялись, переговаривались и перебрасывались шутками. Его здесь явно принимали, поскольку, когда надо, он умел быть «своим». Но вот когда надевал форму, сразу становился властным, не терпящим пререканий служителем закона. Идеальный переключатель. Днём строгий надзиратель, через минуту человек, который может забраться в соседний сад за персиком или, раздав всем по сигарете, устроить карточную игру прямо в камере.
Пять или шесть человек стояли в кругу, соблюдая дистанцию. А Шао Цзюнь по центру отбивал волан на высоту трех метров. Как только тот приземлился, он дернул лодыжкой и с размахом отбросил его в сторону. Играя с воланом, он наравне с этим играл и вниманием зрителей, следящих за игрой, как за захватывающим матчем.
Мягкий свет солнца обводил контуры его фигуры золотистой каймой. Он был худой, гибкий, слишком живой для этого места. А играл с заключенными он исключительно для того, чтобы наладить контакт с ними и выведать информацию. К тому же у него хорошо получалось играть. А если навыки достаточно прокачены, то почему бы и не похвастаться ими?
В то время, как из-за повторяющихся движений рубашка свободно задралась на его талии, форменные брюки еле прикрывали расселину между ягодицами, до того низко они висели. И Ло Цян неожиданно поймал себя на том, что любуется. Неприлично долго любуется. Не игрой, не полётом волана, а голой поясницей и белыми ступнями этого человека.
— Смотрите внимательно! — обратился к зрителям Шао Цзюнь.
Обмениваясь ударами ног с другим заключённым, делая горизонтальные движения голенью вперёд и назад и используя все свои навыки саньда (китайского кикбоксинга), он продемонстрировал отменное мастерство. Когда волан перелетел ему через голову, Шао Цзюнь нанёс боковой удар ногой, согнув колено и развернув бедро с лодыжкой в сторону настолько, насколько позволяла поза, чтобы отбить волан пяткой.
Только тогда Ло Цян отвёл взгляд, как будто его поймали на чём-то постыдном, чего он сам пока не собирался называть.
— Красавчик!
Со стороны раздались насмешливые выкрики вперемешку с поддразниваниями и откровенной лестью в адрес мастера Шао. В ответ им он самодовольно ухмыльнулся, обнажив ряд ровных белых зубов. Его обычно строгое лицо светилось детской радостью и непосредственностью. Тут в поле их зрения возник начальник тюрьмы, который окинул взглядом происходящее, затем, издалека ткнув пальцем в сторону Шао Цзюня, раздражённо цокнул:
— Тц… вы только на него посмотрите! Просто посмотрите!
Шао Цзюнь, похоже, испугавшись этого показного осуждения, пнул воланчик, который со звуком «бамс» шмякнулся о стену. Стоявший рядом молодой вооружённый надзиратель даже навёл пистолет на летящий предмет, но не выдержал и рассмеялся. Шао Цзюнь тут же подмигнул ему, как бы намекая на часть игры. Между тем Начальник тюрьмы приблизился и снова принялся ворчать:
— Молодой господин, вы на себя посмотрите! Галстук перекошен, рубашка расстёгнута, весь вид как у невесть кого… И где ваши туфли?!
Шао Цзюнь заозирался по сторонам, собираясь искать обувь, как в этот момент из-под карниза прямо в него полетели два предмета. Он инстинктивно дёрнулся и дважды ударил ногой, отбивая нападение.
Глаза начальника округлились:
— Я вас отчитываю, а вы ещё пинать меня вздумали?!
— Какой идиот вообще додумался драконить Третьего дедушку Шао?! — начал возмущаться Шао Цзюнь, ловя летящие предметы.
В руках у него уже оказались две упаковки: одна с тушёными утиными потрохами, вторая с острой рубленой говядиной. Когда он обернулся, в коридоре уже, кроме уходившего прочь и окинувшего его ничего не значащим взглядом человека с корзиной яблок, никого больше не было. Шао Цзюнь не удержался от усмешки. Он совершенно не ожидал, что кто-то вынудит его так долго смотреть себе в спину.
К слову, Ло Цян на дух не переносил полицейских. Как бывший гангстер, он их даже откровенно ненавидел. Тем более странно было то, что в знак благодарности он подкинул этому надзирателю угощение. На момент приезда в тюрьму в конвойном броневике он не ел больше суток. Вообще, ни крошки риса. Именно тогда Шао Цзюнь сунул ему две паровые булочки и миску супа из зимней дыни. Просто так, за две обычные булочки по четыре унции каждая. И этого оказалось достаточно, чтобы его отношение к молодому господину Шао начало меняться.
***
В тот вечер седьмой отряд устроил настоящий пир у себя в камере. Ло Цян точно Санта Клаус разбирал большой плетёный мешок, а вокруг уже собралась толпа, с нетерпением и капающей слюной ожидая вкусностей. Он раздавал еду сокамерникам, нисколько не жадничая, как само собой разумеющееся. Первым к нему подскочил Ху Янь, который накинулся на угощение как истинно оголодавший, после него потянулись уже и остальные. Даже те, кто обычно держался особняком и не переносил новичков, особенно «таких» новичков, не выдержал.
Ло Цян протянул Шуньцзы пачку сычуаньских колбасок:
— Из Сычуани?
Тот поколебался несколько секунд, потом всё же кивнул и взял еду. Вкус родины ударил мягко, так, как умеет только память. В тюрьме щедрые подношения быстро стирают границы. Это один из немногих способов, где люди перестают быть врагами хотя бы на время. По всему выходило, что из-за одного мешка с едой атмосфера в седьмом отряде заметно потеплела.
После истории с Ван Бао у них появилось еще нечто общее — сплоченность. У них наконец появилось то, о чём можно было говорить без напряжения. Так разговоры потекли сами собой: о прошлом, о настоящем, о том, как каждый оказался здесь.
Ёж начал первым:
— У меня … двести тридцать четвертая. Тогда моего старшего брата окружили больше десяти человек. Я одному голову проломил, отчего тот овощем стал. Но я не жалею. Я просто спасал брата.
Ёж посмотрел на Шуньцзы, и тот перехватил эстафету:
— У меня тоже есть история на двести тридцать четвертую.
Он говорил ровно, будто пересказывал чужую жизнь, а не свою собственную.
— В нашем городе директор детского сада был настоящей старой сволочью. Он измывался над детьми.
В камере на секунду стало тише.
— Мы пошли жаловаться в инстанции, но этот говнюк успел «подняться», уехав в город побольше и обзаведясь связями в правительстве…
Шуньцзы коротко усмехнулся.
— Там то я и устроил ему засаду на улице. Ударил ножом в живот. И… выпустил кишки.
Он произнёс это всё в том же будничном тоне, как если бы говорил о ремонте.
— Оттуда я сбежал в Пекин, где меня и повязали. Больше я оттуда не выходил.
Ху Янь промолчал, зато требовательно взглянул на Ло Цяна.
— А ты? Что ты сделал, что попал сюда? Слова охранников не считаются. Им я не верю.
Ло Цян ответил далеко не сразу. Взгляд его заскользил по комнате, по лицам, по стенам, оценивая не людей, а пространство. Он откинулся на стопку одеял, вытянул одну ногу и наконец сообщил:
— …294.
Несколько человек переглянулись, потому что никто не понял.
— Это что за статья такая? — поинтересовался кто-то.
В их мире всё было просто: «232» означала умышленное убийство. «234» — умышленное причинение тяжкого вреда. «236» — изнасилование. «347» — производство и распространение наркотиков. Каждый знал свою статью, своё вынесенное приговором клеймо, но о двести девяносто четвёртой никто не слышал. Даже в их камере, где сидели рецидивисты, номер статьи прозвучал чуждо, как вовсе не существующий или выдуманный.
Арестанты не были в курсе того, что их разговоры доносятся до Третьего молодого господина Шао, прислонившегося к двери камеры и наблюдавшего за происходящим из щели. Он делал вид, что просто проходил мимо, но зачем-то остановился. Ло Цян заметил его сразу. Слишком острый взгляд трудно было не заметить.
Он по привычке начал с подначки:
— Не наелся? Офицер Шао, ещё принести?
— У тебя шея что, как у утки устроена?
Ло Цян снова хмыкнул, копаясь в плетёной сумке.
— Острые будешь? Или ты просто дрянной характер показываешь?
Шао Цзюнь прищурился:
— Острые. Я не ем не острое. И не подлизывайся так, думаешь, я поведусь? — до грубостей он не опустился, скорее перенял кое у кого манеру цепляться. — Даже твой «третий дед» тебя не оценит.
В камере кто-то тихо фыркнул, и Ло Цян наконец не выдержал, дернув уголком рта. В тот же момент он бросил тому предмет из сумки. Глухой удар. Шао Цзюнь не успел увернуться, как вещь попала ему в грудь. Он даже не разозлился:
— Ты что, прицельно тренируешься?
И тут же, не сбавляя тона, продолжил:
— Дай ещё два яблока в придачу. Вы тут все спите, храпите, как убитые. Я один хожу ночью, как сторож, и ещё должен за вашими рожами присматривать…
Он ворчал, как старый дед, чья личная обязанность заключается в том, чтобы ругать и одновременно заботиться о внуках. Седьмая камера ожила. Ёж и Шуньцзы подхватили тон:
— Третий мастер, вы уж берегите себя. Заболеете, кто нас, отбросов, контролировать будет?
Смех прокатился по помещению. Один Лао Шэн сидел в углу неподвижно. Даже как-то нарочито спокойно. И смотрел он не на всех, а только на Ло Цяна. Несколькими часами ранее к нему тоже приходил посетитель — молодой, лысый, с татуировками. Их разговор длился около часа, а перед уходом тот показал пять пальцев. Лао Шэн хоть и не сразу, но кивнул. Пять пальцев означали пять тысяч юаней.
Простая тюремная арифметика, которая не дала ему ни поучаствовать в пиршестве, ни проникнуться симпатией к новичку. Он занял выжидательную позицию, как уже что-то решивший, но пока не произнёсший это вслух человек.
Ло Цян и Лао Шэн встретились взглядами, чтобы убедиться в правильности сделанных выводов. Здесь есть вещи, которые словами не обсудить.
Тем временем Шао Цзюнь уже листал Уголовный кодекс в комнате дежурных. Страницы бодро шуршали у него под пальцами, когда он остановился на нужной ему.
— Чёрт…
Статья 294: Создание и руководство организованной преступной группой. Откусив щедрый кусок от острой утиной закуски, он присвистнул под нос:
— А вот это уже становится интересным.
Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод
http://bllate.org/book/17318/1693989
