Боль в животе скрутила Хэ Яна так внезапно и сильно, что он согнулся пополам прямо на диване, вцепившись в ткань побелевшими пальцами, и на мгновение ему показалось, что внутри что-то оборвалось — не физически, а там, глубоко, где уже теплилась та самая маленькая жизнь, о которой он пока не решался сказать вслух. В глазах потемнело, по спине пробежал холодный, липкий пот, и он просто схватил телефон и набрал единственный номер, который знал наизусть, номер, который за годы брака въелся в память острее собственного имени.
Трубку сняли почти сразу, и от этого неожиданного — такого быстрого — ответа у Хэ Яна на секунду перехватило дыхание.
— Тинфэн... — голос его сорвался, пришлось сглотнуть горький, удушливый комок, чтобы продолжить, — у меня живот болит. Сильно. Ты можешь приехать? Отвезти меня в больницу?
Он старался говорить ровно, спокойно, как говорят о чём-то будничном, но предательская дрожь пробивалась сквозь каждое слово, делая его похожим на маленького мальчика, который зовёт маму из тёмной комнаты.
На том конце провода повисла короткая пауза — всего одна секунда, но Хэ Яну она показалась вечностью, той самой вечностью, в которой умещаются все страхи последних месяцев.
— Жди, — бросил Лу Тинфэн и отключился, даже не спросив, что случилось, даже не дав надежды на то, что ему не всё равно.
Лу Тинфэн только что вышел из частного клуба, когда экран телефона засветился именем «Хэ Ян». Первая мысль была почти насмешливой, почти торжествующей: «Ну что, надумал? Согласился на развод?» — но голос в трубке звучал так, что усмешка сама собой сползла с лица, оставив после себя странное, непривычное беспокойство, которое он тут же окрестил раздражением, потому что признаваться в другом было слишком страшно.
Он гнал машину по вечерним улицам, и в голове лихорадочно сменяли друг друга две мысли. Первая: если Хэ Ян и правда заболел — чёрт с ним, довезёт до больницы, невелика потеря. Вторая, которую он гнал от себя, как назойливую муху: если это спектакль, попытка разжалобить его, привязать к себе цепями жалости — он пожалеет, что вообще родился на свет.
Каждый раз, возвращаясь в этот дом, он видел в окнах тёплый, жёлтый свет — свет, который ждал его, который горел для него, несмотря ни на что. Будь на месте того, кто его зажигал, кто-то другой — любимый, желанный, тот, ради которого хочется срываться с места посреди ночи, — он чувствовал бы себя самым счастливым человеком на земле. Но это был не тот человек. И свет этот был ему не нужен. Или он просто убеждал себя в этом так долго, что уже сам поверил?
Лу Тинфэн вошёл в гостиную и замер: картина, открывшаяся ему, была до того чужой, неправильной в этом доме, где всегда всё было под контролем, что он даже растерялся. Хэ Ян лежал на диване, скорчившись, обеими руками прижимая к животу подушку так, словно она была единственным, что удерживало его от падения в бездну. Лицо его было белым, как бумага, на лбу выступила испарина, а губы — бледные, почти синие — шевелились, беззвучно повторяя что-то, чего Лу Тинфэн не мог разобрать.
Он подошёл, молча потрогал лоб — холодный, влажный, липкий. Температуры нет. Заглянул в глаза — мутные, расфокусированные, но в них мелькнуло что-то похожее на удивление, когда Хэ Ян узнал его, и это удивление было таким искренним, таким детским, что у Лу Тинфэна на секунду защемило где-то под рёбрами.
Не говоря ни слова, он наклонился и легко подхватил его на руки — тот был почти невесомым, словно время и боль высушили его, оставив только оболочку, только тень того человека, который когда-то с улыбкой встречал его у порога.
Хэ Ян приоткрыл затуманенные глаза, увидел перед собой это лицо — красивое, холодное, такое родное и такое чужое одновременно, — и слабо улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Лу Тинфэна когда-то ёкало сердце:
— Всё уже прошло... Не надо в больницу. Опусти меня.
Лу Тинфэн помедлил секунду, чувствуя тепло этого почти невесомого тела, чувствуя, как бьётся его сердце — часто-часто, как у пойманной птицы, — потом осторожно опустил его обратно на диван. Выпрямился, скрестил руки на груди и уставился на Хэ Яна сверху вниз — тяжёлым, испытывающим взглядом, которым смотрят на провинившегося щенка.
— Что ж, должен признать, — голос его сочился ледяной насмешкой, под которой он прятал что-то другое, чему сам не хотел давать названия, — твой трюк неплох. А я-то, дурак, считал тебя наивным простачком. Оказывается, ошибался. Ты куда хитрее, чем кажешься.
Хэ Ян смотрел на него снизу вверх, и в глазах его медленно разгоралась горькая, обречённая усмешка — усмешка человека, которому уже нечего терять.
— Ты правда думаешь, что я всё это подстроил? — Он покачал головой, и усмешка стала шире, почти безумной. — А знаешь... да. Пусть так. Я специально. Я твой муж, я хочу, чтобы ты был дома. Разве это преступление?
Лу Тинфэн замер. Такого ответа он не ожидал. Хэ Ян всегда был мягким, уступчивым, он никогда не дерзил, не спорил, не поднимал головы. А сейчас смотрел прямо в глаза и словно смеялся над ним — над ним, над всей этой ситуацией, над их браком, который давно превратился в фарс.
— Да у тебя просто совести нет! — выдохнул он, и в голосе его впервые за долгое время проскользнуло что-то похожее на искреннее возмущение.
— Если ты сможешь передумать и вернуться ко мне, — Хэ Ян всё так же смотрел на него в упор, и в этом взгляде было что-то новое, отчаянное и дерзкое одновременно, то, чего Лу Тинфэн никогда в нём не видел, — то какая разница, что скажут о совести?
Он и сам не знал, откуда у него взялась эта смелость. Наверное, оттуда, где внутри него теперь билась ещё одна маленькая жизнь, о существовании которой Лу Тинфэн даже не догадывался. Ради неё можно было рискнуть всем — гордостью, достоинством, последними крохами самоуважения.
— Тинфэн, — голос его дрогнул, но он заставил себя продолжать, потому что останавливаться было нельзя, потому что это был его последний шанс, — дай мне шанс. Всего один месяц. Давай попробуем пожить вместе — по-настоящему. Если через месяц ты всё так же... не сможешь меня полюбить, я подпишу любые бумаги. Обещаю.
Это было последнее, что у него осталось. Последний козырь, последняя попытка удержать то, что и так уже рассыпалось в прах, последняя мольба человека, который отчаялся, но не перестал надеяться. Хэ Ян отбросил гордость, отбросил достоинство — он умолял, и в этом унижении было что-то почти прекрасное, что-то, от чего у нормального человека разорвалось бы сердце.
А ведь он был красив. Лу Тинфэн вдруг заметил это с какой-то новой, острой ясностью. В нём чувствовалась какая-то утончённая, почти бесполая красота: тонкая талия, длинные ноги, изящный изгиб шеи, который сейчас, в этом полумраке, казался особенно хрупким, особенно беззащитным. Даже сейчас, снизу, были видны его длинные ресницы, отбрасывающие тени на бледные щёки, аккуратный нос, мягкие губы, которые когда-то — казалось, в другой жизни — он целовал с такой страстью.
Лу Тинфэн открыл рот, чтобы ответить, чтобы сказать что-то — злое, колкое, уничтожающее, — но в этот момент резко зазвонил телефон. Он взглянул на экран — и лицо его неуловимо изменилось, став мягче, теплее, человечнее. Он отошёл в сторону, прижал трубку к уху и заговорил тихо, вкрадчиво, тем самым бархатным голосом, каким когда-то разговаривал с Хэ Яном в их первую ночь:
— Я дома, сегодня не смогу приехать... Ну же, не капризничай... Будь умницей. Я приеду завтра. Обещаю.
Хэ Ян слышал этот голос и чувствовал, как внутри него что-то умирает — медленно, неумолимо, как гаснет свеча на сквозняке. Когда-то так же Тинфэн успокаивал его, уговаривал, обещал вернуться, обещал любить вечно. Теперь эти нежные слова предназначались другой, и от этого осознания хотелось завыть в голос.
Ему стало противно. До тошноты, до дрожи, до физической боли под ложечкой.
Он молча встал, надел тапочки и, не оглядываясь, побрёл к лестнице, чувствуя спиной этот разговор, чувствуя, как каждое ласковое слово вонзается в него острым ножом. Сил не осталось совсем — ни физических, ни моральных. Хотелось только одного: закрыть глаза и провалиться в пустоту.
Живот больше не болел, но слабость во всём теле осталась — липкая, выматывающая, непонятно откуда взявшаяся, словно вместе с болью из него вышла последняя энергия.
Он вошёл в свою комнату, закрыл дверь, прислонился к ней спиной и несколько секунд просто стоял, глотая воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. Потом взял пижаму и поплёлся в ванную, где долго стоял под горячей водой, пытаясь смыть с себя этот день и этот голос.
Когда он вышел, Лу Тинфэн стоял на пороге, прислонившись плечом к косяку, и вид у него был такой, будто ничего не случилось.
— Один месяц? — спросил он коротко, глядя куда-то мимо, в стену, в пустоту, куда угодно, только не в глаза Хэ Яну.
— Угу, — Хэ Ян выдохнул, собираясь с духом, и в этом выдохе была вся его усталость, вся его надежда и весь его страх. — Один месяц. Но ты должен каждый день возвращаться домой. И никаких других женщин.
Лу Тинфэн криво усмехнулся — усмешкой человека, который знает, что обещания давать легко, а выполнять их совсем не обязательно, — но спорить не стал.
Они договорились.
Со следующего дня Лу Тинфэн начал свой «месячный срок проживания», и в доме поселилось странное, тягостное перемирие — как между двумя врагами, которые временно сложили оружие, но каждый ждёт, когда другой ударит первым.
Условие было чётким: жить в одном доме. О том, чтобы спать вместе, речи не шло — уже год они жили в разных комнатах, и стена между ними стала выше и толще любой крепостной.
Хэ Ян тогда сам съехал из спальни мужа в небольшую гостевую комнату на втором этаже. Просто однажды утром проснулся, посмотрел на холодную, пустую половину кровати, вдохнул запах одиночества, пропитавший подушку, и понял, что больше не может просыпаться в постели, где пахнет только пустотой.
А забеременел он той ночью, когда Лу Тинфэна привезли домой пьяным в стельку. Ассистент едва дотащил его до двери, и Хэ Яну пришлось самому раздевать его, укладывать в постель, укрывать одеялом. А потом случилось то, что случилось. Поцелуй, от которого Хэ Ян потерял голову, забыв обо всём на свете, — и всё остальное, то, о чём он не смел вспоминать без слёз.
Утром он проснулся один. Простыня рядом была холодной. Лу Тинфэн ушёл, даже не оглянувшись, даже не оставив записки.
С тех пор Хэ Ян научился не лезть. Не заходить без спроса, не ждать по ночам, не надеяться на чудо. Но сейчас у него был этот месяц — целый месяц надежды, и он собирался использовать его до последней секунды.
Вечером он взял своё одеяло, подушку и, набравшись смелости, решительно направился в спальню Лу Тинфэна, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть от страха.
Не успел он сделать и трёх шагов по коридору, как железная хватка стиснула его запястье, разворачивая обратно.
— Ты куда? — голос Лу Тинфэна звучал глухо, с плохо скрываемым раздражением, и в этом голосе не было ни капли той нежности, что он слышал недавно по телефону.
— Я... — Хэ Ян замер, чувствуя, как предательски краснеют уши, заливая жаром щёки. — Я просто... перепутал направление. Извини.
Он развернулся и, сгорая со стыда, потащил одеяло обратно в свою комнату, чувствуя спиной тяжёлый, насмешливый взгляд.
У себя он сел на кровать, положил ладонь на живот, где теперь билась та самая маленькая жизнь, и прошептал в тишину:
— Ничего, малыш. У нас ещё целый месяц впереди. Всё будет хорошо.
Он так наивно, так отчаянно верил, что за месяц всё ещё может измениться.
На следующий день он нагрузился пакетами с продуктами на рынке, поймал такси и поехал домой, предвкушая, как приготовит мужу его любимые блюда. В машине от нечего делать начал листать новости — и замер, потому что реальность ударила под дых, выбивая весь воздух из лёгких.
Лента пестрела заголовками, от которых у него потемнело в глазах:
«Роман молодого господина Лу и кинозвезды Чжао Либин раскрыт! Эксклюзивные фото!»
К статье прилагались фотографии: уютный ресторан с приглушённым светом, столик на двоих, свечи, бутылка дорогого вина, два бокала. Снимки были тёмными, нечёткими, сделанными скрытой камерой, но Хэ Ян узнал бы этого человека из тысячи, из миллиона, даже сквозь самую густую тьму. Чёрный костюм, разворот плеч, манера сидеть, чуть откинувшись на спинку стула, — всё это он видел сотни раз. Со спины. Когда тот уходил от него.
Он перевёл взгляд на дату публикации: 10 марта 2021 года.
Как раз день накануне того, как он пошёл в больницу и узнал о беременности. Тот самый день, когда он, ничего не подозревая, готовил ужин и ждал мужа домой.
Чжао Либин он знал. Двадцать семь лет, лауреат престижной премии «Золотая лилия», амплуа — чистая, невинная красавица, мечта всех мужчин страны. Несколько приличных ролей в крупных проектах, престижная награда, удачные контракты — в шоу-бизнесе она взлетела высоко и быстро, как ракета.
Семья Лу в Пекине — это не просто деньги, это власть, это связи, это доступ в те закрытые круги, куда простым смертным вход заказан навечно. Какая женщина не мечтала бы примазаться к такому клану, вцепиться в него мёртвой хваткой, пролезть в постель к наследнику?
И теперь, когда их роман всплыл наружу, карьера Чжао Либин получит реактивный ускоритель. Она взлетит к небесам на крыльях скандальной славы, а он... А Хэ Ян сидел в такси, сжимая в руках пакеты с продуктами, и смотрел на фотографию своего мужа с другой женщиной, чувствуя, как внутри что-то обрывается, ломается, рассыпается в прах.
И вдруг понял, отчётливо и ясно, как никогда: он больше не будет молчать.
Хэ Ян стоял у входа в высотное здание корпорации «Лу», сжимая в руках термос-сумку с горячим обедом, и сердце его колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть от страха и решимости одновременно.
Он никогда раньше не приходил сюда. Во-первых, он ничего не понимал в этих деловых разговорах — образование у него было так себе, школа и пара курсов, не более. А во-вторых, Лу Тинфэн ясно дал понять в самом начале их брака: на работе его не беспокоить. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.
Но сегодня он не выдержал. Сегодня Хэ Ян решил бороться.
Девушка на ресепшене была безупречна, как картинка из глянцевого журнала: идеальный макияж, приветливая улыбка, дорогой костюм, от которого пахло деньгами. Она поднялась ему навстречу, окинув его быстрым, оценивающим взглядом:
— Здравствуйте, к кому вы?
— Я к Лу Тинфэну.
— К господину Лу? Вы записаны?
Хэ Ян покачал головой, чувствуя, как под этим изучающим взглядом становится всё неуютнее.
Улыбка девушки стала чуть более официальной, чуть более холодной:
— Извините, но без записи я не могу вас пропустить.
— Я... — Хэ Ян запнулся, чувствуя, как краска заливает щёки, поднимаясь от шеи к самым корням волос. Никогда раньше он не произносил этих слов вслух, и сейчас они казались ему почти неприличными. — Я его... супруг. Можно я поднимусь?
Девушка замерла с открытым ртом, и на её идеальном лице впервые за день появилось что-то человеческое — искреннее, неподдельное изумление.
Она работала здесь давно, пять лет, и привыкла к разным посетительницам. Девушки приходили толпами, называя себя то подругами, то знакомыми, то дальними родственницами, лишь бы прорваться к завидному холостяку, к этому бриллианту в короне семьи Лу. Но чтобы кто-то осмелился назваться его женой — такого не было никогда.
Она никогда не слышала, что господин Лу женат. Ни разу.
— Простите, но... — голос её стал прохладным, почти ледяным, — без подтверждения я не могу...
Хэ Ян понял всё без слов. Он кивнул, отошёл от стойки и сел на диван в зоне ожидания, поставив термос рядом с собой. Дозвониться до Лу Тинфэна он не мог — телефон молчал, как партизан на допросе. Оставалось только ждать.
Время тянулось бесконечно, растягиваясь в липкую, тягучую массу, в которой тонули мысли и надежды.
Наконец лифт открылся, и из него вышел Лу Тинфэн — в идеально сидящем костюме, с холодным, надменным выражением лица, окружённый аурой власти и недоступности.
Хэ Ян вскочил, подхватил термос и бросился к нему, не замечая ни удивлённых взглядов секретарш, ни охранников:
— Тинфэн! — он схватил мужа под руку, заглядывая в лицо с отчаянной надеждой, с мольбой, с любовью, которую не мог убить даже этот чёртов месяц. — Ты проголодался? Я принёс твои любимые рёбрышки и омара. Специально для тебя приготовил. Садись, поешь, сейчас как раз обед...
Лу Тинфэн отдёрнул руку так резко, словно его коснулись чем-то грязным, заразным, недостойным. Схватил Хэ Яна за локоть и, не говоря ни слова, буквально поволок к выходу, сжимая пальцы до синяков.
На улице, убедившись, что рядом никого нет, он развернулся к нему. Лицо его было тёмным от злости — той самой холодной, опасной злости, от которой у нормальных людей поджилки трясутся.
— Ты зачем здесь? — прошипел он, и в голосе его клокотала ярость. — Кто тебя послал? Мать? Отец? Или сам придумал этот идиотский спектакль?
— Никто, — Хэ Ян смотрел на него и видел это лицо — красивое, злое, чужое, такое чужое, словно между ними никогда не было ничего. — Я сам. Мне дома скучно. У тебя желудок слабый, я волнуюсь. Приготовил то, что ты любишь. Принёс.
Он видел это раздражение, эту неприязнь, эту гадливость в каждой чёрточке лица Лу Тинфэна. Но он запретил себе замечать. Ради той маленькой жизни внутри он был готов терпеть всё — унижения, оскорбления, равнодушие.
Лу Тинфэн вырвал термос у него из рук, словно отбирая игрушку у нашкодившего ребёнка.
— Возвращайся домой. Немедленно.
Развернулся и зашагал обратно в холл, даже не взглянув на него напоследок.
Хэ Ян смотрел ему вслед, пока лифт не закрылся, унося с собой последнюю надежду.
А потом увидел чёрный термос. Он лежал в мусорной корзине у стойки охраны — аккуратно, сверху, на самом виду, словно кто-то специально положил его туда, чтобы Хэ Ян обязательно заметил.
Он достал телефон, набрал сообщение дрожащими пальцами:
«У тебя слабый желудок, не забывай вовремя есть. Я пошёл домой».
И вышел на улицу. В руках у него ничего не было, и от этой пустоты хотелось согнуться пополам и завыть в голос.
На верхнем этаже, в кабинете президента, было тихо.
Лу Тинфэн сидел над документами, когда экран телефона засветился.
Сообщение от Хэ Яна.
Он прочитал, хмыкнул и отложил телефон в сторону, стараясь не думать о том, как дрожали пальцы, когда он вырывал этот дурацкий термос, как странно сжалось сердце при виде этих глаз — затравленных, но не сломленных.
Но строчка почему-то не шла из головы, всплывала снова и снова, как назойливая муха, от которой невозможно отмахнуться:
«У тебя слабый желудок, не забывай вовремя есть».
Он поморщился и заставил себя вернуться к бумагам, прогоняя прочь это липкое, непривычное чувство, которое даже мысленно не решался назвать совестью.
http://bllate.org/book/16098/1503618
Готово:
