В горах Линшу рассвет наступал стремительно.
Лу Ци очнулся от того, что солнечный свет ударил в глаза. В то же мгновение, как к нему вернулось сознание, острая боль от ран на спине пронзила мозг, едва не заставив его скривиться.
Когда к конечностям наконец вернулась чувствительность, он с удивлением обнаружил, что лежит.
Он протянул руку к спине и нащупал толстый слой нерастертой лечебной мази, судя по запаху, очень дорогой. Но большая ее часть даже не попала на раны.
Лу Ци: «…»
Побледневший Лу Ци огляделся и понял, что находится в ветхом храме, затерянном в глубине гор.
В этот момент дверь со скрипом отворилась, и вошел Линь Чжоюй в шляпе с вуалью. Заметив, что тот очнулся, он поспешил вперед и с беспокойством спросил:
— Ты как? Зачем ты сел? Ложись скорее.
Лу Ци: «…»
Ресницы Лу Ци дрогнули, он тихо произнес:
— Не надо.
Линь Чжоюй, напуганный до смерти его окровавленным видом прошлой ночью и боявшийся, что тот возьмет и умрет, с жаром принялся уговаривать его лечь отдохнуть.
Лу Ци, не выдержав, слабым голосом проговорил:
— Спина болит…
Линь Чжоюй, осененный догадкой, воскликнул:
— Тогда ложись на живот!
Лу Ци ничего не оставалось, как повернуться на бок и лечь на живот.
Линь Чжоюй присел на край кровати и потянулся, чтобы приподнять одежды Лу Ци.
Рука Лу Ци резко сжалась, лицо стало еще бледнее.
Только начавшие затягиваться раны от лежания на спине слегка разошлись, сочились капельками крови и приклеились к ткани одежды. Сдирать ее сейчас было все равно что подвергать его медленной пытке ножом.
— Ой-ой, — с воодушевлением сказал Линь Чжоюй, — раны твои заживают куда лучше! Прошлой ночью они выглядели ужасно, кровь так и хлестала… я уж думал, ты не выкарабкаешься.
Лу Ци с запинкой произнес:
— Вчера… Вчера благодарю вас, сяньцзюнь, за спасение жизни. Мой отец…
Линь Чжоюй вздохнул:
— Прими мои соболезнования.
Всю прошлую ночь Линь Чжоюй не сомкнул глаз: он собрал тела погибших, предал их земле и насыпал могильные холмы. Только что он смыл с себя запах крови и приложил все усилия, чтобы снова наложить мазь на раны Лу Ци.
Линь Чжоюй с детства не знал тяжелой работы, и в первый же день, как покинул секту, вымотался до изнеможения. Он прочувствовал все тяготы этого тренировочного путешествия.
Кое-как, неуклюже, наложив Лу Ци мазь, Линь Чжоюй похлопал его по плечу и, понизив голос, спросил:
— На что вы наткнулись прошлой ночью?
Лу Ци лежал ничком на подушке, лица его не было видно, только слышался сдавленный голос:
— Я с отцом и матерью направлялся из заставы Фэнчи в город Гупин. Отец сказал, что через горы Линшу будет ближе, и мы рискнули пойти через них. А потом… я и сам не знаю, что произошло. Отец вдруг велел мне спрятаться получше, а потом они словно подпали под чары и начали убивать друг друга. Я ничем не мог помочь.
Линь Чжоюй нахмурился:
— А до этого не было ничего необычного?
Лу Ци растерянно ответил:
— Вроде нет… Отец, кажется, сказал, что появилась какая-то дикая лиса, но я ее не разглядел.
Линь Чжоюй понимающе кивнул.
Скорее всего, это было искусство обольщения лис-оборотней.
— Есть ли у тебя другие родственники? — спросил Линь Чжоюй. — Я отвезу тебя к ним.
Глаза Лу Ци покраснели:
— Отец с матерью как раз везли всю нашу семью в город Гупин. Кто ж знал, что стрясется такая беда…
Линь Чжоюй протянул «А-аа» и слегка растерялся.
Этот юноша, на вид лет шестнадцати-семнадцати, за одну ночь лишился всех близких, остался один-одинешенек, да еще и тяжело ранен. Бросить его вот так на произвол судьбы рука не поднималась, совесть бы замучила.
Лу Ци, уловив колебания Линь Чжоюя, поспешно попытался подняться:
— В нашем роду когда-то были сяньцзюни, я родился с духовным корнем, сейчас на стадии полуядра. Отец потому и хотел везти меня в город Гупин на обучение. Сяньцзюнь, за спасение жизни мне нечем отплатить, кроме как служить вам до самой смерти. Я на все готов.
Линь Чжоюй проверил его меридианы и увидел, что этот мальчишка, несмотря на юный возраст, вот-вот сформирует ядро. Талант у него и правда незаурядный. Неудивительно, что семья решила перебраться в город из пустынного, лишенного духовной силы Фэнчи.
Видя, что Линь Чжоюй молчит, он тут же сполз с кровати, собираясь пасть на колени.
Линь Чжоюй поддержал его:
— Не надо так. Самое главное сейчас — вылечить раны.
Лу Ци, обессиленный, приник к его груди и, бледный, кивнул:
— Спасибо… сяньцзюнь.
— Не нужно звать меня сяньцзюнем, — сказал Линь Чжоюй. — Меня зовут Линь Чжоюй, второе имя — Ую. Зови просто по имени.
Лу Ци, казалось, опешил, а потом тихо спросил:
— А иероглиф «чжо» — это какой?
— Тот самый «чжо» — «пить вино из кубка».
Лу Ци опустил глаза:
— Чжоюй-гэгэ[1].
В горах Фуюй Линь Чжоюй был самым младшим, и его впервые в жизни назвали «гэгэ». Ему это показалось ужасно забавным, но он все же откашлялся:
— Можно и без «гэгэ».
Лу Ци тихо ответил:
— Называть благодетеля прямо по имени слишком непочтительно.
Линь Чжоюй решил не настаивать.
Когда Лу Ци смог ходить, он медленно выбрался из храма и отправился к могильным холмам, что насыпал Линь Чжоюй, чтобы совершить земной поклон.
Когда он вернулся, Линь Чжоюй уже перенес сюда весь скарб семьи Лу и, помахав ему рукой, позвал:
— Иди-ка сюда.
Лу Ци медленно приблизился и скользнул взглядом по разложенным на земле вещам. Семья Лу, переезжая всем составом в город Гупин, естественно, взяла с собой все свое имущество. Глаза разбегались от обилия всевозможных повседневных мелочей.
Лу Ци мысленно перебрал вещи и обнаружил, кое-чего не хватало.
В роду Лу когда-то были сяньцзюни, и после них остался один духовный артефакт, способный за мгновение перенести на тысячу ли. По своей редкости он уступал лишь барьеру Уцзян. Кроме того, осталось еще полгоры кристаллов. Все это хранилось в сандаловом ларце, покрытом резными талисманными узорами.
Сейчас ларец был пуст.
Увидев этот пустой ларец, уголок губ Лу Ци почему-то тронула легкая улыбка.
…Мимолетная.
Линь Чжоюй выпрямился и, обернувшись к нему, спросил:
— Посмотри, ничего не пропало?
Лу Ци послушно покачал головой:
— Нет.
Линь Чжоюй:
— Ну и хорошо… М-да.
Лу Ци опустил веки, пряча смеющиеся глаза, как вдруг Линь Чжоюй протянул руку и легонько шлепнул его по макушке, со смехом ругаясь:
— Вот же бестолковая башка!
Лу Ци непонимающе заморгал.
Линь Чжоюй достал из рукава пространственное кольцо и небрежно бросил ему.
Лу Ци открыл его, заглянул внутрь и слегка опешил.
В изящном пространственном кольце, благоухающем ароматом персиковых цветов, покоился артефакт перемещения семьи Лу, возвышаясь над грудой кристаллов. Ни кусочка не пропало.
Линь Чжоюй недовольно проворчал:
— Даже самого ценного в своем доме не помнишь? Прошлой ночью пошел дождь, этот развалюха-храм тек как решето, я побоялся, что артефакт промокнет, и убрал его в кольцо. На, кольцо тоже дарю, возвращать не надо.
В это мгновение выражение лица Лу Ци словно дало трещину. Смешливое выражение в глазах, будто он наблюдал за забавной сценкой, внезапно исчезло, и, если присмотреться, сменилось мрачной, леденящей угрюмостью.
Линь Чжоюй:
— Лу Ци?
Лу Ци опустил глаза, скрывая холодный блеск в глазах, и протянул кольцо обратно:
— Это… эти сокровища – подарок для Чжоюй-гэгэ в благодарность за спасение жизни. Прошу вас, не отказывайтесь.
— На что мне это? — Линь Чжоюй засунул кольцо обратно в руки Лу Ци и сказал: — Оставь себе.
Лу Ци:
— Но…
Линь Чжоюй:
— Никаких «но». Иди отдыхай, а когда поправишься, мы пойдем в горы.
Лу Ци пришлось кивнуть. Сжав губы и теребя в пальцах пространственное кольцо, он опустил глаза, в глубине которых застыли мрак и стужа.
На одно мгновение красные нефритовые бусы на его запястье слабо блеснули, а бледные пальцы, казалось, чуть удлинились, превратившись в острые коготки. Они перерезали одну из кисточек на кольце, и та бесшумно упала на землю. Никто этого не заметил.
Они находились на окраине гор Линшу. Линь Чжоюй, облетев верхом на ветре окрестности на несколько десятков ли, не обнаружил ни малейшего следа лисьего племени.
Чтобы найти следы, придется, видимо, углубляться дальше.
Линь Чжоюй вернулся и, увидев, что Лу Ци уже может ходить почти как обычно, повел его в горы, пользуясь светлым временем суток.
Лу Ци шел за Линь Чжоюем, глядя ему в спину, и не удержался от вопроса:
— Гэгэ, я слышал, что в горах Линшу живут да-яо, которые едят людей. Зачем вы сюда пришли?
Бусины на шляпе Линь Чжоюя весело покачивались, лица под вуалью было не разглядеть, слышался лишь чистый голос:
— Я? Конечно, чтобы съесть да-яо!
Лу Ци невольно улыбнулся.
— Не веришь? — Линь Чжоюй обернулся к нему и, улыбнувшись, сказал: — Вот заберемся в самую глушь, где ни души, тогда я и покажу свое истинное обличье! Ам — и проглочу тебя в три укуса!
Лу Ци захлопал глазами, словно не в силах понять его шутку.
Линь Чжоюй, не найдя отклика, впрочем, ничуть не смутился и просто сказал:
— Да шучу я.
Лу Ци, изогнув глаза в улыбке, выдал:
— Ха-ха-ха.
Линь Чжоюю, которому в одиночестве было тоскливо, с появлением Лу Ци стало куда веселее. Он улыбнулся и продолжал:
— Пришел я за да-яо неспроста, есть тут одна история. Иначе с чего бы мне, живущему беззаботно, лезть в эту переделку?
Лу Ци, сделав вид, что понимает, спросил:
— Ваших родных тоже погубили да-яо?
— Да.
Лу Ци произнес:
— Значит, вы ненавидите да-яо и хотите убить их, отомстить за родных.
— М-м… Можно и так сказать.
Лу Ци озадаченно переспросил:
— Почему «можно и так»?
— Кто ж не хочет отомстить за родных? Только нельзя позволить ненависти заполонить сердце, иначе сам чудовищем станешь. — Линь Чжоюй шел впереди, его синие одежды развевались на ветру, нефритовые подвески на шляпе мелодично звенели. — Я убиваю да-яо, во-первых, чтобы отомстить и найти… найти тело старшего брата, а во-вторых, чтобы избавить людей от этой напасти и не плодить больше таких, как я, потерявших семью из-за да-яо.
Лу Ци замер.
Линь Чжоюй обернулся, взглянул на него и с чувством произнес:
— Доберись я чуть раньше, может, тебе и не пришлось бы пройти через такое.
На мгновение Лу Ци словно придавило этими небрежно брошенными словами, и он даже не знал, как на них реагировать. Он только и смог, что выдавить улыбку.
В тот миг, когда Линь Чжоюй отвернулся, Лу Ци с каким-то раздражением уставился невидящим взглядом в его худую спину, и в голове его сама собой возникла ядовитая мысль.
Лицемер. Говорит красиво, складно, а сам всего лишь избалованный всеобщей любовью глупец, не нюхавший жизни. Стоит только припереть его к стенке вопросом жизни и смерти, и вся его добродетель, вся доброта пойдут прахом, останутся только отвратительные ужимки выживающего.
С этими мыслями Лу Ци скривил губы в странной усмешке.
Они шли довольно долго. Когда солнце начало клониться к закату, Линь Чжоюй наконец остановился и с любопытством уставился вниз, на дно обрыва.
— Лу Ци, иди скорей сюда, тут какой-то город!
Линь Чжоюй не особо различал города и деревни: увидел людей и решил, что это город.
Он призвал свой меч и вместе с Лу Ци на нем спустился ко входу в селение. Подняв глаза и осмотревшись, он изумился.
Прямо посреди дороги при входе в селение возвышалась каменная статуя. Если присмотреться, можно было увидеть, что в левой руке у статуи была бутылка, в правой меч, тело человечье, а морда лисья. Оказалось, это было изваяние духа Лисы.
Несколько стариков в холщовых одеждах совершали перед статуей земные поклоны, приговаривая: «Цветочный праздник, дух Лисы, яви чудо». Рядом на коленях сидели несколько мужчин и женщин, всхлипывающих и причитающих, и двое подростков с отсутствующими лицами, на которых цветной краской были наведены лисьи узоры.
Линь Чжоюй мягко опустился на землю, задрал голову, вглядываясь в жутковатое изваяние, и пробормотал себе под нос:
— Это дух Лисы или лиса-яо?
Старик, совершавший поклоны, открыл глаза, услышав эти слова, и тотчас, опираясь на клюку, поднялся и гневно закричал:
— Это кто тут дерзости говорит?! Невежественный сопляк! Несмышленый мальчишка! Оскорбишь духа Лисы — Небесная кара постигнет!
Остальные тоже уставились на них с негодованием.
Линь Чжоюй возмущенно обернулся к Лу Ци:
— А-Ци[2], как ты мог говорить такие непочтительные слова? Быстро извинись перед духом Лисы!
Лу Ци: «?»
Линь Чжоюй шагнул вперед, поклонился и, согнувшись, с извиняющимся видом произнес:
— Простите дитя неразумное, не видало такого величественного изваяния духа Лисы. Вы уж не обессудьте.
Старик лишь тогда кое-как унял гнев и, прищурившись, оглядел их:
— Вы чужаки?
— Да, — улыбнулся Линь Чжоюй. — Мы с диди[3] направлялись в город Гупин, да вот сбились с пути. Видим, уже темнеет, нельзя ли у вас в деревне попроситься на ночлег?
Услышав это, старик, чьи глаза напоминали глаза хорька, метнул быстрый хитрый взгляд и, сменив недавнюю враждебность на приветливую улыбку, ласково сказал:
— Отчего ж нельзя, конечно можно. Как раз на эти дни приходится Цветочный праздник, вы, дао-ю, как раз вовремя пожаловали.
Линь Чжоюй ухватил его руку и потряс, с благодарностью отвечая:
— А-е[4] правду говорит: судьбою суждено встретиться и за тысячу ли.
Старик: «…»
Лу Ци: «…»
Линь Чжоюй в два счета втерся к ним в доверие. Он был необычайно сладкоречивый — и «Аа-е», и «диди»… его коммуникабельность вызывала восхищение.
Язык у Линь Чжоюя стоил груды кристаллов, и ему удалось заполучить в этой глухой деревушке на постой изящный и уединенный дворик.
Посреди двора тоже возвышалась статуя духа Лисы. Линь Чжоюй обошел вокруг изваяния несколько раз и проникновенно заметил:
— До чего же искусно сделан этот дух Лисы, прямо как живой!
Уши Лу Ци слегка покраснели, он дернул его за рукав и тихо сказал:
— Гэгэ, на нас смотрят.
Линь Чжоюй скосил глаза и заметил у входа две головы подглядывающих. Уголком губ он улыбнулся им и, протянув руку, погладил Лу Ци по голове.
— Ничего, я здесь, чего бояться?
Когда опустилась ночь, в деревне зажглись огни. Подросток с разрисованным лицом, которого они встретили у входа, принес ужин. Линь Чжоюй хотел было перекинуться с ним парой слов, чтобы разузнать побольше, но тот, поставив поднос, удрал как заяц.
Линь Чжоюй приподнял бровь.
Деревня, где поклоняются духу Лисы, Цветочный праздник, который справляют, хотя до апреля еще далеко, и чересчур любезные с чужаками жители…
Линь Чжоюй усмехнулся. Все это, как в книжках пишут, предвестники появления да-яо.
Он неторопливо уселся, скрестив ноги.
Лу Ци, видимо, проголодался и с опаской спросил:
— Гэгэ, можно есть?
— Можно, если хочешь — ешь.
Лу Ци взял палочки и принялся за еду, но, подумав, снова спросил:
— Гэгэ, мы правда здесь остановимся?
Линь Чжоюй с улыбкой ответил:
— Да. Вдруг лис-демон, погубивший твою семью, здесь? Заодно и его прикончим, и жителей деревни спасем.
Лу Ци протянул «О-оо» и опустил ресницы, скрывая насмешливый блеск глаз.
Линь Чжоюй, видя, что тот ест с аппетитом, ничего больше не сказал и просто закрыл глаза, войдя в состояние покоя. Его шэньши, словно паутина, потянулась наружу, но, как ни старалось, почему-то никак не могло покинуть пределов этого дворика.
Статуя духа Лисы в свете луны излучала чистое, прозрачное мерцание, отчего становилось особенно жутко.
Глубокая ночь, третья стража[5]. Линь Чжоюй как раз настраивал дыхание, как вдруг почувствовал, что кто-то хочет до него дотронуться.
Не раздумывая, он послал поток духовной силы.
Бах!
Линь Чжоюй вздрогнул, мгновенно придя в себя, поспешно открыл глаза и увидел мертвенно-бледного Лу Ци, распростертого на земле. Видимо, он задел рану на спине.
Линь Чжоюй быстро поднялся, чтобы помочь ему:
— Как ты? Рана опять разошлась? Забыл сказать: когда я вхожу в состояние покоя, ко мне приближаться нельзя.
Лу Ци жалобно произнес:
— Прости, я не знал.
Линь Чжоюй поспешно скормил ему пару пилюль, приподнял одежду и осмотрел: к счастью, рана не открылась.
Видя, что Лу Ци полегчало, Линь Чжоюй мягко спросил:
— Зачем я тебе вдруг понадобился?
Лу Ци облизнул губы и тихо сказал:
— Я тут выходил ненадолго и обнаружил, что здешние люди очень странные.
— О? Что за странность?
Лу Ци ответил:
— Гэгэ, идем со мной.
Линь Чжоюй, подобрав полы халата, вышел вслед за Лу Ци. Побоявшись, что ночная роса холодна, он снял с себя накидку и набросил на плечи Лу Ци.
Тело Лу Ци невольно напряглось, словно он не привык к чужим прикосновениям.
Лу Ци тайком вывел Линь Чжоюя со двора и по неприметной тропинке провел к статуе духа Лисы у входа в деревню. Они спрятались неподалеку. Линь Чжоюй с любопытством выглянул и смутно расслышал, как сегодняшний старик наставлял тех двоих разрисованных подростков.
— …Хорошо следите за ними! Запомнили?
— Так точно.
— Цветочный праздник на носу, а тут как раз два дурачка пожаловали. Это дух Лисы вам двоим благоволит, иначе сегодня на празднике ваша очередь была бы.
— А-е, а если на Цветочный праздник вдруг заменят людей, не разгневается ли дух Лисы?
— Чего бояться? Дух Лисы лишь сказал, что каждый год нужно двоих к нему поближе «прислуживать» отправлять, но кого именно — не уточнял. Лишь бы плоть и кровь были живы, так что никакой вины на нас не будет.
Старик дал им наставления, велел задуть все фонари на главной улице и, покачиваясь, удалился.
Вокруг воцарилась непроглядная тьма. Лу Ци заговорил с тревогой в голосе:
— Гэгэ, я только что слышал, что каждый год деревня должна подносить духу Лисы двух человек. Это и есть Цветочный праздник. Но никто из них живым не возвращался. У них недобрые намерения… хотят, чтобы мы пошли на верную смерть.
В темноте глаза Лу Ци бесшумно превратились в лисьи, лисьи глаза демона, и с хитрой усмешкой впились в Линь Чжоюя. Днем тот самоуверенно заявлял, что истребит да-яо, чтобы другим не пришлось, как ему, разлучаться с близкими, пылал горячим сердцем, а теперь его самого тащат как жертву.
Кто угодно разозлился бы, возненавидел этих неблагодарных соплеменников, отплативших злом за добро.
Но в темноте дыхание Линь Чжоюя ничуть не изменилось. Под пристальным, жутким взглядом Лу Ци он неторопливо кивнул.
— Я знаю.
Зрачки Лу Ци мгновенно сузились в щелочки:
— О? Гэгэ все это время знал? И ты не злишься?
— С чего бы мне злиться? — Линь Чжоюй не понял, схватил Лу Ци за плечо и повел обратно той же дорогой, рассеянно добавляя: — То, что они делают, — всего лишь способ защитить себя.
Лу Ци помрачнел:
— Но они хотят тебя погубить!
— Это разные вещи. — Линь Чжоюй заговорил серьезно. — Я ничего от них не ждал и понимаю: ради выживания они готовы приносить в жертву соплеменников. Но если они будут угрожать моей жизни, это не помешает мне их убить.
Неприязнь к посторонним людям и истинные намерения — для Линь Чжоюя это были две разные вещи, которые он четко разделял.
Обе попытки Лу Ци прощупать его провалились. В темноте он едва сдерживал исказившееся лицо, почти с ненавистью глядя на Линь Чжоюя. В голову даже закралась раздраженная мысль: «А не сожрать ли его прямо сейчас?»
В этот миг уши Лу Ци дернулись: он что-то услышал. Он с досадой скосил глаза в сторону и увидел, как в темноте один за другим, словно зажигающиеся фонари, загораются зловещие зеленые огоньки, окружая их плотным кольцом.
Зрачки Лу Ци резко сузились.
Линь Чжоюй тоже заметил их и приподнял бровь:
— Ого, тут еще и волки водятся.
Исконные враги лис чаще всего волки. И если в этих местах, находящихся под «покровительством» духа Лисы, появляется волчья стая, значит, дух Лисы не так уж и могуществен, как о нем рассказывают.
Лу Ци не шелохнулся.
Линь Чжоюй почувствовал, что дыхание стоящего рядом участилось, и мысленно вздохнул: «Этот ребенок даже обычных диких волков боится, за ним глаз да глаз нужен».
Лу Ци с отвращением смотрел на волчью стаю: одним движением он мог бы стереть этих тварей в порошок. Но зеленые звериные глаза, тяжелое звериное дыхание, словно иглы, вонзились ему в виски. На миг он замер, и его словно перенесло в прошлое, в дикие горы, где он был совсем маленьким.
Бесчисленные волки бросались на него, вгрызаясь в тело.
А в ушах звенел пронзительный, резкий хохот…
Свист!
Насмешливый вой, похожий на вопли призрака, внезапно унесло порывом ветра, и мрак перед глазами медленно рассеялся, отступив перед светом огня.
Лу Ци, ошеломленный, поднял взгляд.
Худощавый юноша заслонял его собой. Правой рукой с красивыми, отчетливыми суставами он поднял артефакт, похожий на огненный кувшин, и бесчисленные искры, напоенные духовной силой, разлетелись во все стороны.
— Именем Небес, огонь, изгони нечисть!
Видимо, что пламя не опалило вуаль, голову Линь Чжоюя ничто не покрывало. Он прикрыл глаза, читая заклинание изгнания, и отблески огня, ниспадая вниз, озарили его черты теплым оранжевым светом, делая его похожим на редкостный, бесценный нефрит.
Смутный, призрачный образ из воспоминаний Фиолетовой лисы не шел ни в какое сравнение с этим мгновением.
Волки, завидев священный огонь, с воем бросились врассыпную.
Линь Чжоюй не хотел убивать без крайней нужды и, видя, что дикие звери легко убрались прочь, обернулся к Лу Ци, просияв улыбкой. Остатки священного огня все еще ласкали его, паря вокруг и озаряя фигуру юноши мягким, лучистым светом, словно набрасывая на него прозрачное, сияющее покрывало.
— Не бойся.
В глазах Лу Ци отражалась фигура юноши. Он замер на месте и долго не мог прийти в себя.
Авторские комментарии:
Ци: У меня свой собственный ритм. [молочный чай]
Нравится глава? Ставь ❤️
[1] Гэгэ (哥哥) — китайское обращение к старшему брату или близкому другу, занимающему покровительственную позицию.
[2] А-Ци — уменьшительно-ласкательное обращение к Лу Ци (路歧). В китайском языке частица «А» (阿), добавляемая перед именем или фамилией, придает обращению теплый, фамильярный оттенок.
[3] Диди (弟弟) — китайское обращение к младшему брату.
[4] А-е (阿爷) — уважительное обращение к пожилому мужчине, примерно соответствующее русскому «дедушка». Частица «а» (阿) придает обращению теплый, фамильярный оттенок.
[5] Третья стража (三更) — в древнем китайском времяисчислении ночь делилась на пять «страж» (更), каждая продолжительностью около двух часов. Третья стража приходится на период с 23:00 до 1:00 и считается самым глубоким временем ночи. Часто используется в литературе как указание на глухую полночь.
http://bllate.org/book/16945/1583714
