В тот воскресный вечер Цзи Цюхань устроился в плетеном кресле во внутреннем дворике, укутавшись в мягкий пушистый плед. Солнце уже клонилось к закату, заливая всё вокруг золотистым светом — весна вступала в свои права. На нем был белый свитер — из тех, что он надевал редко, с чуть заниженным воротом, открывающим взгляду изящные, бледные ключицы.
Он сосредоточенно вглядывался в экран, изучая какую-то литературу по криминальной психологии, и длинными пальцами стучал по серебристой клавиатуре.
Через какое-то время он потянулся к чашке, отхлебнул — и брови его мгновенно сошлись к переносице.
Это что за фито-сбор для желудка⁈
Точно не настой из двухсотлетних лекарственных отходов, оставшихся еще с династии Мин?
Цзи Цюхань с огромным трудом подавил желание выплюнуть эту гадость обратно в чашку — воспитание не позволяло. Он велел принести ему нормальный пуэр.
А у Цзян Чжаня тем временем дела с корпорацией VK шли своим чередом. Конгломерат проявлял необычайную осторожность в выборе новых партнеров. Переговоры тянулись уже почти полгода, но главный представитель азиатского региона, некий Mr. W — то ли по собственной инициативе, то ли следуя чьим-то указаниям — так и не показался из тени, всё это время прячась за спиной своей «помощницы» Циньет. Словно проверял, насколько далеко готовы зайти Цзян Чжань и его люди.
Очередная встреча была назначена, но гости снова опаздывали. Цзян Чжань, впрочем, не выказывал нетерпения. Он просто смотрел на роскошный вид из окна небоскреба, медленно поглаживая пальцами край чашки, и переговаривался с Чжоу Юем.
Подождав еще немного, он в итоге махнул рукой, оставил всё на Чжоу Юя, а сам с И Цянем сел на последний самолет, чтобы успеть вернуться и поужинать с любимым.
Цзян Чжань приехал под вечер. Едва ступив во двор, он сразу увидел Цюханя, тихо сидящего в кресле. После того самого «провала» на вокзале, когда Цюхань бросился за преступником, его отстранили от оперативной работы и отправили читать лекции по криминальной психологии на юрфак педагогического университета.
Цюхань поднял глаза и встретился с ним взглядом. И вся та мрачная тяжесть, что еще минуту назад клубилась в Цзян Чжане после разговора о делах, вмиг рассеялась, словно туман.
И Цянь, понимая, что здесь лишний, жестом отослал прислугу. Просторный двор погрузился в тишину.
Цзи Цюхань удивился, увидев его.
— Ты же говорил, дела сложные. Как вырвался?
— Сложно, когда от кого-то зависишь, — Цзян Чжань устроился рядом, отправил в рот кусочек фрукта и усмехнулся. — А я, по-твоему, похож на человека, который от кого-то зависит? К тому же там Чжоу Юй остался.
— Чжоу Юй? — Цюхань вспомнил того мужчину, которого видел у окна в тот день.
— Ага, из моих краев… — Цзян Чжань на мгновение задумался, подбирая подходящее слово. — Боевой товарищ. Оттуда же.
— У него, в отличие от меня, характер далеко не сахар… — усмехнулся он. — Познакомлю как-нибудь.
Сахар, значит? Ну-ну. Хотя аура у них и правда была похожая — опасная, хищная. Только вот Цюхань вдруг вспомнил, на каких именно «полях сражений» Цзян Чжань закалял свой характер, и невольно нахмурился.
— …Боевой товарищ? То есть у него тоже подработка — наркотики, проституция, казино? Пожалуй, знакомиться не стоит. Боюсь, явлюсь к вам не с пустыми руками, а с наручниками.
Скажи эти слова кто другой — и через секунду болтался бы где-нибудь в Тихом океане, прикормкой для акул. Но поскольку это был Цюхань, Цзян Чжань лишь рассмеялся и даже подыграл:
— Проституция? Ну, это скучно… — Он поморщился, словно речь шла о неинтересном блюде в меню. — Маржинальность не та. По сравнению с остальным — копейки.
— Цзян Чжань, — голос Цюханя посуровел.
Мужчина театрально поднял руки, сдаваясь:
— Знаю-знаю, не нравится тебе это, но ведь сам спрашиваешь… Лицзян скоро выходит на биржу в Штатах. Что нужно свернуть — сворачиваем, что нужно отмыть — отмываем. Но несколько зарубежных веток еще требуют времени…
Формулировка была безупречной: и общее направление обозначил, и от скользких деталей ушел, не задевая принципов Цюханя. Профессионал, что тут скажешь.
Вообще-то Цюхань редко расспрашивал его о делах. Во-первых, потому что Цзян Чжань в его присутствии о них почти не говорил, а если и говорил — до ушей Цюханя доходило немногое. А во-вторых, сам Цзян Чжань порой казался ему настолько непроницаемым, настолько глубоким, что дух захватывало.
Взять хотя бы его «официальную» империю — группу «Лицзян». Последние годы она рванула в девелопменте с невероятной силой, один за другим выигрывая проекты отелей и курортов. Амбициозная экспансия была очевидна. Но самое главное — группа дважды удостаивалась публикаций в официальной прессе, в газетах, которые принято называть «рупорами партии». О чем-то это да говорило. О том, что у Цзян Чжаня длинные руки. Очень длинные.
— Смотри, — заметил Цюхань. — Выход на биржу — это аудит за три года. И, самое важное, налоговая проверка — строжайшая. Доскональная.
Аудиторская фирма уже была утверждена — западная, естественно. Цзян Чжань понял, о чем он тревожится.
Он подцепил кусочек питахайи и сунул в рот Цюханю.
— Бояться? — пожал плечами. — Пусть проверяют. Еще, глядишь, медаль повесят как образцовому налогоплательщику. Правда, забирать, скорее всего, будет некому.
Цюхань мысленно восхитился его способностью наводить тень на плетень — и при этом выглядеть абсолютно убедительным.
Цзян Чжань, видимо, не хотел продолжать эту тему. Цюхань стучал по клавишам, дописывая статью, а Цзян Чжань кормил его фруктами. Пару кусочков отправил и в себя. Когда тарелка опустела, Цзян Чжань подумал про себя: вот бы Цюхань вечно оставался вот так — «отстраненным от работы». Жизнь была бы просто райской.
Вечернее солнце заливало двор теплым светом. Цзян Чжань прикрыл глаза, отдыхая. Через какое-то время захотелось пить — и тут он заметил на столе два чайника.
Один из них — с тем самым, уже ледяным, желудочным сбором.
— Доктор Вэй плохо постарался? — поинтересовался он.
«Плохо» — это мягко сказано. Это было преступление против человечества.
— Попробуй сам.
Цзян Чжань пригубил остатки из его чашки.
— …Мда, — скривился он. — Всегда был отвратительным на вкус. И как ты это пьешь? Герой.
Цюхань как раз отвечал на сообщение в рабочем чате и ответил рассеянно:
— Ну, я же не ты, такое не проглочу.
Осекся, поняв, что сморозил глупость, — но было поздно. Телефон исчез из рук.
— И что же? Не пьешь совсем?
— Да нет… — глоток-то он сделал, чисто символически, но сейчас Цюханя куда больше волновал телефон в руках Цзян Чжаня: диалог с рабочим чатом еще не был закрыт. Там было кое-что…
Цзян Чжань, разумеется, тоже это заметил. Его взгляд зацепился за экран.
Сообщение от старого Чжэна — о том, что «отстранение» закончено и завтра надо выходить.
«С бомбой вопрос улажен, Ли Жуй помог замять. Решение сверху — три года без повышения. Пора бы и притормозить, а то коллеги от зависти локти кусают. Молод ты еще, тебе же на пользу! Но если еще раз выкинешь такой номер — самовольно полезешь, без приказа, не подумав о последствиях! — отправлю на курсы переподготовки для новобранцев, будешь учиться, что такое субординация!»
«Завтра чтоб был на месте! Дел завались!»
Цзян Чжань впился взглядом в экран, опасно сощурившись. От его расслабленности не осталось и следа.
Цюхань неловко кашлянул, отбросил плед и поднялся.
— Я, пожалуй, в сад схожу, проветрюсь…
— Стоять! — голос Цзян Чжаня хлестнул, как тот самый ремень. — А теперь рассказывай, что за бомба?!
Цюхань, уже успевший отойти на пару шагов, обернулся с удивленным видом. Само удивление, правда, было слегка наигранным.
— …Ты разве не знал? А я думал, тебе всё известно… — он помолчал, потом добавил с ехидцей: — Странно, не зная про бомбу, ты всыпал мне тогда так, будто я как минимум серийный убийца. Интересные у тебя приоритеты.
Цзян Чжань буквально прорычал сквозь зубы:
— …Цзи Цюхань!!
Вот она — незаслуженная кара. Воистину, не знаешь, где упадешь, где соломки подстелить.
Его сцапали и выдали еще тридцать ремней — по-честному, со всей душой. И только благодаря тому, что Цзян Чжань «проявил неслыханное снисхождение», понимая, что завтра тому на работу, он ограничился этим «символическим» жестом. А в конце еще и заставил, стоя на коленях, поклясться, что больше никогда не посмеет ничего скрывать, — иначе, мол, задницу спущу до костей. Дословно. Цюхань до сих пор чувствовал себя униженным.
Ключевой момент: ремень, которым его отходили, тоже был от Цзи Цюханя — Stefano Ricci, весенняя коллекция. Модель, которую он сам выбрал в том дурацком глянцевом журнале. Цена этого аксессуара потянула бы на месячный бюджет среднестатистической семьи. Если не на два.
Неделю назад этот же человек сидел с ним на диване, нежно обнимал за плечи и с придыханием спрашивал: «Нравится модель? Может, парные купим?». А он, идиот, еще кивнул! Чёрт! Сжечь бы этот ремень к чертям собачьим! Вместе с журналом! И заодно — отправить дизайнера в пешее эротическое, чтобы неповадно было такую красоту создавать!
Тридцать ударов — не слишком много, но и не мало. Скорее предупреждение на будущее, чем наказание за прошлое. Цюхань думал, что Цзян Чжань пощадил его ради завтрашнего рабочего дня. Он ошибался. Самое страшное ждало впереди.
Цюхань стоял у обеденного стола — спина еще ныла, распухшая плоть горела огнем, — и с отвращением поджимал губы. Он не знал, на что ему было больнее смотреть: на стул без подушки или на огромную пиалу с черной, как смоль, микстурой, от одного запаха которой хотелось зажать нос и бежать без оглядки.
— …Обязательно? — спросил он с последней, отчаянной надеждой в голосе.
Цзян Чжань метнул на него бесстрастный взгляд. В этом взгляде читалось: «Ты еще спрашиваешь?».
— Можешь выпить стоя. Или сидя. Выбор за тобой.
Они так и стояли: один сидел за столом, другой стоял рядом. Цзян Чжань еще не остыл после порки, от него исходила давящая, тяжелая аура, от которой хотелось вжаться в стену и не дышать. Цюхань не хотел выглядеть перед ним слабаком. Стиснув зубы, он рывком отодвинул стул и сел.
Воспаленная, горячая плоть хоть и пострадала не сильно, но под тяжестью тела снова дала о себе знать. По спине пробежала судорога, Цюхань, стиснув зубы до скрежета, невольно поморщился. Он покосился на Цзян Чжаня, ожидая хоть капли сочувствия, но тот даже бровью не повел. Сидел, как каменный истукан, истукан с ремнем.
Будь это раньше, в спокойные времена, Цюхань залпом выпил бы эту гадость, швырнул пиалу на стол и с каменным лицом ждал, пока Цзян Чжань начнет его уламывать, просить прощения, уговаривать…
Но сейчас… От одного запаха его тошнило. Физически.
Из всех вкусов — сладкого, кислого, соленого, острого — он ненавидел только один. Горький. И ненавидел его люто, лютой, нечеловеческой ненавистью. С детства. Это было что-то на уровне генетической памяти.
Мозг отличника, привыкший решать сложнейшие задачи, лихорадочно заработал, перебирая варианты. Через пару секунд, показавшихся вечностью, он нашел компромиссный способ выразить протест. Юридически обоснованный.
— Цзян Чжань, — начал он ровным, лекторским тоном, — статья 24 Закона об административных наказаниях гласит: за одно правонарушение нельзя наказывать дважды. Принцип недопустимости двойной ответственности. Ты уже меня наказал. Дважды, если считать ремень и моральное унижение. Это перебор.
Провал. Полный и безоговорочный.
Эту тактику затягивания времени Цзян Чжань проигнорировал с поистине королевским пренебрежением. Если микстура остынет, эффект будет хуже, а он, видите ли, заботится о его здоровье! Цзян Чжань нетерпеливо постучал костяшками по столу. Раз, другой, третий. Метроном.
— Не выпьешь сейчас, — произнес он спокойно, но от этого спокойствия веяло могильным холодом, — потом заставлю процитировать весь закон от корки до корки. Вслух. Сидя на этом стуле. А потом — выпьешь.
— …!
Цюхань глубоко вдохнул. Выдохнул. Сын он ему или любовник? Какое право он имеет применять к нему методы воспитания, достойные нашкодившего дошкольника?! А главное — с его распухшей задницей он и так сидел на этих муках, обливаясь холодным потом и мечтая только об одном — чтобы это все поскорее закончилось!
Но… Цюхань покосился на лицо Цзян Чжаня. В том, что в гневе он способен на всё, сомневаться не приходилось. Абсолютно на всё. Цитировать закон, сидя на больном месте — это было реально. Это было в его стиле.
Недолгая, но яростная внутренняя борьба закончилась сокрушительным поражением.
Цюхань обреченно выдохнул, взял пиалу и залпом, не чувствуя вкуса, выпил содержимое. Выражение лица у него при этом было такое, словно он не лекарство принимал, а в одиночку шел на амбразуру, зажимая в руке последнюю гранату.
— У тебя вид такой, будто ты не лекарство пьешь, а в разведку идешь, — хмыкнул Цзян Чжань, и в голосе его послышались нотки довольства. — Желудочный сбор не хочешь — ладно, я понял. Но на горькое не жалуйся, сам напросился. Что в результатах медосмотра было написано, сам не помнишь? Гастрит? Язва? Будешь пить, как доктор прописал. По чашке в день. Я прослежу. Лично.
При упоминании того злополучного медосмотра у Цюханя голова пошла кругом.
Как только он переехал в Жунтай, Цзян Чжань сразу потащил его на обследование. Цель была ясна: желудок и кишечник. Частная клиника, полный осмотр, лучшие специалисты, результаты подоспели быстро — видимо, доплатили за срочность.
Когда Цюхань вышел из кабинета, Цзян Чжань о чем-то беседовал с врачом. Увидев его, он метнул такой взгляд, что, казалось, испепелит на месте, обратит в горстку пепла.
Дома он получил несколько увесистых шлепков — рукой, не сильно, но с учетом того, что старые раны еще не зажили, было больно. Обидно. И, главное, сам метод — когда тебя кладут на колени и шлепают, как провинившегося котенка — он не хотел вспоминать никогда в жизни. Никогда. Это было за гранью.
Часть проблем с желудком у него была с детства, после той самой истории, которую он старался не вспоминать, часть накопилась за годы беспорядочной работы, недосыпа и недоедания. Хроническая болячка, копившаяся годами, как снежный ком. И он тут при чем? Это не он виноват! Это обстоятельства! Судьба-злодейка! Почему его за это наказывают?!
Но перечить было бесполезно. Бесполезно и унизительно. Впервые в жизни Цзи Цюхань, гордый, неприступный, холодный Цзи Цюхань, почувствовал себя… обиженным и несчастным. Как маленький мальчик, которого наказали непонятно за что.
Цзян Чжань, не зная, о чем тот думает, увидел лишь это страдальческое выражение лица — смесь злости, бессилия и детской обиды — и рассмеялся. Не смог сдержаться. Слишком уж это было… мило. Он протянул руку и ущипнул его за щеку.
— Ты как маленький, честное слово. Лекарства боишься? Горько ему? — голос его звучал подозрительно ласково.
Цюхань выпрямился, насколько позволяла больная спина, и сбросил его руку.
— Отстань. Не трогай мои щеки. Я тебе не ребенок.
На обычно невозмутимом, холодном, как арктический айсберг, лице сейчас отражалась целая гамма чувств: злость на себя, на него, на весь мир, бессильная ярость, сожаление о том, что вообще связался с этим человеком, и где-то глубоко-глубоко — тщательно скрываемое умиление. Цзян Чжаню это показалось невероятно трогательным. И забавным. Настроение у него, и без того неплохое, мгновенно поднялось до заоблачных высот.
Он обнял Цюханя, притянул к себе, поцеловал в лоб — нежно, собственнически — и, не спрашивая разрешения, потащил в спальню.
— Поздно уже. Пойду-ка я спать укладывать своего маленького.
В спальне дверь закрылась, отсекая внешний мир.
И Цзян Чжань переключился с уговоров пить противное лекарство на уговоры лечь в кровать. Уговоры, надо сказать, были совершенно другого рода.
http://bllate.org/book/16525/1508862
Готово:
