В первый день Нового года вся семья поднялась с самого утра. Сегодня полагалось есть танъюани, и Лю Гуюй, умывшись, рано замесил тесто; вся семья уселась вокруг маленького стола и принялась лепить танъюани.
Начинка была из кунжута и красного сахара. Сладкую смесь Цинь Жунши с самого утра толок в ступке, растерев её очень мелко. Лю Гуюй и Цуй Ланьфан часто готовили, руки у обоих были ловкие, и танъюани у них выходили снежно-белые, круглые, пухлые и не слишком большие. Цинь Баньбань тоже не отставала: движения у неё были медленнее, но слепленные ею шарики всё равно получались очень красивыми.
Зато Цинь Жунши здесь выглядел немного неуклюжим. Обычно, когда готовили, он отвечал за поддержание огня и редко сам возился с едой. Даже если и помогал, то чаще был на подхвате или делал что-нибудь простое, а вот танъюани лепил редко. Стоило посмотреть на один слепленный им танъюань: он весь бугрился, начинка вылезала наружу, здесь прорвалась дырка, там снова просыпалось, да и размер был огромный - почти с детский кулак.
Цинь Жунши смутился и стал стараться ещё сильнее, но чем больше старался, тем больше ошибался, и начинка вытекала ещё сильнее.
Лю Гуюй расхохотался и поддел его:
— Эрлан! У тебя где прорвалось, ты туда сразу кусок теста прилепляешь! Больше не добавляй, а то он станет больше твоего кулака!
Цуй Ланьфан тоже стало смешно. Её второй сын всегда был надёжным: всё умел, всё понимал, был разумнее и взрослее ровесников, так что увидеть, как он с чем-то мучается, и правда было редкостью.
Цинь Баньбань неловко было смеяться над вторым братом, но сцена перед глазами была слишком забавной, и она всё же не удержалась: уголки губ изогнулись.
Цинь Жунши сердито взглянул на Лю Гуюя, который смеялся громче всех, и, покраснев, сказал:
— Я сам слепил, сам и съем!
Лю Гуюй засмеялся ещё сильнее, ничуть не боясь ранить чистую душу юноши, и добавил:
— Тогда тебе трёх штук хватит! Такие огромные танъюани, больше ты не съешь!
Цинь Жунши:
— …
Язык у Лю Гуюя был острый, Цинь Жунши не мог его переговорить, и в конце концов мог только злиться, покраснев до ушей. Уж неизвестно, от стыда или от досады.
— Ладно-ладно, в Новый год ссориться не годится, — Цуй Ланьфан поспешно вышла сгладить обстановку, затем поджала губы в сторону Цинь Жунши и сказала: — Эрлан, ты сначала иди воду вскипяти. Как только танъюани долепим, сразу в котёл опустим.
Раз ему протянули ступеньку, Цинь Жунши тут же по ней сошёл: развернулся, нырнул к очагу и снова взял в руки великую власть над огнём.
Когда вода закипела, слепленные танъюани опустили в бурлящий кипяток и сварили до готовности.
— Эй, в этом году танъюани красные!
Цинь Баньбань ухватилась за край плиты и заглянула в котёл. Она обнаружила, что прежде белая чистая оболочка танъюаней после варки неожиданно просвечивала лёгким красноватым оттенком.
Цуй Ланьфан, увидев это, тоже обрадовалась и с восторгом сказала:
— Слышала, красные танъюани редко попадаются, съешь - будет счастье! Видно, в этом году наша семья заживёт хорошими днями!
Услышав это, Цинь Баньбань тоже захлопала в ладоши и радостно засмеялась, очень воодушевлённая. А по мнению Лю Гуюя, это, скорее всего, была какая-то обычная химическая реакция, но вся семья так радовалась, что он, конечно, не стал портить настроение лишними словами.
Новый год - к удаче; пусть будет добрым знаком.
Лю Гуюй большим половником раскладывал танъюани по чашкам. Хотя Цинь Жунши и сказал, что сам будет есть свои уродливые танъюани, Лю Гуюй всё равно положил по одному в каждую чашку.
Он только что налил чашку для Цуй Ланьфан, повернул голову и увидел «подозрительно крадущегося» Цинь Жунши. Цинь Жунши, который «не любил сладкое», как раз тайком добавлял в свою чашку смертельное количество сахара. Заметив, что Лю Гуюй его увидел, он поспешно отвернулся, сделал вид, будто ничего не произошло, и спокойно унёс чашку с супом.
Лю Гуюй больше не стал с ним препираться, только тихонько улыбнулся. Он ведь и правда обожал сладкое!
В самих танъюанях уже была начинка из коричневого сахара, и они были достаточно сладкими, а Цинь Жунши всё равно ещё подсыпал сахар. Лю Гуюй дважды усмехнулся, но разоблачать его не стал.
После еды они взяли подарки и пошли к соседке Линь Синь-нян поздравить с Новым годом. Сегодня было немного холодно. Ночью на горе выпал снег, и утром они увидели, что высокие зелёные хребты обведены белой каймой; только когда взошло солнце, она постепенно растаяла.
Северный ветер пронизывал до костей, с воем проносился мимо и приносил с горы дрожащую стужу. Семья Линь Синь-нян грелась у костра во дворе. Неизвестно, откуда они притащили старый древесный корень, но горел он ярко, пламя взлетало высоко.
— Ай-я! Вы пришли! Скорее, скорее, заходите, садитесь! Цинчжу, сходи в дом, набери семечек и арахиса, ещё принеси свёрток кедровых конфет.
Она вытащила из-под навеса две скамейки, поставила их у костра, пригласила гостей садиться, а сама снова поднялась и пошла в дом наливать воду. В кухне в печи грелась вода. Линь Синь-нян отрезала ещё два кусочка коричневого сахара и растворила их, затем вышла, держа в одной руке чашу, а в другой - большой медный чайник, и каждому налила по чаше сладкой воды.
— Ну-ну, выпейте воды, живот согрейте. Такая холодина, а вы всё равно пришли!
Цуй Ланьфан передала принесённые вещи и с улыбкой сказала:
— Да мы же через порог, совсем рядом, пройтись совсем не трудно! К тому же Новый год, дома скучно, лучше уж прийти к вам повеселиться!
Цинь Баньбань тоже поджала губы и сладко произнесла:
— Тётушка, сестра Майэр, с Новым годом!
Семьи были близки, и подарок, конечно, был не лёгким: копчёная рыба, мясные полоски, сушёные фрукты и цукаты, приготовленные самим Лю Гуюем, ещё две баночки фруктового джема - целая корзина, полная доверху.
Линь Синь-нян тоже приготовила ответный подарок, но доставать его не спешила, только звала гостей садиться и как следует поболтать у костра. Ло Цинчжу скоро вышел, держа в руках бамбуковое сито, где лежали семечки и сладости. Все уселись вокруг огня, щёлкали семечки и разговаривали. Баньбань и Майэр сели отдельно в сторонке. Две девочки склонили головы друг к другу и что-то тараторили, будто у них было бесконечно много слов. Потом Майэр снова вернулась в дом и принесла в корзинке для рукоделия немного светлых лоскутков, и они стали делать чуньшэн*.
(ПП: это традиционное весеннее украшение, которое в старом Китае делали из ткани, бумаги или шёлка. Его носили в волосах или прикрепляли к одежде в праздник Начала весны)
Наигравшись в эту игру, они взялись за руки и полезли к собачьей будке, по очереди вытаскивали щенков А-Хуан и тискали их. А-Хуан и Дахэй совершенно не вмешивались: на всей их собачьей морде было написано: «Раз уж тискаете их, нас тискать нельзя».
Этих двух собак тискали с щенячества до взрослого возраста, и Майэр давно уже затискала их до страха. Теперь они только чувствовали: родить детей и правда полезно, можно выставить их вперёд вместо себя.
— Это твоя собачка. Когда погода ещё немного потеплеет, сможешь забрать её домой.
Ло Майэр бросила чёрно-жёлтого щенка в объятия Цинь Баньбань и стала учить её, как правильно гладить собаку: от головы до самого основания хвоста, так что щенки хныкали и поскуливали без остановки. А что до собачьих папы и мамы… они зарылись головами в лапы и притворялись мёртвыми.
Две девочки тоже не боялись холода и, сжавшись в собачьей будке, шептались.
Ло Майэр спросила:
— Баньбань, вы уже дали щенку имя?
Цинь Баньбань отчаянно закивала.
— Дали! Брат Лю сказал назвать его «Лайцай». Собака приносит богатство, и если дать ей такое имя, в этом году он сможет разбогатеть!
Ло Майэр тоже принялась изо всех сил кивать и сказала:
— Хорошее имя! Хорошее имя!
Похвалив, она снова вздохнула и сокрушённо протянула:
— Неудивительно, что наша семья не разбогатела. Оказывается, это Дахэю и А-Хуан плохо имена дали.
Дахэй и А-Хуан:
— ???
— Баньбань, Майэр, вам, двум девчонкам, не холодно? Скорее идите греться у огня! Вот, бататы, что в углях пеклись, уже готовы. Будете есть? - крикнула им Линь Синь-нян.
— Будем! — отозвалась Ло Майэр.
Майэр запихнула щенка обратно под брюхо большой собаки, потом потянула Баньбань за руку и снова побежала назад. Там она протянула руку, чтобы схватить батат, который Линь Синь-нян уже вытащила из костра.
Но ещё не успела коснуться, как Линь Синь-нян шлёпнула её по тыльной стороне руки.
— Иди руки мой! Вся рука в собачьей шерсти!
Ло Майэр показала матери язык и состроила рожицу, потом снова потянула Цинь Баньбань в дом мыть руки.
Линь Синь-нян совершенно ничего не могла с ней поделать и только крикнула в сторону кухни:
— Холодно, черпай горячую воду! В котле есть кипяток!
— Знаю! — ответила Ло Майэр.
Линь Синь-нян беспомощно покачала головой, а после снова сказала Цуй Ланьфан:
— Избаловала эту девчонку, носится как сумасшедшая, совсем на девочку не похожа! Вот посмотри на вашу Баньбань: тихая, спокойная, такая послушная и милая с виду!
Слова у неё были такие, но в глазах сплошная улыбка; где там было хоть капля неприязни - одна лишь любовь.
Цуй Ланьфан тоже покачала головой и с улыбкой сказала:
— Быть как Майэр - вот так и хорошо! Такую нелегко обидеть! Наша Баньбань просто слишком мало говорит, да и говорит тихим голосом, я всё переживаю, как бы она потом не терпела обиды. А как Майэр обидят - даст сдачи, не сможет справиться - закричит! Не станет держать всё в себе!
Сказано было не прямо, но, если прислушаться, можно было понять: Цуй Ланьфан тревожилась, что, когда Цинь Баньбань вырастет и выйдет замуж, в семье мужа её будут обижать и заставлять терпеть.
Услышав эти слова, Линь Синь-нян в душе вздохнула и невольно повернула голову к Ло Цинчжу. Её гэр как раз был воспитан слишком добрым, беззлобным, без характера - потому Ци Шань и осмелился так над ним издеваться!
Подумав об этом, Линь Синь-нян тоже кивнула, почувствовав, что в этих словах и правда много смысла. Она снова улыбнулась:
— Сестра Ланьфан, а нрав у тебя и правда сильно изменился. Раньше ты такой не была.
Разве прежде Цуй Ланьфан не была как раз такой, что всё держала в сердце, всё терпела и уступала?
Услышав поддразнивание Линь Синь-нян, Цуй Ланьфан даже на мгновение растерялась и лишь с запозданием поняла: это и правда уже не тот способ вести дела, что был у неё прежде. Когда же она изменилась?
Она невольно посмотрела на Лю Гуюя. Лю Гуюй жарил мандарины, а Цинь Жунши сидел рядом и смотрел, как он их жарит.
Цинь Жунши нахмурился:
— Это правда можно есть?
Лю Гуюй был полон уверенности:
— Можно! Ты что, моему мастерству не веришь?
Брови Цинь Жунши нахмурились ещё сильнее, и он сказал:
— …Но он сгорел.
Лю Гуюй попытался объяснить:
— Э-э… снаружи сгорел! Внутри точно ещё хороший!
Цинь Жунши будто бы поверил, кивнул и сказал:
— Ладно.
Лю Гуюй подтолкнул один уже поджаренный мандарин к ноге Цинь Жунши, возбуждённо распахнул глаза и радостно сказал:
— Попробуй!
«Поверивший» Цинь Жунши решительно отказался:
— Не хочу пробовать.
— Хочешь, — сказал Лю Гуюй.
Цинь Жунши:
— …
Цинь Жунши не смог его переспорить, разломил один поджаренный мандарин и попробовал кусочек, после чего всё его лицо сморщилось в комок.
— …Горький.
Сказав это, он поднял голову и посмотрел на Лю Гуюя, но увидел, что тот, похоже, уже полностью отказался от своих жареных мандаринов и теперь чистит сладкий мягкий печёный батат, ест так, что глаза у него прищурились, словно у довольного кота.
Цинь Жунши:
— …
Он стиснул зубы и выбросил чёрный, сгоревший мандарин. Чтобы он ещё раз ему поверил - да ни за что!
…
— Тётушка.
Во дворе было шумно и весело, и вдруг снаружи донёсся чей-то голос. Все повернули головы на звук и увидели, что за пределами двора стоит Сун Цинфэн.
В руке он держал целую копчёную свиную ногу - очевидно, пришёл поздравить с Новым годом.
Только подарок этот был слишком весомым.
К тому же именно этот мужчина спас её гэра. Как ни посмотри, спасителю жизни не полагалось самому приходить с подарками!
Линь Синь-нян на какое-то время растерялась и даже забыла подняться встретить гостя. В конце концов первым встал Ло Цинчжу и вышел навстречу.
Они вдвоём стояли у ворот лицом к лицу. Сун Цинфэн смотрел на гэра перед собой и невольно снова начал нервничать, даже речь у него стала сбивчивой.
— Чжу-гэр, тётушка, с… с Новым годом. Я-я… я пришёл поздравить.
http://bllate.org/book/17177/1704458
Готово:
