Раковина уже опустела — внутри остался лишь сухой, полый панцирь, так что выковыривать моллюска вручную больше не требовалось.
Оставалось лишь пробить небольшое отверстие в верхней части, и ракушечный свисток был бы готов.
Мо Сюнь внезапно замер. Погрузившись в раздумья, он с тихим любопытством поинтересовался:
— Старший, если твоё духовное сознание способно укрыться в этом мече, то можно ли поместить его в раковину?
Гу Суйчжи болезненно дёрнул бровью и ответил без колебаний:
— И не думай.
Мо Сюнь привычно сжал раковину в ладони, устремляя духовное восприятие в море сознания.
— Расслабься, — мягко произнёс он. — Не сжимайся так. Если будешь всё время натянут как струна, я не смогу к тебе прикоснуться.
Гу Суйчжи превосходил его мощью во сто крат: возникни у того хоть тень сопротивления, удержать его стало бы невыполнимой задачей.
— Ты ещё и смеёшься!
Капля талого снега несла в себе лишь звенящую стужу, однако Гу Суйчжи отпрянул так, словно коснулся раскалённого железа. Не зная, куда деваться, он лишь неловко потёр подушечки пальцев.
Отвернувшись, он прокашлялся, сгоняя сдавленность в горле:
— Поэтический вечер.
Мо Сюнь подался ближе и с ехидной ухмылкой зашептал:
— И надо же... Я и не ведал, что у нашего юного генерала водятся столь изысканные увлечения.
— Я здесь лишь ради счёта, — тихим, сдержанным тоном отозвался Гу Суйчжи, не смея на глазах у всех оттолкнуть юношу. — Будто сам ты пришёл по доброй воле.
— А вот сие мне не по нраву, — Мо Сюнь выдержал паузу, и в его голосе прорезались глумливые нотки: — Выходит, юный генерал тоже не прочь вкусить забав. Вот только какая ирония: место, где обитаю я, тебе не по душе, однако же путь твой раз за разом пересекается с моим.
Гу Суйчжи поперхнулся словами.
Мо Сюнь же искренне, с удовольствием рассмеялся. Когда он смеялся, родинка под его глазом вспыхивала яркой отметиной, но для Гу Суйчжи этот лик оставался лишь призрачным отражением луны в воде.
Где тут правда, а где притворство — разобрать не удавалось.
К счастью, Мо Сюнь не стал допекать его дальше. Он свернул витавшую между ними едва уловимую двусмысленность и непринуждённо повернулся к пирующим. Се Юнь, подгадав момент, спешно вмешался, дабы загладить возникшую неловкость, и с улыбкой представил новоприбывшего заинтригованному обществу.
В этой компании Мо Сюнь прежде знал лишь Се Юня да Сюй Ичжи. Окинув остальных беглым взором, он понял, что перед ним цвет столичной знати — праздные золотые мальчики Сюаньду. Впрочем, подле Се Юня восседала молодая девица. С виду чинная да кроткая, она прятала в уголках глаз едва заметную, искрящуюся лукавинку.
То была Мэй Чжихань — единственная дочь министра доходов, о браке с которой Се Юнь грезил день и ночь.
С другой стороны от неё расположился её старший брат, Мэй Юаньцзюй, прошедший весенние экзамены в первой тройке и ныне служивший в Академии Ханьлинь.
Не считая Мо Сюня, участники поэтического вечера давно знали друг друга. Несколько общих фраз, пара осушенных кубков — и хмель разогнал прохладу, сплотив компанию.
Беседа текла легко и непринуждённо. Молодые люди, упражнявшиеся в сложении стихов, поднимались с мест и ходили с тостами. На словах они предлагали выпить за всех присутствующих, однако по факту львиная доля почестей доставалась Гу Суйчжи.
Для местной знати он был заманчивым, желанным лакомым кусочком.
Гу Суйчжи прекрасно сознавал: за этими тостами крылись скрытые мотивы. Хмелел он быстро, да и к пирам приучен не был, но сейчас его терзало душевное смятение, вызванное Мо Сюнем, и глушить эту мысленную сумятицу требовалось хоть чем-то. Потому он не отказывался: принимал чашу за чашей, опрокидывая хмельной напиток в горло.
Мо Сюнь и не думал его удерживать, лишь изредка поглядывал на него с искренним любопытством.
Юноша прекрасно помнил, как этот суровый воин терялся в день их бракосочетания, когда принял его за другого. В ту ночь тьма густела над двором, лунный свет заливал плиты, и в нём брезжили крупицы некоего «искреннего чувства».
— Генерал Гу, — заплетающимся языком пролепетал один из гостей, уже успевший изрядно набраться. — Генерал Гу бесстрашен и могуч, воистину опора и щит нашей Великой Лян!
— Да вот... вот только жаль... Гляжу я на вас с супругом, а меж вами будто... будто и искры нет! Впрочем, дело понятное, ведь коли пути разнятся, то и ладу не... м-м-м!..
Договорить захмелевшему хаму не дали: сидевший рядом приятель мгновенно зажал ему рот и уволок назад. С искажённой виноватой улыбкой тот повернулся к Мо Сюню:
— Хэ Эр перебрал лишнего и мелет сущую чушь! Наследник, не принимайте близко к сердцу!
— Ну что вы, с чего бы? — Мо Сюнь изогнул губы в ядовитом подобии улыбки и прищурился на Гу Суйчжи, застывшего в немом замешательстве. — Я и впрямь ему не пара. Это я прыгнул выше головы.
Гу Суйчжи вздрогнул. Рука его наконец опустила чашу на стол.
За окном незаметно утих снегопад. Сквозь тучи пробились багрово-золотые лучи — закатное солнце склонялось к западным кручам.
Второй принц Чжао Сюци, забиравший младшего брата, так и не показался перед гостями. Он избегал публичности и, опасаясь за здоровье малого, забрал вымытого Чжао Хуэйина и отбыл без лишнего шума. Се Юнь полчаса назад отправился провожать Мэй Чжихань с её братом в столицу, а Ци Хун поехал с ними в качестве охранения.
Остальное общество вполне насладилось праздником и к вечеру со сдержанной неохотой принялось прощаться. Но едва один из господ вознамерился ступить в паланкин, как у подножия горной тропы показались две стремительно приближающиеся точки. То неслись во весь опор Се Юнь и Ци Хун. Оба коня были в пене, а всадники задыхались от бешеной скачки.
— Не проехать! — огласил Ци Хун с унылым видом, спешившись перед господином. — За Северным павильоном от тяжести снега рухнули вековые сосны! Завалило всю дорогу, комар не пролетит!
Единственный иной путь из этого поместья с горячими источниками в Сюаньду требовал объезда всей горы Юньсун, а это занимало добрых два дня пути.
— Я ведь только-только переправил Сяо Хань с братом за Северный павильон, — досадно пробурчал Се Юнь, — отъехал на пару шагов, как сзади ахнуло... Знать бы заранее, задержал бы их у нас!
Гу Суйчжи одарил его тяжёлым взглядом, и Се Юнь мгновенно прикусил язык.
Налетевший порыв морозного ветра заставил Мо Сюня поплотнее запахнуть тяжёлый плащ. Покрасневший кончик носа выдавал прохладу, однако взгляд, брошенный на Гу Суйчжи, лучился иронией:
— Слыхал, генералушка? Не уехать нам.
Лицо Гу Суйчжи омрачилось.
— Отчего ты так чуждаешься меня? — Мо Сюнь сделал пару шагов вперёд, придвинулся к самому уху Гу Суйчжи и прошептал: — Юнье, ты разбиваешь мне сердце.
Гу Суйчжи был хмелен, и ледяной ветер, вместо того чтобы выстудить хмель, раздул внутри него глухое раздражение. Однако присутствие посторонних сдерживало порыв. Он лишь процедил сквозь зубы:
— Следи за языком.
— И как же мне следить? — Мо Сюнь опустил взор. На его пушистых, густых ресницах играли отсветы заката, точно в них запутались золотые нити. — Коли ты молчишь, не велишь ли мне взять дело в свои руки? Что ж, ладно.
Сердце Гу Суйчжи ёкнуло, но Мо Сюнь уже всплеснул руками и громко обратился к растерянным гостям.
— Господа! — огласил Мо Сюнь. — Какая нелепая помеха! Дорогу завалило, оттого придётся нам заночевать здесь. Поместье не слишком просторно, так что прошу прощения: придётся вам немного потесниться.
Гости, успевшие изрядно принять на грудь, в тёплых покоях хмеля не замечали, а на свежем воздухе хмель ударил им в головы. Встретив такое предложение, они оживились, разбились на группы и отправились делить комнаты: кто пошёл бродить по склонам, кто — смывать хмель в горячих купальнях.
Во всём угодье имелось лишь пять покоев высшего разряда, к каждому из которых примыкала отдельная купель с целебным источником.
Семь приглашённых господ разместились в трёх комнатах. Оставалось ещё два покоя, а претендентов на них было четверо: Сюй Ичжи, Се Юнь, Мо Сюнь да сам Гу Суйчжи.
Зимой стрекот цикад утихает, и над двором воцарилась звонкая тишина.
Сюй Ичжи похлопал глазами, соображая, а затем со смехом подбежал к Се Юню:
— Брат Се! Мы давно не ночевали в одной комнате! Те хитрости для охоты на птиц, что ты мне показывал, я давно освоил. Нынче вечером расскажешь что-нибудь эдакое?
— Отчего же не рассказать! — Се Юнь обнял паренька за плечи, украдкой бросил короткий взгляд на Гу Суйчжи и тут же отрезвел лицом. Покашляв для важности, он громко добавил: — Пойдём прямо сейчас, как раз успеем перетереть обо всём!
И, обнявшись, оба юноши поспешили прочь.
Закатное солнце вытянуло тени двух оставшихся далеко по снегу, до самых сугробов у каменной ограды. Долгое время никто не ронял ни слова.
Тишина сделалась столь густой, что Мо Сюню стало не по себе. Спрятав руки в широкие рукава, он выдохнул облачко пара и словно бы невзначай спросил:
— А отчего Сюй Шэньчжи не пожаловал?
— Он не жалует подобные сборища, — Гу Суйчжи с хрустом помял сапогом наст и отступил на шаг. — А у Ичжи душа дитяти, он обожает кутерьму. Вот его и захватили.
— Так он и есть дитя, — невпопад отозвался Мо Сюнь. — В веселье да шуме всяко лучше.
Гу Суйчжи взглянул на него и услышал, как тот тихо закончил:
— Я в детстве тоже удержу не знал в забавах. Напроказничаю, а после отец с братом меня драли...
Он устремил взор к далёким пикам горы Юньсун. Кровавый край заката на глазах утопал в свинцовых тучах, увлекая за собой сухие корявые ветви старых сосен.
— Год к концу подходит, — проронил он.
В груди Гу Суйчжи что-то дрогнуло. Посмотрев туда же, он тихо молвил:
— Да. Новый год на пороге.
А за Новым годом придёт Праздник фонарей, пролетит первый месяц — и наступит весна.
На юге, в Линнани, весна всегда ранняя. Уже в феврале пробивается трава да вьются птицы. И пусть весенний ветер ещё покалывает морозцем, ласковое солнце неумолимо восходит в срок, щедро заливая светом уютный дворик резиденции хоу Фунань.
В тот год Мо Сюню едва стукнуло двенадцать. Старый портной с северной окраины города сам принёс лучшую ткань и сшил для старшего сына хоу Фунань добротный наряд.
Юй Хуну тогда было семнадцать. Он вытягивался так стремительно, что любая одежда мгновенно становилась ему мала. Статный, изящный юноша, полный задора и молодой силы, вошёл во двор и подошёл к младшему брату, который пока ещё едва доставал ему до плеча.
Мо Сюнь прислонился к резному столбу беседки. Во рту он лениво гонял стебелёк сочной травины, прижмурившись от яркого солнца и снизу вверх разглядывая брата — точь-в-точь разнеженный старый кот, развалившийся неподалёку.
Юй Хун с открытой улыбкой щелкнул его по лбу:
— Паршивец, ну как тебе кафтан?
Мо Сюнь выплюнул измятую травинку и с показным равнодушием бросил:
— Одежда-то хороша. Да вот сидит на тебе как на кочерге.
Юй Хун закатал рукава, делая вид, что сейчас задаст ему трепку:
— Смотрю, у тебя опять шкура зачесалась?
— Советую вести себя солиднее, — Мо Сюнь юркнул за столб, без зазрения совести тревожа чуткий сон старого кота. — Не маленький уже, чтобы с кулаками бросаться. Что за манеры?
— А я по людям и сужу! — Юй Хун сгреб его за воротник и принялся щекотать подмышками, смеясь: — А с тобой, Мо Сюнь, только так и надо!
***
— Новый год на пороге, война утихла, — Мо Сюнь оторвал взор от туманных горных кручей. Он умело спрятал нахлынувшую нежность и тихим, ровным тоном спросил: — Каковы твои замыслы после праздников?
— А куда мне податься? — Гу Суйчжи повернулся и взглянул на него. — Здешним краям я без надобности, а в Цинчжоу дороги нет.
Он походил на одинокого волка, оторванного от родной стаи: лютый ветер Цинчжоу не проникает в глубокие особняки Сюаньду. Он оказался заперт под холодной луной Сюаньду, и жизнь его была унылее, чем у дворового пса.
— Юнье, — внезапно проговорил Мо Сюнь, и в его голосе прорезались ласковые, почти интимные нотки. — Нам предстоит пробыть вместе ещё долго. Надо бы научиться ладить.
Речь его звучала столь мягко и обольстительно, словно её растопило багрово-золотое закатное солнце, и теперь она неспешно переливалась в уши Гу Суйчжи.
Гу Суйчжи окинул юношу приставным взглядом. На изящной шее Мо Сюня играли отсветы заката, похожие на сусальное золото. В памяти воина невольно всплыл образ из детства: отец, Гу Чжэньцю, когда-то возил его на гору Байдин, поклониться статуе Гуаньинь.
Та изваянная богиня тоже была покрыта позолотой и вечно взирала на бренный мир с кроткой милосердной улыбкой.
... Вот только у сидящего перед ним человека из прекрасного оставалась лишь оболочка. Стоило сорвать эту маску невинности, как наружу вылезало гнилое, разнузданное паскудство. Гу Суйчжи сталкивался с этим не раз, однако мгновением ранее чуть было снова не поддался обману.
Опустив взор, Гу Суйчжи лишь сухо бросил:
— Ладно.
— Вижу, разговор тебе совсем не по душе, — Мо Сюнь нынче отличался редким терпением. Пусть даже эта мягкость предназначалась вовсе не генералу, юноша лишь беспечно улыбнулся: — Что ж, воля твоя. На дворе мороз, да и пока скакал сюда, надышался студеным ветром. Пойду к себе.
Оставив Гу Суйчжи в одиночестве, он удалился.
В покоях жарким пламенем пылали несколько жаровень с углём. За резной ширмой поднимался лёгкий парок от небольшого бассейна с горячей водой. Мо Сюнь опустил веки и, немного помедлив, скинул одежду, оставив на вешалке даже нижние шелка.
Ему не следовало бередить старые раны, да только закат над горой Юньсун слишком ослеплял — вот и затянул в пучину прошлых невзгод.
Купель оказалась горячей. Опускаясь в воду, Мо Сюнь невольно вздрогнул. Стискивавший грудь холод отступил, а молочно-белая кожа быстро налилась румянцем.
Но это тепло ни капли не походило на Сюаньду.
Склонившись к самому краю бассейна, Мо Сюнь смежил веки. С его пальцев капала вода, ладонь бессильно лежала на раскаленных от пара окатышах.
Это жарокое марево перед закрытыми глазами обратилось в крошечный луч света, пробивающийся сквозь непроглядный мрак. Свет и тени сплелись в безумном танце, мгновенно перенеся его на тринадцать лет назад.
В то утро рассвет ещё не занялся. Лишь пару робких лучей пробило горизонт, а вокруг всё ещё царила непроглядная темень. На горной тропе у горы Ваньсян, что под Линчэном, Юй Хун изо всех сил взмахнул плетью, опуская её на крутые бока коня...
Испуганный конь рванулся во весь опор, на какое-то мгновение оторвавшись от погони. Мо Сюнь, которого брат прижимал к своей груди, ощущал, как дико колотится собственное сердце. Ледяной горный ветер свистел в ушах, точно острые ножи, до боли раня лицо.
С трудом преодолевая сопротивление ветра, мальчик заговорил. В его еще ломком, детском голосе явственно слышались слёзы:
— Брат... куда мы скачем?
Прошлой ночью он очнулся от страшного сна. Ночь в резиденции хоу Фунань, обычно столь тихая и безмятежная, полнилась звоном стали, криками и исполненными отчаяния воплями. По брусчатке двора густыми струями текла кровь, а живых вокруг становилось всё меньше.
Летняя ночь на юге казалась лютой зимой. Мо Сюня бил озноб, зубы выбивали дробь. Он метался среди озверевших стражников, пытался разыскать отца, старшего брата, младшего Юй Ляня... Кругом лежали трупы. Это не отец... и это тоже не он...
Родных найти не удалось — его вдруг сгребли в охапку, подхватили на плечо и понесли.
Лишь когда его бросили на конскую спину, Мо Сюнь разглядел Юй Хуна. Брат вывел коня через задние ворота и пустился вскачь, но враги быстро опомнились и устремились в погоню, точно призрачные демоны.
Мо Сюнь спросил про отца — Юй Хун промолчал. Спросил про малого Юй Ляня — тот снова не обронил ни слова. И сейчас мальчик так и не дождался ответа. С трудом подняв голову, он взглянул на брата.
... И увидал его налитые кровью глаза.
Юй Хун молча плакал. Слёзы не успевали скатываться по щекам — их мгновенно иссушал встречный ветер, оставляя лишь белые соленые дорожки. То была скорбь, которую не выразить словами.
Мо Сюнь никогда прежде не видел брата в таком состоянии и совсем растерялся:
— Брат... Брат, не плачь! Мы им отомстим!
— А Чжо, тебе уже двенадцать, — вдруг произнёс Юй Хун. Его голос звучал удивительно ровно и твёрдо; он даже выдавил из себя подобие улыбки. — Ты теперь совсем большой. Сможешь выстоять один, а?
Мо Сюнь закивал без промедления:
— Смогу! Я всё смогу!
Слова вырвались сами собой, но в груди мальчишки поднялась волна дикого, липкого страха.
— Вот и ладно, — дыхание Юй Хуна было рваным, ледяной ветер заставлял его заходиться в кашле. — А Чжо, на, держи поводья. Брат хочет немного перевести дух.
— Брат! — Мо Сюнь закрутил головой. Беды сыпались одна за другой, окончательно оглушив его. Он в ужасе смотрел на протянутые поводья: — Брат, что с тобой?! Что с тобой происходит, а?!
Лошадь бежала всё медленнее — сказывалась усталость. Позади всё отчётливее слышались крики преследователей.
И в эту молниеносную секунду до мальчика дошло...
Конь нес двоих. После долгой ночной скачки животное выбилось из сил.
Оно долго не протянет.
— А Чжо, живи. Живи во что бы то ни стало, — видя, что тот не берет поводья, Юй Хун сам туго обмотал ими запястье Мо Сюня. — И запомни мои слова: лучше пасть под клинком, чем стать псом Южных земель. Коли попадешь в плен — помни, что ты из рода Юй. До самой смерти не смей склонять головы!
— Нет! Нет! Брат, пусти меня, что ты задумал?! — Мо Сюнь забился, пытаясь высвободить руки, но у него ничего не получалось. — Пусть они схватят меня! Я обуза, я лишь тяну тебя на дно!
— Это я должен умереть!
Глаза его налились кровью, из горла вырвался отчаянный, надрывный хрип:
— Братец... Не бросай меня...
Он впервые в жизни назвал Юй Хуна братцем.
— Наш А Чжо наконец-то научился звать меня братцем, — Юй Хун ласково взлохматил его спутанные волосы и тихо, с грустной улыбкой прошептал: — «Осенний ветер повеет, вяленое мясо созреет...» А Чжо, брату так захотелось лакомств...
— Всё у нас будет! Вкусности, всё, что захочешь — я всё с тобой разделю! Дождёмся осени, осень ведь совсем близко! — Грудь Мо Сюня вздымалась, слова рвались на части и уносились ветром назад. Слёзы текли по щекам, и вытереть их было нечем — они высыхали прямо на лице. — Не думай обо мне...
— Братец, уходи!
Юй Хун больше ничего не ответил. Лишь посмотрел на него долгим, пристальным взглядом. Внезапно он прижал Мо Сюня к конской гриве, заставляя распластаться на седле, изо всей силы огрел коня плетью и... прыгнул вниз.
А вдоль той горной тропы тянулись лишь бессмысленные, бездонные пропасти!
***
— Всплеск!
Мо Сюнь с оглушительным шумом вынырнул из воды. Он и сам не заметил, как соскользнул на дно. В купели клубился густой пар, все мышцы юноши были натянуты как струны. Он успел глотнуть воды и едва не захлебнулся.
Мо Сюнь тряхнул тяжелой головой. Подавив тошноту, он выбрался на поверхность. От палящего жара всё его тело вспыхнуло алостью, однако взгляд оставался холодным, точно подлёдная высь.
Он ни на мгновение не забывал о мести.
Прислонившись спиной к бортику, Мо Сюнь долго сидел в оцепенении, пока наконец с глубоким, тяжелым вздохом не вернулся к реальности.
Проклятое место. Тело согрелось, зато из глубины памяти всплыли самые жуткие призраки прошлого. Впредь надо держаться отсюда подальше.
Мо Сюнь взглянул сквозь резную решётку окна. За стеклом царила непроглядная ночь, лишь ветер уныло завывал в кронах. В голове юноши неспешно текли мысли: «Время-то позднее. Гу Суйчжи, чай, уже протрезвел... Отчего же не возвращается?»
У дверей раздался тихий шорох.
Холод в глазах Мо Сюня в мгновение ока рассеялся, уступая место привычной, ласковой нежности.
Он давно привык менять личины щелчком пальцев.
Скрепя сердце, Гу Суйчжи толкнул дверь и замер на пороге. Выбрал же он время...
Мо Сюнь всплыл из горячих глубин бассейна. Вода сделала его молочно-белую кожу гладкой и распаренной. Заметив вернувшегося Гу Суйчжи, юноша даже не подумал укрыться — поднялся из воды и небрежно накинул на плечи халат. Выглядывавшее из-под распахнутых полов тело пьянило соблазнительной небрежностью, будто полускрытый туманом пышный цвет.
Мо Сюнь лениво улыбнулся. В мутноватом свете стеклянных фонарей раскосые уголки его глаз изгибались изящными крючками, тая лукавую завлекательность, а тёмная родинка под веком манила к себе взгляд с такой силой, что Гу Суйчжи с трудом заставил себя отвернуться.
Мо Сюнь, впрочем, ничуть не смутился. Он отер со лба испарину, выступившую от горячего пара, и насмешливо протянул:
— А я-то думал, наш молодой генерал отличается незыблемой верностью.
Слово «верность» из его уст звучало по меньшей мере нелепо, однако Гу Суйчжи всё равно принял намёк на свой счёт, ощутив вспышку смущённого гнева. Стиснув зубы, он отрезал:
— Как изволил заметить молодой господин, это лишь игра на публику.
— Вот как? — В глазах Мо Сюня заплясали бесики. Он лукаво изогнул бровь; крошечная мушка под веком казалась упавшей на белый мрамор чёрной звездой. — Не знал, что молодой генерал так послушен моему слову. Раз ты столь покорно исполняешь мои указания, отчего же в первую брачную ночь не поступил так, как я просил? Взял бы да представил меня им...
Гу Суйчжи вскинул голову.
Глаза его потемнели от сдерживаемой ярости. Процедив сквозь зубы, он выдохнул:
— Мо Сюнь, не переходи черту.
— Разве я перехожу? — Мо Сюнь без страха встретил его взор. Встретились лёд и пламень, спесь и праведный гнев, и на мгновение в комнате воцарилась звонкая тишина.
Мо Сюнь усмехнулся:
— Мне вот ужасно любопытно: когда это молодой генерал успел так воспылать страстью к моему младшему брату?
— Какое тебе до этого дело? — Насупившись, Гу Суйчжи обошёл его и направился к ложу, но Мо Сюнь внезапно перехватил его тонкое запястье.
Уроженец тёплого Линнаня, Мо Сюнь плохо переносил зимний лютый холод Сюаньду — Гу Суйчжи убедился в этом ещё в их первую ночь. Но сейчас юноша только что выбрался из купели, и пальцы его ещё хранили глубокое жаркое тепло.
Гу Суйчжи показалось, будто к его коже прикоснулся кусочек нагретого нефрита.
За окном уныло затягивал свою песню какой-то ночной птах. В этой заснеженной, тихой ночи любой звук казался невероятно громким.
— Нынче ночью я — твой законный супруг, — прошептал Мо Сюнь, смакуя каждое слово с почти чувственной нежностью.
Он склонил голову набок:
— Неужто сложно просто поговорить со мной?
— Юнье, до чего же ты бессердечен, — с его мокрых иссиня-чёрных волос, рассыпавшихся по плечам, капала вода. Одной рукой удерживая запястье генерала, Мо Сюнь потянулся за полотенцем, висевшим на ширме, но Гу Суйчжи перехватил его ладонь.
Тяжёлым, пристальным взглядом посмотрев ему в глаза, Гу Суйчжи проговорил:
— Ты сам проговорился в ту ночь: мы лишь две побитые собаки, посаженные на одну цепь здесь, в Сюаньду. Нас просто заперли в одной клетке. С какой стати мне считать тебя супругом?
— Так вот отчего ты на меня сердишься, — Мо Сюнь подался вперёд, и волна тёплого пара, исходившая от его тела, заставила Гу Суйчжи отшагнуть. Заметив его смущение, юноша ухмыльнулся: — Юнье, ночь длинна, зачем же тратить её на обиды?
Воспользовавшись тем, что генерал отступил, Мо Сюнь легко дотянулся до полотенца и с наигранным добродушием предложил:
— Положим так: спрашивай обо всём, что тебя гложет, и я отвечу честно, ничего не скрывая.
Гу Суйчжи не поверил ни единому слову.
Он слишком хорошо знал умение этого лгуна сочинять на ходу. И сейчас, вместо того чтобы поверить в неожиданную откровенность Мо Сюня, скорее следовало ожидать новой злой насмешки.
Разговаривать с ним было невыносимо тяжело.
Подавив досаду, Гу Суйчжи выпустил его запястье и, уставившись в пол, буркнул:
— Поздний час. Вытрись и ложись спать.
Мо Сюнь цокнул языком:
— До чего странный человек! Когда я молчу, ты выпытываешь, а когда готов открыться — отворачиваешься.
Он подмигнул собеседнику:
— Юнье, ты капризнее самого Юй Ляня. Выходит, вы и впрямь идеальная парочка.
Это стало последней каплей. Не выдержав, Гу Суйчжи выхватил из его рук полотенце и с размаху накинул юноше на голову:
— Вытирайся давай!
Из-под ткани донёсся приглушённый смех Мо Сюня. Гу Суйчжи, больше не в силах выносить это, решительно шагнул к постели.
— И куда ты бежишь? — вытирая волосы, Мо Сюнь неспешно последовал за ним. — Комнатушка-то одна, где тут укрыться?
Гу Суйчжи обернулся. Полотенце съехало набок, точнёхонько прикрыв мушку под правым веком юноши.
За стенами дома раскинулся объятый тишиной заснеженный мир, а здесь, в тепле, клубился пар горячего источника. Хмель от дневного вина наконец ударил в голову, и перед глазами Гу Суйчжи точно выросла полупрозрачная ширма. Силуэт стоящего напротив человека размылся — а ведь именно эта дымка, скрывающая нагую красоту, манит сильнее всего.
Свечной огарок едва теплился, роняя в полумрак тонкую струйку дыма, теряющуюся под потолком.
В такую ночь само небо велело забыть о тревогах и предаться любовным утехам.
***
Брак между молодым генералом из резиденции хоу Чжэньбэй и вторым сыном хоу Фунань стал для Великой Лян событием, невиданным уже по меньшей мере полвека.
В день свадьбы снегопад в Сюаньду наконец прекратился. Выдалось редкое по своей погожести зимнее утро: яркое, хоть и негреющее солнце озарило пышный свадебный кортеж. На улицы высыпали толпы горожан. Лавки, трактиры, балконы — всё было забито людьми в тёплых шубах, вытягивающими шеи, дабы хоть краем глаза взглянуть на торжество. Отовсюду неслась праздничная музыка, и шум стоял невообразимый.
В самом центре процессии на гнедом жеребце восседал юный генерал. Сотни взглядов устремились на него. Алый подвенечный наряд, перехваченный широким поясом, отлично подчёркивал его статную фигуру — широкие плечи и узкую талию. Его выправка и мужественный лик восхищали, да вот только на красивом лице жениха не проскальзывало и тени улыбки.
Предприимчивые сказители тут же развлекали толпу, взахлёб разглашая последние сплетни. Поговаривали, дескать, у старого хоу Фунань было трое сыновей. Старший, учёный и способный юноша, калекой сошёл с ума; второй, Мо Сюнь — распутник и жестокий мерзавец, натворивший немало бед в Нинчжоу; а младший, унаследовавший титул, славился благородством, да был настолько хилым и болезненным, что почти не покидал своих покоев.
И надо же было такому случиться, что молодому генералу Гу достался именно это исчадие ада — второй сын, которого презирал весь город!
Толпа одаривала Гу Суйчжи сочувственными взглядами: как не пожалеть такого доблестного витязя, вынужденного взять в мужья подобное ничтожество?
Гу Суйчжи с безучастным видом следовал во главе свадебного поезда, пока тот не остановился у ворот резиденции хоу Фунань. Каменные львы у входа были украшены пышными алыми гирляндами из лент, придавая старой усадьбе праздничный вид.
Молча соскочив с коня, он швырнул кошелёк с медяками подобострастно кланяющимся слугам и, спасаясь от любопытных взоров, ступил под сень обветшалой усадьбы. Пройдя через переполненный челядью передний двор, генерал направился в дом — встречать своего суженого.
У Мо Сюня не было родных, способных проводить его. Юй Хун был прикован к постели, а Юй Лянь, нынешний хоу Фунань, не имел права покидать свои владения и въезжать в столицу без высочайшего повеления.
Гу Суйчжи знал, что Мо Сюнь и Юй Лянь — братья-близнецы. Но он искренне не понимал, как родные братья могут быть настолько непохожими. Насколько он восхищался Юй Лянем, настолько же презирал Мо Сюня.
Однако судьба сыграла с ним злую шутку, обвенчав с родным братом того, кого он любил.
Одно лишь воспоминание о лице, как две капли воды похожем на облик Юй Ляня, приводило генерала в смятение. О какой уж тут радости могла идти речь?
***
Мо Сюня подняли ни свет ни заря. Мицзю долго возился вокруг него, наряжая и укладывая волосы, пока наконец юноше не набросили на голову алое покрывало и не усадили в главной зале. Воспользовавшись передышкой, Мо Сюнь задремал, но вскоре его разбудили приближающиеся шаги. Подумав, что явился жених, он вознамерился приподнять край покрывала и глянуть в щелочку, да только до ушей его донеслись тихие сплетни.
— Слыхал? Второй сын рода Юй в Нинчжоу столько зла натворил, а теперь вот выходит за нашего генерала!
— И не говори! Да только императорский указ не оспоришь. Не иначе как греется в лучах славы своего младшего братца... Жаль молодого Гу, ох как жаль...
Слушать эту ахинею дальше у Мо Сюня не было никакого желания. Усмехнувшись и не обращая внимания на испуганные жесты Мицзю, он тихо приоткрыл дверь. Впрочем, болтавшие слуги настолько увлеклись, что даже не заметили движения.
Проходившая мимо челядь заметила господина, но тяжёлый, ледяной взгляд Мо Сюня мгновенно заставил всех прикусить языки и поскорее сбежать.
Бесшумно подкравшись сзади, Мо Сюнь по-хозяйски закинул руки им на плечи и с наигранным любопытством спросил:
— А ну-ка, продолжайте! Дайте и мне послушать.
Слуги, ощутив на плечах хватку крепких рук, перепугались и взвились было от гнева, но, скользнув взглядом по широким алым рукавам поддёвки, обомлели.
А Мо Сюнь с кроткой улыбкой повторил:
— Ну же, милые, продолжите свой рассказ?
Из его хватки тут же донеслись вопли и мольбы о пощаде. Слуги, стеная и задыхаясь от ужаса, повалились ему в ноги. Мо Сюнь недоумённо изогнул бровь:
— Надо же, какая странность... Ещё минуту назад вы так горячо заступались за молодого генерала Гу. А теперь, когда я стою прямо перед вами, отчего же молчите? Говорите, не стесняйтесь — я с радостью передам ему ваши слова.
Но те не смели вымолвить ни слова, лишь отчаянно били лоб о землю, да так, что хрустели хрящи. Мо Сюню это быстро наскучило. Ленивым движением носка туфли он приподнял подбородок одного из них. Увидев залитое слюнями и соплями лицо, он поморщился и с силой ударил слугу сапогом в грудь:
— Прочь.
Бедолага кубарем отлетел на несколько шагов, вызвав испуганный писк прислуги, замершей неподалёку. Мо Сюнь уже занёс ногу над вторым, когда со стороны донёсся исполненный праведного гнева окрик:
— Прекрати!
Насупившись, юноша повернулся на голос и столкнулся взглядом с юным генералом. На красивом лице того застыло нескрываемое отвращение.
Заметив, как распалился свежеиспечённый супруг, Мо Сюнь, напротив, мгновенно остыл. Действует наобум, открыто демонстрирует неприязнь при первой же встрече... Пожалуй, слухи о его «прямодушии» были не так уж далеки от правды.
Гу Суйчжи стремительно приблизился. Человек перед ним выглядел точь-в-точь как тот, чей образ он хранил в сердце, но разительно отличался от него всем своим существом.
— Что ты вытворяешь?! — сурово потребовал ответа генерал.
Мо Сюнь хлопнул ресницами:
— Эти двое поливали меня грязью прямо в глаза. Я даже ответить им не могу?
Гу Суйчжи попёрхнулся от такой наглости. Чтобы не смотреть на лицо, что так долго лишало его сна, он отвёл взор. Высокий конский хвост его причёски скользнул по плечу. Лишь спустя долгую паузу он выдавил из себя с явной неохотой:
—... И что же они говорили?
Мо Сюнь с искренним удовольствием наблюдал за его смущением. Замешательство молодого генерала окончательно вернуло юноше доброе расположение духа. Окинув взглядом высокую, статную фигуру Гу Суйчжи и его породистое лицо, Мо Сюнь остался вполне доволен: внешность хороша, да и помешать его замыслам этот юнец вряд ли сумеет.
Прежде чем Гу Суйчжи окончательно закипел от злости, Мо Сюнь подался ближе и соизволил сжалиться:
— Да так, плели, будто я совершил несметное количество злодеяний, что весь народ меня ненавидит, что я хуже скотины — только и делаю, что предаюсь праздности да тешусь развратом, прикрываясь именем младшего брата. И что я, дескать, совершенно недостоин нашей молодой грозы северных рубежей.
Затем, сделав небольшую паузу, юноша самокритично добавил:
— Хотя, если разобраться, не так уж они и ошибались.
С этими словами он впился взглядом в собеседника, наслаждаясь ошеломлением, вспыхнувшим в глазах Гу Суйчжи. Смеясь, Мо Сюнь сдёрнул красное покрывало обратно на лицо:
— Что ж, идём. И впрямь заставил тебя помучиться, генеральчик. Ты уж прости.
Он с чистой совестью пошёл вперёд, слушая, как за спиной глухо сопит обиженный Гу Суйчжи, и мысленно прокручивал произошедшее. Разумеется, он не планировал предстать перед супругом во всём блеске своей жестокости в первую же минуту знакомства. Однако смущённый и досадующий вид генерала хоть и забавлял, но оставлял странный осадок.
Мо Сюнь ещё раз всё взвесил. Это точно была их первая встреча, и он пока мало что знал о своём наречённом. Покрутив эту мысль так и этак, юноша лишь пробурчал про себя: «Странный какой-то... Чего этот Гу так легко выходит из себя?»
***
Пышный свадебный кортеж миновал центральные улицы Сюаньду, проехал мимо утопавшего в роскоши храма Глубокой ивы и шумящей, пестрящей вывесками улицы Юнлэ. Колёса и копыта утрамбовали чистый снег в грязную тёмную корку, пока процессия наконец не замерла перед величественными воротами резиденции хоу Чжэньбэй.
Мо Сюнь со скукой сидел в праздничном паланкине. За дверцами оглушительно гремели свадебные петарды, однако никто не спешил поднять занавесь. Терпение юноши быстро иссякло. Приподняв уголок алого покрывала, он глянул в щель и увидел, как Гу Суйчжи под сотнями любопытных взоров сошёл с коня. Сжав тонкие губы, генерал замер в нерешительности, явно не горя желанием подходить к паланкину.
Мо Сюнь мысленно сокрушился: «Лицом-то этот Гу хорош, а вот с соображалкой беда. Хоть бы для вида притворился!»
Не желая больше смотреть на его мучения, Мо Сюнь изящными пальцами отодвинул полог и решительно сжал ладонь генерала.
Гу Суйчжи вздрогнул, но под прицелом множества глаз ему ничего не оставалось, кроме как позволить супругу опираться на свою руку.
Плотная ткань мешала Мо Сюню видеть дорогу, да и чувствовалось, что Гу Суйчжи мечтает как можно скорее вызволить свою ладонь. Поразмыслив секунду, Мо Сюнь ловким движением перехватил руку генерала и прямо на глазах у ахнувшей толпы заставил его сорвать алое покрывало со своего лица, нарушив все свадебные обряды.
Юный генерал ошарашенно вытаращился на него. Мо Сюнь же, ничуть не смутившись, разомкнул пальцы и с сияющей улыбкой повернулся к собравшимся:
— Сегодня у нас с молодым генералом великий день! Спасибо всем, кто пришёл разделить с нами эту радость!
Нефритовый венец в его волосах поблёскивал на солнце. Он держался с таким ослепительным, дерзким и победоносным видом, будто это он, а не его вводили в этот дом на правах младшего супруга. Гу Суйчжи задохнулся от возмущения, но Мо Сюнь уже широким шагом направился к главному залу, и генералу ничего не оставалось, кроме как, сжав зубы, устремиться следом.
Дальнейшая церемония шла своим чередом: поклоны Небу и Земле, предкам, друг другу. Когда черед дошёл до взаимного поклона новобрачных, Гу Суйчжи, переживавший глубочайший урон своему достоинству, лишь символически наклонил голову. Мо Сюнь же, напротив, отвесил ему честный, глубокий поклон.
После этого юноша с улыбкой приветствовал гостей:
— Угощайтесь, дорогие гости, пейте и ешьте вволю!
Затем хаотично махнул рукой Гу Суйчжи:
— Генерал, провожать не надо.
Бросив эту фразу, он окликнул слугу и вместе с Мицзю направился в отведённые им покои.
Брачные покои были пышно убраны алыми шелками, а в жаровнях уютно пощёлкивал древесный уголь. Здесь было неизмеримо теплее, чем на лютом морозе снаружи. Мо Сюнь, выросший в тёплом Линнане, отродясь не видел столь снежных зим. А поскольку день выдался редким по красоте и солнечности, детское любопытство взяло верх над зябкостью и ленью.
Рассудив, что Гу Суйчжи, насильно обвенчанный с нежеланным человеком, наверняка напьётся до беспамятства и явится за полночь, Мо Сюнь сбросил тяжёлое алое платье. Он вознамерился прогуляться по поместью и выведать пару-тройку полезных слухов, однако путь ему преградил Мицзю.
— Господин, лазутчики уже передали нам подробную карту резиденции хоу Чжэньбэй, — сообщил слуга.
Мо Сюнь лишь кивнул, не замедляя шага к двери.
Мицзю попробовал зайти с другой стороны:
— Господин мой, поглядите, какая стужа на дворе! А если вы застудитесь?
Мо Сюнь с просветлённым видом хлопнул себя по лбу:
— И то правда! Выход прост: снимай кафтан и отдай мне.
Распахнув дверь, он сделал полшага за порог и едва не сбил с ног стоящего прямо перед ним человека.
Это был Гу Суйчжи.
Юный генерал опешил, разглядывая Мо Сюня, успевшего избавиться от парадных одежд. Тоска и смятенье сами привели его сюда: по обычаям Великой Лян жениху следовало лично проводить супруга в брачный покой. И надо же было случиться, что он застал Мо Сюня на самом месте преступления!
Мо Сюнь виновато улыбнулся:
— А... молодой генерал? Ты чего здесь?
Гу Суйчжи запнулся. Он абсолютно не понимал, как вести себя с человеком, носящим это лицо. Отведя взгляд к декоративной горке камней у пруда в восточном углу двора, он тихо пробурчал:
— Пришёл проведать.
— Чего-чего?
Алая лента, развевавшаяся в волосах генерала, при повороте головы едва задела плечо Мо Сюня, отозвавшись странной щекоткой в груди. Юноша подался ближе, заставив Гу Суйчжи повторить:
— Я сказал: пришёл посмотреть, как ты тут.
— Посмотреть на меня? — Мо Сюнь разыграл глубочайшее изумление. — Неужто мы расстались на пару мгновений, а ты уже сгораешь от тоски? Какой пылкий генерал! Неужели даже до вечера терпёжа нет?
— Ты!.. — Гу Суйчжи задохнулся от возмущения и, развернувшись на каблуках, стремительно шагнул прочь.
Как у этого негодяя поворачивается язык нести подобную ахинею, обладая лицом Юй Ляня?!
Мо Сюню было и смешно, и дико: отчего у юнца такой вид, будто ему растоптали самые чистые порывы души? Но поскольку общались они от силы пару часов, разгадать эту загадку юноша не смог. Желание побегать по дворам пропало само собой. Впрочем, к чему спешка? Разыгрывать эту партию следовало не спеша, продумывая каждый ход.
Вернувшись в комнату, он со вздохом швырнул кафтан Мицзю. Натягивая обратно праздничный наряд, Мо Сюнь внезапно замер, озарённый догадкой.
«А не смотрит ли этот Гу сквозь меня на кого-то другого?..»
***
Тем временем Гу Суйчжи с тяжёлым сердцем вернулся к гостям. Ныне он считался одной из важнейших фигур в Сюаньду, и зазвать к себе народ не составило труда: в главном зале гремели кубки, а здравицы звучали не смолкая.
Мрачный генерал пил не глядя, глуша досаду. Кто бы ни подносил чашу — он осушал её до дна. Сюй Шэньчжи пытался его урезонить, но Гу Суйчжи не слушал. Лишь когда яркая луна взошла на самую вершину небосвода, он окончательно повалился на стол, одолеенный хмелем.
Ци Хун попытался довести хозяина до покоев, но несколько праздношатающихся столичных гуляк тут же увязались следом, наперебой требуя устроить шуточный штурм брачной спальни. Гу Суйчжи, не имея ни малейшего желания поддерживать эти пьяные забавы, пытался отмахнуться, но веселящаяся орава всё равно дотащила его до самых дверей.
Вглядываясь в тёплый золотистый свет, пробивавшийся сквозь щели, он знал: там, у постели, его ждёт Мо Сюнь. Одурманенный крепким вином разум на мгновение прояснился. Какие ещё шутки над новобрачными? Они чужие друг другу и душой, и помыслами. Проведи они эту ночь как посмешище — и назавтра весь Сюаньду будет упиваться их позором.
Осознание этого висело над ним тяжёлым грузом, но хмель слишком сковал мысли и тело. Он потянулся было к дверной скобе, затем решил, что сперва стоит выгнать пьяных визитёров... Голова окончательно отказалась служить, и генерал просто замер на пороге, не в силах сделать и шага.
Вдруг раздался тихий скрип — дверь распахнулась изнутри.
Гу Суйчжи поднял отяжелевшие веки, и затуманенный винным хмелем взгляд его приковался к тому, кто стоял на пороге.
Накопившаяся за долгие дни обида выплеснулась наружу. Спотыкаясь, Гу Суйчжи шагнул к нему, порываясь обнять, но так и не решился — словно стоящий перед ним человек был лишь зыбким отражением луны в воде, способным раствориться от первого же прикосновения.
Пока он колебался, Мо Сюнь сам перехватил его руку. Сквозь хмельную пелену пробилось несколько смутных фраз, и вот уже Гу Суйчжи ввели в тёплые брачные покои. Лишь когда вокруг не осталось ни души, смущённо залившись румянцем, он едва слышно прошептал:
— А Лянь...
Мо Сюнь, закрывавший дверь, замер. Все сегодняшние сомнения вмиг рассеялись.
«И надо же, — усмехнулся он про себя, — всяк готов боготворить этого Юй Ляня! В Линнане проходу от него не было, так теперь ещё и в Сюаньду. Гу Суйчжи безвылазно сидел в Цинчжоу — да видел ли он Юй Ляня хоть раз в жизни? И надо же, повелся на пару сладких слухов и тут же воспылал нежными чувствами. До чего смехотворно!»
Вот только по иронии судьбы под венец с Гу Суйчжи пошёл вовсе не Юй Лянь, а он, Мо Сюнь.
Человек, под чьей привлекательной личиной скрывалось гнилое сердце и прогнившие насквозь кости; человек, чью жизнь поддерживала лишь сжигающая изнутри ненасытная месть. Ему ли предаваться любовной тоске?
Впрочем, ничто не мешало ему немного потешиться.
В Мо Сюне проснулась едкая, злая жилка. Затворив дверь и отсекая свирепствующую за окном метель, он подвёл Гу Суйчжи к ложу. Прекрасно понимая, что генерал принял его за другого, Мо Сюнь наклонился к нему и в тишине этой тесной комнатёнки ласково спросил:
— Что, молодой генерал, давно уже по мне сохнешь?
Выплюнув эти наглые слова, Мо Сюнь прищурился, вальяжно откинулся на постели и небрежно усмехнулся, вовсе не рассчитывая на ответ.
Однако Гу Суйчжи заговорил.
Хмель окончательно выветрился из его головы. Впившись взглядом в Мо Сюня, он произнёс чётко, чеканя каждое слово:
— Хоть вы с ним и единоутробные братья, но он — человек скромный, учтивый и благородный, исполненный сострадания даже к простым незнакомцам. Ты же совершенно иной. Ты ни во что не ставишь чужие жизни, творишь произвол, капризен и дрянен душой, а уж в двуличии тебе и вовсе нет равных. Ты и в подмётки ему не годишься.
Мо Сюнь разомкнул веки и въедливо уставился на него.
Гу Суйчжи не стал задерживаться. Развернувшись, он вышел прочь, и его силуэт мгновенно растворился во мраке завывающего за дверью бурана.
Мо Сюнь поднялся и задул венчальные свечи. За окном густела ночь, а обнажённые ветви деревьев во дворе тонули в непроглядной снежной мгле.
За последние тринадцать лет его кто только не проклинал — и в глаза, и за глаза, сыпля бранью да проклятиями. Мо Сюнь давным-давно привык к этому и не обращал внимания. Так отчего же именно этот разносчик гнили с фамилией Гу вывел его из себя?!
Изначально он полагал, что они просто будут жить как чужие люди, не переходя друг другу дорогу. Однако теперь он резко передумал. Он обязательно влезет в его жизнь! Этот дурак всерьёз решил, будто пары гневных слов достаточно, чтобы вогнать его в краску и заставить сгорать от стыда и собственной ничтожности?
Да с какой стати?!
Доведённый до белого каления, Мо Сюнь размашистым ударом ноги опрокинул стоящую подле полога перегородчатую курильницу Бошань. Вившийся из неё сизый дымок сандала сразу заполонил всю спальню, но так и не смог успокоить его взбудораженный разум. Завернувшись в парчовое свадебное одеяло, юноша мысленно огрызнулся: «Сравнивает он... Сравнивалку свою сначала отрасти, кретин!»
Он крутился и ворочался полночи, кое-как утихомиривая бушевавшую в груди злобу. Лишь перед самым рассветом Мо Сюню удалось провалиться в неглубокий, тревожный сон, но не успел он как следует сомкнуть глаз, как его бесцеремонно растолкал Мицзю.
Обида и злость сплелись в нём в тугой узел. Глаза от усталости слипались и едва открывались. Недолго думая, Мо Сюнь швырнул в слугу тюфяк и осыпал его отборной бранью. Выплеснув желчь, он почувствовал себя заметно лучше и с чистой совестью зажмурился снова, повелев Мицзю одевать его.
Мицзю давно привык к сумасбродному и вздорному нраву своего господина. Только что он долго стучал в дверь, но изнутри не донеслось ни звука. Не жди Гу Суйчжи с мрачнейшей миной в переднем зале, слуга ни за что не стал бы лезть на рожон и будить этого дьявола.
— Господин, по правилам сегодня вам надлежит прибыть во дворец на аудиенцию к Императору. Генерал Гу уже ожидает в переднем зале, а экипаж подали к главным воротам.
Слово «аудиенция» заставило бровь Мо Сюня нервно дёрнуться, а остатки сна моментально испарились.
— Понял, — буркнул он.
Сделав глубокий вдох, Мо Сюнь направился в передний зал, успев по дороге натянуть на лицо самое беззаботное и вальяжное выражение. Стоило ему показаться, как Гу Суйчжи тут же отвернулся, всем видом давая понять, что не желает обронить и слова.
Мо Сюнь подошёл ближе и присмотрелся: под глазами генерала залегли лёгкие тени. Сразу видно, что вчерашняя выходка лишила его сна на всю ночь. От этой мысли оставшаяся в душе юноши досада вмиг развеялась.
Ему до того стало весело, что даже голос зазвучал подчёркнуто игриво:
— Ну и чего мы застыли? Идём, молодой генерал.
Заметив, что Гу Суйчжи не шевелится с места, Мо Сюнь с ехидцей добавил:
— Или генерал настолько плохо спал ночью, что хмель из головы до сих пор не выветрился?
Лицо Гу Суйчжи потемнело ещё пуще. Скользнув взглядом по точно таким же тёмным кругам под глазами Мо Сюня, он сквозь зубы буркнул:
— У самого вид не лучше.
Мо Сюнь фыркнул и ткнул пальцем в своё лицо, призывая генерала взглянуть поближе:
— Вчера молодой генерал сам принял меня за другого да первым полез обниматься, а теперь я же и виноват?
Подойдя вплотную, он провокационно прошептал:
— Кем ты себя возомнил? Думаешь, кому-то есть дело до твоих пьяных излияний и чистой любви? Просто мягкая постель да пышная периночка навеяли настроение, вот я и тешился в своё удовольствие до самой полночи. Так что первая брачная ночь пропала не совсем впустую.
Гу Суйчжи от такой наглости потерял дар речи. После долгой паузы он смог лишь выцедить сквозь сжатые зубы: «Бесстыдник!» — и, развернувшись на каблуках, словно спасаясь бегством, стремительно шагнул к выходу.
***
Улицы Сюаньду всё ещё хранили праздничный дух вчерашнего дня, однако супруги всю дорогу не обмолвились и словом. Лишь когда они миновали дворцовые ворота и вдалеке показался маленький евнух с покрасневшим от мороза носом, Мо Сюнь прибавил шаг и прижался к плечу Гу Суйчжи.
Они шли так близко друг к другу, что со стороны их легко можно было принять за нежно любящих молодожёнов.
Служка был совсем неопытен. Поставленный у ворот ещё с восьми часов утра, он простоял в снегу до половины десятого, пока наконец не дождался их появления, и успел промёрзнуть до костей. Насилу опомнившись, он поспешно повёл их к Залу Взращивания Сердца.
У самого входа гостей встретил пожилой евнух. Почтительно склонив голову, он провёл Гу Суйчжи и Мо Сюня во внутренние покои.
Пальцы Мо Сюня на мгновение судорожно сжались в кулак. Это не укрылось от взгляда Гу Суйчжи, и тот как бы невзначай скользнул по нему взором.
Мо Сюнь вздрогнул и медленно разжал ладонь.
Император Лунъань выглядел вполне бодрым и даже смог самостоятельно подняться с кушетки. Стоило новобрачным сотворить приветственный поклон, как он ласково поманил их:
— Суйчжи, подойди ближе вместе с А Чжо. Дайте правителю взглянуть на вас как следует.
Они покорно приблизились. Владыка взял их за руки с поистине отцовской теплотой:
— Глядя на то, как вы создали семью, у меня словно гора с плеч свалилась.
Затем он повернулся к Мо Сюню и приложил сухую, шершавую ладонь к тыльной стороне его кисти:
— Я ведь не видел А Чжо целых десять лет... В прошлый раз ты был совсем мальчишкой, а нынче — надо же, как вымахал!
Император Лунъань тяжело вздохнул:
— Когда в резиденции хоу Фунань произошла та беда, моё сердце сокрушалось и о твоём старшем брате, и о вас с А Лянем. К счастью, А Лянь унаследовал твёрдый характер вашего покойного отца. Управление Линнанем в его руках, так что на сей счёт я абсолютно спокоен.
Имя «А Лянь», донёсшееся до ушей Гу Суйчжи, отозвалось в его груди глухой тоской и болью.
Не заметив его состояния, Император сдавленно откашлялся и со смешком продолжил наставлять Мо Сюня:
— А вот ты, паршивец! Слышал я, будто ты только и делаешь, что играешь в кости да предаёшься разврату, не ведая ни стыда, ни забот. Ныне ты человек семейный, пора бы и за ум взяться.
Мо Сюнь широко улыбнулся:
— Раз уж Ваше Величество изволили упомянуть мой нрав, то вам ведомо, что бог не наградил меня кротостью брата и А Ляня. Мне лишь веселье по душе. Да и выдавая меня за молодого генерала, не рассчитывали ли вы, что я стану разгонять его тоску? Если я в одночасье стану примерным, генералу со мной просто скучно станет. К тому же я ещё толком и не навеселился!
Император Лунъань пристально смерил Мо Сюня взглядом с головы до ног и хмыкнул:
— А вид-то у тебя не слишком бодрый!
— Да где уж там? — Мо Сюнь выразительно взглянул на тёмные круги под глазами Гу Суйчжи, переводя на них внимание правителя. — Просто прошлый вечер у нас... затянулся. Впрочем, не смею вдаваться в подробности, дабы не осквернить слух Вашего Величества.
Гу Суйчжи тут же вскинул взор и столкнулся со смущённой, полнящейся лукавством улыбкой Мо Сюня. По коже генерала пробежали морозные мурашки. Он никак не мог понять: насколько же нужно быть бессовестным и бессердечным человеком, чтобы разыгрывать подобную пылкую страсть, не чувствуя ни капли искренности?
Император Лунъань сочёл замешательство генерала обычной застенчивостью и громко расхохотался:
— Ах ты прохвост! Сорвись подобная дерзость с чьих-либо чужих губ — и сотни голов не хватило бы слететь с плеч!
— Всё потому, что Ваше Величество благоволите мне, — Мо Сюнь тоже мягко улыбнулся, выговаривая каждое слово с особым значением. — Я всё помню.
Атмосфера в Зале Взращивания Сердца заметно разрядилась. Император собрался было продолжить разговор, как в покои вошёл старший евнух, ведавший трапезами, и испросил дозволения подавать обед. Воспользовавшись случаем, правитель оставил новобрачных на совместную трапезу.
За столом Лунъань медленно перебирал чётки. Прищурившись, он обратился к Гу Суйчжи:
— Я знаю, что перед Новым годом, когда твоего старшего брата тяжело ранил Ужигэнь, ты поддался порыву чувств. И хотя обезглавить Ужигэня — великая заслуга, этот шаг неизбежно посеет смуту среди племени Баргу.
— Ныне Двенадцать племён Шобэя заключили с Великой Лян временное перемирие, однако отец Ужигэня, У Энь, остаётся опасным и непредсказуемым врагом. Я слышал, его старший брат Ужиту тоже был тяжело ранен войсками Чжэньбэй и до сих пор числится пропавшим без вести? Эх, Юнье, ты всё же слишком молод, — Император пару раз кашлянул, называя генерала по взрослому имени. — Тебе следует хорошенько подумать над тем, как удержать баланс и не допустить волнений на северных рубежах.
Выражение лица Гу Суйчжи изменилось, и он поспешно опустился на колени, признавая свою вину.
Тень на лице Императора Лунъаня тут же растаяла. Улыбнувшись, он повелел генералу подняться, заверив, что в этой войне заслуги с лихвой перевешивают проступки, а потому о наказании не может быть и речи. После этого он долго беседовал с ним о самых разных делах — от ранения Гу Хунъюя до подробных правил приграничной торговли с двенадцатью племенами Шобэя, причём не делал ровным счётом никаких секретов от присутствовавшего при этом Мо Сюня.
— Ваше Величество беспокоится понапрасну, — осмотрительно ответил Гу Суйчжи. — Перед моим отъездом старшему брату стало куда лучше, да и приграничной торговлей заправляет исключительно он. Я же после битв чувствовал лишь смертельную усталость — откуда мне взять сил и ума ещё и на это?
Император Лунъань со смешком похлопал его по плечу:
— Не прошло и дня, а ты уже перенял у А Чжо эту льстивую изворотливость! Твой брат Гу Хунъюй десять лет верой и правдой защищал северные рубежи Великой Лян. Ты моложе и горячее, в бою, быть может, и превзойдёшь его, но в остальном тебе ещё учиться и учиться. Нынче, пока наступило затишье, оставайтесь с А Чжо в Сюаньду, наберитесь сил, а заодно подтяните знания в воинских и гражданских науках. Что скажешь?
Разве мог Гу Суйчжи перечить?
Мо Сюнь молча уткнулся в тарелку. Он прекрасно понимал: император вовсе не удерживал генерала под боком, он просто опасался его старшего брата. Впрочем, такой расклад играл Мо Сюню лишь на руку.
Поднявшись вслед за Гу Суйчжи, они вместе сотворили нижайший поклон.
Трапеза подошла к концу. Прикрыв глаза, Император Лунъань слегка кивнул:
— На сегодня достаточно. Я устал.
Гу Суйчжи перевёл дух — спина его успела покрыться липким холодным потом. Отдав поклоны, он вместе с Мо Сюнем покинул покой.
Спускаясь по ступеням Зала Взращивания Сердца, Гу Суйчжи всё же не сдержался и негромко спросил:
— А Лянь... То есть хоу Фунань. Как он поживает?
— Да что с ним станется? — усмехнулся Мо Сюнь. — Без меня под боком он теперь хоть вздохнёт спокойно.
Склонив голову, юноша взглянул на спутника с нарочито заботливым видом:
— Взамен того чтобы сокрушаться о далёком возлюбленном, лучше бы ты, молодой генерал, позаботился о собственной шкуре.
Гу Суйчжи предпочёл услышать лишь то, что хотел. Тревожно забившееся сердце наконец успокоилось:
— Вот и славно.
Раз у Юй Ляня всё в порядке, можно не волноваться.
***
Стоило им ступить за дворцовые ворота, как взгляду открылась кучка молодых учёных. Во главе стоял юноша лет двадцати, с тонкими бровями и раскосыми глазами, облачённый в длинный халат цвета лунного нефрита.
На дворе стояла лютая зима, однако он неспешно обмахивался складным веером оттенка озёрной глади.
«Совсем дурной», — промелькнуло в голове Мо Сюня.
Впрочем, просители явно были о нём того же мнения. Едва Мо Сюнь и Гу Суйчжи показались на пороге, книжники тут же обступили их. Игнорируя Мо Сюня, они отдали поклон одному лишь генералу, а щёголь во главе произнёс:
— Ученик Академии Гоцзыцзянь, Тань Шу, приветствует генерала Гу.
Гу Суйчжи сдержанно кивнул.
— Так вы из Академии Гоцзыцзянь! Какая честь, — мягко улыбнулся Мо Сюнь. — Вот только господам учёным следует беречь себя. Не ровен час от усердного чтения глаза испортятся, а лечение нынче дорого.
Гу Суйчжи сразу уловил подтекст: этот язвень напрямую намекал, что школяры ослепли, коль не замечают его в упор.
— Юй Второй, не тебе влезать! — тут же прокричал другой книжник. — Мы пришли разговаривать с генералом Гу!
— Как знаете, — Мо Сюнь равнодушно пожал плечами и ловким движением сжал веер в руках Тань Шу. Раздался сухой щелчок, и инструмент перекочевал в ладонь Мо Сюня.
Небрежным жестом указав сложенным веером в сторону, он отступил на полшага, уступая Гу Суйчжи дорогу и изображая нижайшее почтение.
Этот дерзкий выпад мгновенно разгневал книжников. Стоявший подле Тань Шу студиозус принялся вовсю проклинать Мо Сюня, выкрикивая, что тот ведёт себя развратно, вытворяет бесчинства в Нинчжоу и неизбежно пожнёт горькие плоды своих грехов.
Учёные сыпали проклятиями, готовые едва ли не на месте растерзать окаянного повесу. Мо Сюнь выслушал всё с холодной усмешкой, мысленно прошипев:
«Пожну горькие плоды?»
Мечтать не вредно.
Запомнив лицо крикуна, Мо Сюнь дал себе обещание: уже сегодня ночью этот дерзкий язычник умолкнет навеки.
Тань Шу, вопреки ожиданиям, выказывать ярость не стал. Помахав рукой, чтобы утихомирить соратников, он отвесил Мо Сюню чинный поклон:
— Вещь недорогая, да и я проявил неучтивость. Если господину Второму по душе эта безделушка — забирайте себе на забаву.
— Ну и славно, — вальяжно крутя веер в пальцах, отозвался Мо Сюнь. — Когда эдакий красавец делает подношения, грех не принять.
Гу Суйчжи не выдержал и, скривившись, бросил на Мо Сюня тяжёлый взгляд:
— Довольно.
Повернувшись к книжникам, генерал вежливо произнёс:
— Прошу прощения, но сегодня у меня неотложные дела. Вынужден откланяться.
Неотложное дело заключалось в том, чтобы нанести визит в Храм Глубокой ивы.
Окончив речь, Гу Суйчжи увлёк спутника прочь. Студенты, сообразив, что продолжать разговор бессмысленно, удручённо разошлись.
Мо Сюнь не стал допытываться, куда держит путь генерал. Притворные улыбки перед Императором Лунъанем вымотали его душу. Быстро распрощавшись с Гу Суйчжи, он вернулся в резиденцию хоу, встретился с Мицзю, переоделся в обычное платье и сам устремился к Храму Глубокой ивы.
***
Тусклый свет янтарных фонарей отражался в его глазах, полных затаённого смеха. Взгляд, нежный и кроткий, заставил Гу Суйчжи онеметь от изумления.
Мочки ушей юного генерала вспыхнули так ярко, словно вот-вот брызнет кровь — то ли от хмеля, то ли от смущения. Он боязливо выдохнул:
— Угу...
Мо Сюнь вновь улыбнулся. Гу Суйчжи, не сводя с него очарованного взора, долго мялся, а затем сжал изящную ладонь Мо Сюня в своих сухих и тёплых пальцах и глухо спросил:
— А Лянь... можно мне обнять тебя?
— И только-то?
Эти слова прозвучали с приглушённой, манящей откровенностью. Невесомое дыхание коснулось шеи Гу Суйчжи, заставив уголки его глаз покраснеть. Но помня, что это их первая уединённая ночь с «Юй Лянем», он сдержанно и с лёгкой обидой кивнул:
— Угу.
Мо Сюнь едва не рассмеялся в голос. Гу Суйчжи сегодня казался безумно влюблённым, однако даже не мог разглядеть, кто перед ним. Напившись, он изливал душу первой попавшейся красивой оболочке — какая глупость!
Ласковым, бархатным шёпотом Мо Сюнь стал искушать его дальше:
— Молодой генерал, мы ведь можем заняться и кое-чем другим.
Дыхание Гу Суйчжи мгновенно участилось.
Подперев подбородок рукой, Мо Сюнь усмехнулся, поднялся и налил две пиалы вина. Подав одну Гу Суйчжи, он произнёс:
— Но прежде нам надлежит выпить свадебную чашу.
Гу Суйчжи покачал головой и оттолкнул его руку:
— Не буду больше пить, А Лянь.
— Ну уж нет, — ладонь Мо Сюня скользнула по его запястью, заставляя успокоиться, и снова поднесла пиалу к губам генерала. — Молодой генерал, только испив этого вина, мы официально станем супругами.
Кто же знал, что именно эти слова подействуют на Гу Суйчжи как ледяной душ. Он резко отпихнул Мо Сюня, выплеснув половину содержимого пиалы.
... Человек, с которым он обвенчался сегодня — не Юй Лянь.
Мо Сюнь пристально взглянул на него, одним махом осушил свою чашу, а затем опрокинул Гу Суйчжи на ложе и, вальяжно нависнув сверху, неторопливо спросил:
— Неужто я тебе настолько противен?
Гу Суйчжи промолчал. Он отчаянно пытался сбросить его с себя, но хмель лишил его сил, а крепко сжатые запястья не давали вырваться. Краска заливала его мужественное лицо, и все попытки освободиться оказались тщетными.
Видя его досаду и отвращение, Мо Сюнь вдруг тихо рассмеялся:
— Молодой генерал, нас просто связали вместе. Мы всего лишь берём друг от друга то, что нужно каждому.
Гу Суйчжи замер, затем с рывком поднялся и встал подле изголовья, впившись в Мо Сюня хищным, ястребиным взглядом.
— Опять рассердился? Можешь считать меня им, только вот... — Мо Сюнь опирался на локоть, смакуя каждое слово. Палец его скользнул по родинке под правым глазом, а тон сменился на капризный и тоскующий: — Чем же я хуже своего любезного братца?
Он выговаривал слова чётко, без тени страха встречая взор генерала:
— Скажи мне, и я обещаю... ничего в себе не менять.
Заметив, как тот опешил, Мо Сюнь непринуждённо кивнул на постель:
— Так где ты ляжешь? С края или у стены?..
Он не успел договорить.
Несколько капель крови сбежали по подбородку Гу Суйчжи и упали на белоснежный тканный ковёр. Этот алый цвет в полумраке спальни выглядел слишком ярким, режущим глаз.
Мо Сюнь от неожиданности едва не выронил плат. Уставившись на Гу Суйчжи, он после долгой паузы спросил странным тоном:
— Молодой генерал... у тебя что, кровь носом пошла?
— Нет, вам показалось, — Мо Сюнь отвернулся.
Гу Суйчжи выцедил:
— Мне всё равно. Жизнь потеряла всякий смысл, сегодня же отправлюсь на тот свет! Не пытайся меня удерживать, это бесполезно.
— Ну что вы, старче, не надо, — вздохнул Мо Сюнь.
Мертвенно-белое сияние драконьих костей осветило его лицо, на котором на мгновение вспыхнул и угас лёгкий румянец. Прислонившись к драконьему остову, юноша потёр раскалывающийся от хмеля висок:
— Вообще-то, вы мне даже нравитесь.
Застыв в разгаре приготовлений к повешению, Жемчужина обернулась к нему:
— И за что же?
— За ваш дикий и непокорный нрав.
Мо Сюнь поддел пальцами жемчужину и отправил её в рот.
Тёплый кончик языка сдвинул маленькую дрожащую горошину к щеке. От прикосновения к прохладной поверхности нежная плоть чуть вздрогнула.
Подёрнутый хмельной дымкой взор опустился, уподобившись глубокому, ничем не возмутимому омуту.
http://bllate.org/book/15862/1440169
Готово:
