А-Нин потуже затянул узел на свёртке и вскарабкался на крупного коня. Пережитое в пути изменило его душу — он повзрослел, стал рассудительнее. Да и сам похудел: детская пухлость сбежала с лица, обнажив острый подбородок. Теперь он напоминал молодую иву, тронувшуюся весной в рост, — вытянутый и гибкий.
В предрассветной мгле отряд покинул город Цуйцю. У ворот беженцы, разбуженные конским ржанием, с трудом поднимали тяжёлые веки. Смутно, сквозь пелену тумана, они разглядели всадников, что словно на крыльях ветра умчались вдаль, скрывшись за поворотом горной тропы.
…
Поначалу по дороге ещё попадались беженцы, но через несколько дней их стало меньше. Наконец встретили измождённую семью — пятерых в лохмотьях. Охранник подъехал расспросить. Глава семьи, молодой ещё мужчина, сказал: «Слышали, будто в Цуйцю ворота не откроют, пойдёшь — только зря с голоду помрёшь в лесу. Вот все и потянулись в город Саньшуй, там, говорят, хлеб есть».
Не поесть — верная смерть, а восстать — шанс выжить есть. Когда человек в отчаянии, и единственная его мечта — «остаться в живых», ему не до мыслей о том, пролилась ли чужая кровь за тот хлеб, что в Саньшуе, и были ли среди перебитых им чиновников и солдат невинные.
Смутное время калечит не только порядки, но и души. Лю Сюаньань сказал А-Нину: «Сейчас здесь всего одна семья, толпы не соберётся. Дай им поесть».
А-Нин достал из свёртка несколько сухих лепёшек, завернул и протянул молодому человеку: «Цуйцю в ближайшее время не откроется, и у горожан лишнего зерна нет. Этой еды вам должно хватить до города Ваньхэ — там дела получше».
Тот остолбенел, словно во сне, а его жена утирала слёзы. А-Нин снова наказал: «Спрячьте еду, не ешьте при всех. И ни в коем случае не делитесь с другими беженцами из жалости — ни им не поможете, ни себя погубите».
Семья поклонилась в ноги и побрела дальше по горной дороге.
Лян Шу спросил Лю Сюаньаня: «Ты его научил?»
Лю Сюаньань покачал головой: «Не надо учить».
«Верно, — согласился Лян Шу. — В мирные-то времена в богатых семьях и глупых сынков растить можно. А в смуту, разок-другой столкнёшься с людской подлостью — и вся невинность как рукой снимет».
Лю Сюаньань сначала сказал: «Выходит, вся жизнь Вашего Высочества — чтобы в Великой Янь побольше дураков развелось?» Потом подумал и добавил: «Хотя и неплохо бы. Если не отъявленные злодеи, а так, мелкие шалопаи-бездельники, что только птиц гоняют да сверчков дразнят, — это ж и есть признак «процветания».
Ведь коли уж настало процветание, народу и впрямь положено бездельничать. Лян Шу, выслушав, и вправду подумал, что столичные молодые господа, что собак дразнят да кур крадут, стали от этих слов как будто милее. Разумеется, лупить их всё равно придётся — а потом снова отпускать, пусть служат живым украшением мирных времён.
В тот день в горах они встретили девочку — грязную, тощую, как обезьянка, только глаза большие да ясные. А-Нин умыл ей лицо, дал поесть. Сначала решил, что это ребёнка беженцы бросили, и ломал голову, куда её пристроить. Но тут из леса выбежала женщина, схватила девочку за руку и потащила прочь.
— Тётя, постойте, мы не злодеи! — закричал А-Нин. — У дочки нога вывихнута!
Охранник перехватил обеих. Женщина тряслась от страха. А-Нин долго уговаривал её ласково, пока та не пришла в себя. Заикаясь, женщина рассказала, что они из деревни Сяочжао. Несколько дней назад в деревню ворвались солдаты — требовали провиант для армии, многих убили. Оставшимся пришлось прятаться в глухих лесах.
Гао Линь скверно выругался. Дело ясное: либо беженцы под видом солдат грабят и убивают — и это провал Люй Сяна. Либо это и впрямь солдаты, что пользуются смутой, чтобы безнаказанно грабить и набивать карманы, — и это тоже провал Люй Сяна.
По словам женщины, те солдаты, обобрав деревню, не ушли, а остались в Сяочжао. Недавно самые отчаянные из молодых парней ходили посмотреть — они всё ещё там.
Лю Сюаньань сказал: «Если ехать дальше, спуститься с этого перевала — там и будет Сяочжао. Добраться можно до полуночи».
— Поехали, — Лян Шу развернул коня. — Посмотрим, что это за твари такие.
А-Нин украдкой взглянул на лицо князя и подумал… что жить тем разбойникам осталось, самое большее, до полуночи.
Перевязав девочке ногу, он поспешил вслед за остальными.
Лю Сюаньань и А-Нин уже неплохо держались в седле и не сдерживали отряд. Глубокой ночью они добрались до деревни Сяочжао. У въезда развевался наглый флаг с эмблемой армии Великой Янь. Несколько солдат похаживали взад-вперёд, охраняя яркий костёр, возле которого на столе стояли вино и мясо — согреваться, видимо. Один отодвинул стул, уселся, оторвал кусок мяса с костью, отгрыз пару раз — видно, не понравилось — и швырнул собаке.
Та дёрнулась на цепи, угли костра рассыпались, горящая головня покатилась по земле, осветив другой угол. Лю Сюаньань прищурился и разглядел: на другом конце цепи к столбу привязан человек. Лежит ничком, не шевелится, волосы всклокочены, а на теле тёмно-бурые пятна — будто засохшая кровь.
Почуяв запах мяса, тот с трудом поднял голову, посмотрел на собаку. Солдаты гоготали, нарочно кинули псу ещё кусок, а человека придавили ногой к земле, дёрнули за волосы, заставляя отбирать еду у пса.
— Жри! Ты ж голодный, жри! — издевались они, замахиваясь кнутом. Но только подняли руку — как хрустнуло, и солдат с воем повалился навзничь.
— Твари вы конченые, — процедил Гао Линь, окидывая взглядом эту шайку. — И не знал я, что в армии Великой Янь такое водится.
— Кто вы такие? — солдаты насторожились, схватились за мечи. Вид у незваных гостей был богатый, не простолюдины, потому они не кидались сразу, а только предупредили:
— Мы из отряда «Доблесть» под началом господина Цзяна, провиант для армии собираем. Не суйтесь не в своё дело.
— Господин Цзян… Цзян Тао или Цзян Чжунци?
— Н-нет… Цзян Вэй.
— Чинуша мелкий, имени которого князь и не слыхивал, а вы, нечисть, народ притеснять вздумали, — Гао Линь распалялся. Кивнул своим:
— Вызволяйте парня. А-Нин, видя, что тот изголодался, оторвал со стола кусок мяса, но юноша стиснул губы, отворачиваясь:
— Это… моя собака. Они её убили.
А-Нин замер, сердце сжалось. Он убрал мясо и побежал к повозке за другой едой.
Лю Сюаньань дал юноше попить, а Гао Линь тем временем уже раскидал солдат, очищая дорогу. Лян Шу вошёл в деревню. Шум и крики разбудили остальных — те высыпали, ещё сонные, и были тут же скручены охраной из резиденции князя Сяо. Всего тридцать шесть человек. При них нашлись бумаги, разрешения, аккуратная квадратная печать — выходило, и впрямь регулярная армия Великой Янь.
А оттого — ещё мерзей, чем беженцы-самозванцы. Те творили зло от безысходности, а эти, казённый хлеб жуя, казённый же народ обижали. Смерти бы им, подлецам.
В деревне нашли ещё пленников — в основном молодых женщин. Видно, мерзавцы ни одной мерзости упустить не хотели. Юноша оказался сыном старосты, по имени А-Юн. Он прикрывал бегство односельчан, остался задерживать бандитов — думал, сведёт счёты, но силы неравны оказались. И вот уже несколько дней его пытали.
Гао Линь пнул ногой корчащегося на земле солдата:
— Сколько таких отрядов, как ваш, разослали?
http://bllate.org/book/16268/1464328
Готово:
