— Ты помнишь каждого, кто сюда попал?
☯
Услышав его слова, «Мэнпо», которая отчаянно пыталась удержать контроль над телом, мгновенно затихла. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, полными ненависти и страха, тихо бормоча:
— Учан…
— Ты — Учан… Как это возможно?
— Невозможно! Ты же умер! Рассеялся! Ты должен был исчезнуть!
Ми Сяобай опустил взгляд на неё и спросил:
— Почему это я должен был рассеяться?
Он часто слышал чужие тайны. Со временем он заметил, как интересно некоторые люди выражаются: свои желания и ожидания они любят облекать в слова «должен», «неизбежно», «не может быть». И если что-то происходит не так, как они хотели, то это — несправедливость.
Как и ожидалось, «Мэнпо» сказала:
— Ты должен понести наказание. Я стала такой… и ты обязан за это заплатить.
Все эти годы она пряталась в фотоателье, была заперта, почти не знала нормальной жизни и могла узнавать о внешнем мире, лишь переходя из одной фотографии в другую [1].
[1] 东躲西藏 dōng duǒ xī cáng — букв. на восток прятаться — на запад скрываться; обр. скитаться, ютиться, не имея постоянного пристанища.
От людей, которые приходили и уходили, она получила две «хорошие» новости. Первая: хозяйка лапшичной превратилась в седую старуху, полуслепую, полуглухую, и вкус её бульона уже не тот, что прежде.
«Вот видишь, — думала она, — Ты так старалась от меня избавиться, а без меня стала просто ничтожеством».
И вторая, «самая лучшая» новость: Учан бесследно исчез, и даже его статуи на алтарях разрушены. «Умер — туда ему и дорога, — думала она. — Заслужил!»
Жаль только, что никто не знал, как именно он пропал. Если бы кто-то мог рассказать ей подробности, описать, какие муки и страдания он испытывал в тот момент, было бы ещё лучше.
Дни её жалкого существования в виде осколка души были тёмными, бесконечными и бессмысленными, и она жила лишь благодаря этим двум новостям. Она слишком хотела увидеть, как страдает её враг. «Мэнпо» слишком хотелось увидеть его жалкий, сломленный вид — это единственное желание питало её стремление вырваться из заточения.
И кто бы мог подумать, что в тот самый день, когда она, наконец, освободится, она получит такой сокрушительный удар!
Она лишилась опоры — будто у неё вынули позвоночник. В тот миг, когда она окончательно убедилась в этом, она сломалась. Облик женщины метался между молодым и старым, пугающе искажаясь до неузнаваемости. Постепенно молодое лицо появлялось всё реже, а старое — всё чаще.
Кровь с ладони Ми Сяобая стекала по её лбу. В этой леденящей алой пелене она закрыла глаза, плотно сжатые губы непрерывно дрожали. Со стороны казалось, что она больше не произносила ни слова.
Но Ми Сяобай по-прежнему слышал её крики и проклятия.
Он был Учаном и с рождения обладал слухом, позволяющим слышать «речь духов». А эта «речь» на самом деле была лишь множеством душ — их рыданиями, воплями, шёпотом, самой сущностью добра, зла, радости и горя.
Это действительно был очень громкий шум, и он никогда не прекращался. Часто он мешал ему различать обычную речь, и приходилось носить серьгу, чтобы хоть как-то блокировать эти звуки.
Но сейчас ему повезло.
Он находился не в своём теле, и его способности были ослаблены телом Юй Цина, поэтому проклятия звучали скорее как жужжание насекомых.
В тот момент, когда разделение душ было завершено, Ми Сяобай бросил взгляд на маленькую фигурку Хуапи в правом верхнем углу и мысленно сделал пометку: похоже, кроме письма с извинениями, ему придётся написать одному красавчику ещё и благодарственное. Если он, конечно, со своим характером, позволит ему это зачитать… Интересно, можно ли будет сжечь на алтаре?
***
— И не мечтай, — в последней попытке сопротивления прошептала половина души, всё ещё пытавшаяся захватить тело. — Ты не убьёшь меня снова…
А затем, обессилев и устав, она погрузилась в долгое молчание.
— Ну что, ноги ещё не держат? Встать сможешь? — Ми Сяобай повернулся к Хэтао.
Юноша, которого он же и довёл до такого состояния: «…»
Мужчина цокнул и снова перевёл взгляд на помещение. Трое его товарищей, связанные, словно крабы, ожидающие варки, сидели с отсутствующим видом. Должно быть, всё ещё находились под действием чар «Мэнпо».
«Ни одной подходящей мелочи под рукой нет», — с досадой подумал Ми Сяобай.
И тут он услышал, как Хэтао, дрожа, сказал:
— Я… я могу встать. Что ты собираешься сделать?
— Хороший мальчик. — Учан небрежно похвалил его и кивнул в сторону угла лапшичной. — Тогда пошевеливайся и принеси ту тряпичную куклу.
«……»
Хэтао почему-то показалось, что его тон звучит как похвала щенку, и это совсем не вязалось с его прежним холодным сдержанным обликом. Он засомневался, но интуиция подсказывала ему, что этот человек — хороший. Хотя стоило ему вспомнить как лезвие упиралось в горло, как он снова начинал чувствовать тревогу. Тем более, бабушка всё ещё была у него.
Подросток уставился на старушку, которая молча лежала с закрытыми глазами, и нерешительно спросил:
— Если я подниму её, с моей бабушкой ничего не случится?
— Случится, — лениво ответил Ми Сяобай. — Из-за того, что ты будешь смотреть на нее на пару секунд меньше, она будет до смерти страдать.
Хэтао: «...»
Ну и язык у него — ничего приятного не скажет [2].
[2] 不中听 bù zhōng tīng — досл. не лезет в уши; перен. не по душе, неприятно слышать.
Он, смущённый и раздосадованный, отвернулся и пошёл за куклой. Передавая её, парень подумал: «Она ведь совсем рядом — зачем людей гонять, не мог сам сходить?»
Ми Сяобай наконец-то убрал с головы «Мэнпо» окровавленную ладонь, а затем взял игрушку и большим пальцем провёл по тому месту, где должно было быть сердце. Хэтао увидел, как безвольная тряпичная кукла словно ожила — дрогнула и снова обмякла, повиснув без движения.
— У тебя ещё есть силы? — спросил мужчина.
— Нужно что-то ещё принести? — озадаченно отозвался юноша, оглядывая лапшичную. Вроде нормальное заведение, но теперь оно выглядело так, будто по нему прошёл ураган; только зона у прилавка оставалась более-менее целой, но и там почти нечего было брать.
— Подойди и придержи её, — сказал Учан, кивнув на старушку. Он сунул куклу Хэтао в руки и, словно шутя, припугнул: — Держи крепче, не дай ей сбежать. Когда твоя бабушка очнётся, скажи ей, чтобы не забыла пришить пуговицы.
— А что касается твоего «Кукла ведь совсем рядом — почему сам не мог сходить?» — сказал Ми Сяобай, доставая влажную салфетку из упавшего на пол пакета и вытирал кровь с рук, медленно выпрямляясь. Он аккуратно выбросил салфетку в мусорку, шагнул вглубь забегаловки и, не оборачиваясь, сказал Хэтао: — Потому что я тоже устал. Последние силы мне нужно приберечь, чтобы найти чистый стул, на который можно будет сесть.
Юноша был готов превратиться в один большой вопросительный знак. Он смотрел, как этот человек обошёл прилавок, развернул стул бабушки, выпрямил спинку и сразу устало опустил голову.
Паренёк: «?»
«Да какая же ты сволочь, — подумал он. — Даже стул у старушки отобрал».
А потом до него дошло: он ведь просто подумал про себя и не говорил вслух — как этот человек вообще услышал???
Впрочем, Ми Сяобай уже не обращал внимания на его мысли.
Опуская голову, он сосредоточился на том, чтобы вспомнить, не забыл ли сказать или поручить что-то важное. И в самую последнюю секунду, перед тем как провалиться в забытье, его внезапно осенило... Он забыл предупредить Хэтао, чтобы тот не упоминал о разделении душ.
Капец, приплыли.
Похоже, уровень симпатии одного маленького Хуапи вот-вот достигнет новых, невиданных глубин.
***
Очнувшись, Юй Цин первым делом увидел высокий прилавок маленькой лапшичной. Перед ним лежала толстая тетрадь с записями старушки, исписанная плотными рядами имён бесчисленных жителей Даочэна.
Следуя принципу «не смотри на то, что тебя не касается», он отвёл взгляд, поднялся и вышел из-за стойки. Тогда он заметил, что Хэтао, тяжело вздыхая, наводил порядок в зале: столы и стулья почти полностью уничтожены. Он собирал то, что ещё хоть как-то можно было использовать.
В углу у стены стояла тряпичная кукла, туго скрепленная верёвками, а рядом с ней — трое развязанных, но всё ещё не пришедших в себя игроков.
В противоположном углу подросток соорудил из диванных подушек подобие лежанки, и старушка Мэнпо, прислонившись к стене, сидела с закрытыми глазами и отдыхала.
Юй Цин: «?»
— Почему твоя бабушка сидит там? — Он кивнул в её сторону.
Хэтао, с метлой в руках, странно посмотрел на него и подумал: «Хороший вопрос».
К счастью, ему не пришлось отвечать — Юй Цин сам обернулся и всё понял: единственный целый стул в лапшичной только что занимал он сам. И какой ублюдок это сделал — стало предельно ясно.
Повезло, что у Хэтао был покладистый характер: он привык помнить только хорошее. Он знал, что человек, занявший стул, помог ему вернуть бабушку и отделить ту половину души, которая пыталась захватить её тело. Это можно было считать спасением жизни, и он, конечно, не собирался придираться к таким мелочам.
Хуапи сжал переносицу, беззвучно выругался и, отойдя в сторону, вежливо уступил место. Хэтао помог бабушке подойти к стулу и сесть. В этот момент старушка наконец открыла глаза.
Она посмотрела на Юй Цина, поправила очки и внимательно оглядела его — взгляд был усталым и тёплым, без неприятной подозрительности или изучения.
— Спасибо, — сказала она. — Опять тебя побеспокоили.
Мужчина догадался, что это Ми Сяобай, внезапно захватив контроль, помог старухе подавить вторую половиной души. «Спасибо», скорее всего, предназначалось ему. Ему следовало бы всё объяснить, но, заметив, что у неё, похоже, ещё остались дела, он не стал спешить. Хуапи лишь кивнул, принимая благодарность за другого человека.
Хэтао указал на Юй Цина:
— Бабушка, он просил меня напомнить тебе… Эй, да ты же не спишь, почему это я должен говорить? — растерянно посмотрел на него паренёк, но почесал затылок и всё же продолжил: — В общем, он просил напомнить тебе пришить кукле глаза.
Мэнпо выслушала, огляделась и заметила ту одинокую куклу. Она с нечитаемым выражением лица долго смотрела на неё, затем вздохнула и сказала внуку:
— Помоги бабушке найти две пуговицы — хотя вряд ли они тут есть.
При упоминании пуговиц Юй Цин вспомнил, что за одно из заданий ему как раз выдали награду — две пуговицы и иголку с ниткой. Он порылся в кармане и протянул их старушке.
Мэнпо: «...»
— Похоже, нельзя быть слишком доброй, — снова вздохнула она. — Хэтао, принеси мне куклу.
Юй Цин наблюдал, как её передают в руки старушки, и спросил:
— Это результат твоей доброты?
Только вот то, что получилось по итогу, добрым никак не назовёшь.
— Можно сказать и так, — ответила старуха, держа предметы. — По крайней мере, изначально так и было.
***
В самом-самом начале, Мэнпо никогда не сомневалась в своих поступках. В конце концов, живые уходят из жизни. Все узы судьбы, любовь, ненависть и обиды должны исчезнуть в тот самый миг, когда человек закрывает глаза. Когда они прибывают в Даочэн, для них всё должно начинаться с чистого листа.
В том мире умершим некуда было идти и негде было жить, и Даочэн принимал их всех. Поэтому она всегда считала, что ночи здесь были очень мягкими. И дожди тоже.
Долгое время она встречала каждого, кто впервые попадал в город, появлялась перед ними на улицах, по которым они шли. Одна миска бульона помогала им забыть, откуда они пришли, забыть все свои горести и радости, сожаления и привязанности. Допивая суп, они выходили из её лапшичной и исчезали в дождевой дымке. А затем у них начиналась новая жизнь, появлялись новые привязанности и новая судьба.
Они не помнили того рассвета или той ночи, когда впервые попали в Даочэн. Но Мэнпо помнила. В огромном городе, среди бесчисленных людей, она помнила почти каждого, кто сюда пришёл.
Она видела, как целые семьи входили сюда — растерянные или убитые горем, обнимая и поддерживая друг друга, словно это была их единственная опора в бескрайнем мире. Но стоило им выпить одну миску бульона, как они выходили из лапшичной, не помня друг друга. Не помнили, какой глубокой была их связь и какой сильной была их привязанность. Они становились просто прохожими, случайно встретившимися в Даочэне.
— Со временем, я думаю, любой бы засомневался, — сказала старушка.
Вначале она и сама пила тот суп, который готовила. А потом, однажды, она подумала: если даже я забуду всё это, то что докажет, что любовь и ненависть вообще существовали? Обязательно ли стирать все следы? Нельзя ли оставить хоть что-то?
— Должно быть, в те дни, когда меня посещали такие мысли… — сказала она, вспоминая. — Однажды я проснулась и поняла, что нахожусь дома, и не помню, что случилось за день.
Именно тогда её душа разделилась.
Одна её половина продолжала варить бульон, помогая приходящим в город забыть прошлое и обрести новую жизнь. А другая…
— Я так и не смогла понять её характер, — призналась старушка. — Она была моей полной противоположностью. Я всегда следовала правилам, а она их нарушала. Она делала много всего, но не потому, что ей было жаль разрывать слишком сильные узы. А чтобы показать, что я не права.
Мэнпо долго смотрела на куклу в руках и тихо проговорила:
— Верно, кажется, она просто хотела доказать, что я ошибаюсь.
— Она тайно возвращала память многим людям, — продолжала женщина, хмурясь. — И натворила немало бед. Большинство сошли с ума, а некоторые… просто исчезли из города. Не знаю, умерли они или сбежали.
— Сбежали? — Юй Цин растерялся.
— Да. — Мэнпо подняла на него глаза. — Больше всего я боюсь, что те пропавшие, не желая мириться, нашли способ покинуть это место.
— Конечно были и те, кто не сошёл с ума и не исчез, — медленно произнесла она. — Но их судьба была не лучше. Однажды она восстановила память одному влюблённому парню. Говорят, он встретил тут свою юношескую любовь — та девушка вместе с матерью попали сюда после аварии. Он ничего не помнил, но каждый раз при встрече с ней начинал плакать.
— А потом, должно быть, она помогла им обоим вспомнить. Они воссоединились в Даочэне, поженились и даже удочерили двух девочек-близнецов.
Юй Цин слушал, и эта история казалась ему знакомой.
— Двух девочек-близнецов? Вот такого роста? — Он показал рукой у ноги.
— Ты знаешь их? — удивилась Мэнпо.
—...Ло Яо?
— Да. Ты его видел?
Юй Цин подумал, что в последнем подземелье только его и видел, но как объяснить старушке, что такое подземелье или игра? Не найдя слов, он промолчал.
Она попросила Хэтао продеть нитку в иголку и молча пришила пуговицы к лицу куклы. В Даочэне всегда шёл дождь, и в лапшичной, несмотря на день, было темно. Хэтао включил маленькую лампу, чтобы осветить зал для бабушки.
Хуапи смотрел на тусклый круг жёлтого света и вдруг спросил:
— Ты помнишь каждого, кто сюда попал?
Мэнпо на мгновение растерялась.
— Почти, — кивнула она.
Мужчина снова замолчал, а затем спросил:
— А меня помнишь?
花间一壶酒
http://bllate.org/book/17236/5409406