История гласит, что в тот день Чжан Му сбросил птенца орла в горный ручей. Сердце Ли Цинчэна подступило к горлу, но он не стал задавать вопросов. Чжан Му бросил на него взгляд, но тоже воздержался от объяснений.
Ли Цинчэн застывши наблюдал, как орлёнок бьётся о землю. Несколько раз птенец, отчаянно хлопая крыльями, с трудом выбирался из каменной расщелины, лишь чтобы снова сорваться ещё ниже.
С каждым новым падением он скатывался всё ниже, словно по ступеням, пока наконец не рухнул в сухую траву у подножия утёса. И тогда, трепыхнув крыльями, с огромным усилием всё же поднялся в воздух.
Птенец орла взмыл на полчжана* вверх, ударился о скалу, затрясшись всем телом, а затем снова рванулся к камням. В конце концов, мотаясь из стороны в сторону, он вернулся в гнездо. У корней его крыльев алели кровавые прожилки. Медленно закрыв глаза, он свалился на бок в гнезде, а его пушистое брюшко тяжело вздымалось и опускалось.
* Приблизительно 1,5 метра.
Ли Цинчэн и Чжан Му молчали, ещё некоторое время наблюдая за ним. Ослабевший орлёнок издал жалобный крик, словно моля о пощаде.
— Пошли, — сказал Чжан Му. Тут же подхватив Ли Цинчэна на руки, он взобрался с ним на вершину утёса.
Ли Цинчэн вернулся к горному склону, ведя лошадь под уздцы в подавленном состоянии. Чжан Му следовал за ним сзади, не проронив ни слова.
В тот миг Ли Цинчэн ощутил неведомые прежде одиночество и боль. Он был человеком без прошлого — все его воспоминания бесследно исчезли. Не раз он пытался восстановить картины по крупицам, но чем больше размышлял, тем сильнее запутывался.
Он даже заставлял себя выстраивать в воображении забытые сцены: представлял незнакомый императорский дворец, помещал туда образы Чжан Му, Фан Цинъюя и других. Это походило на грезы наяву — будто он и вправду жил в тех залах дворца.
Однако это не принесло никакой пользы. Прошлое по-прежнему оставалось пустым. Он потерял себя, словно стоя в белесой мгле, и в огромном мире для него не было пристанища. Не зная, откуда пришёл и куда держит путь, он был похож на того орлёнка, что, без отца и матери, беспомощно бился среди скал.
— Чжан Му, скажи, я раньше был никчемным? Как я мог пасть так низко? — спросил Ли Цинчэн.
Чжан Му, словно ощутив его настроение, тихо ответил:
— Нет.
Ли Цинчэн замер:
— Я когда-нибудь был к тебе добр?
Чжан Му молчал.
Ли Цинчэн горько усмехнулся:
— Видно, что посеешь, то и пожнёшь.
Чжан Му проговорил:
— Нет. Ваше Высочество всегда хорошо ко мне относились.
Ли Цинчэн остановился. Сзади донёсся прерывистый, глухой голос Чжан Му:
— Ваше Высочество не должны винить себя. Человек предполагает, а Небо располагает. Ваш слуга…
— Цинчэн, — произнёс Чжан Му, чётко выверяя каждый слог: — Му-гэ готов умереть за тебя.
Ли Цинчэн вытер слёзы, обернулся и обхватил Чжан Му за талию, прижавшись лицом к его плечу. Высокое и красивое тело Чжан Му содрогнулось, и он замер в крайней растерянности — рука его трепетала, словно просеивая зерно через сито, то поднимаясь, то опускаясь, пока наконец он молча не обнял Ли Цинчэна за плечи.
Чжан Му повёз Ли Цинчэна обратно в город Фэн. Увидев его рассеянный вид, Фан Цинъюй бросил взгляд на Чжан Му, и его в глазах мелькнул насмешливый блеск.
— Брёвна срубили, как ты и велел. — Фан Цинъюй мягко проговорил: — И уже передали Тан Хуну, чтобы их подняли в горы.
Ли Цинчэн медленно кивнул. Стоя перед Фан Цинъюем, он был на полголовы ниже, и тот, взяв щётку, опустился на колено, очищая от снега и грязи полы его одежд. Ли Цинчэн, положив руку на его плечо, слегка отстранился:
— Ты хорошо справился.
Он сидел в зале, какое-то время безучастно глядя в пустоту, пока наконец не пришёл в себя. Закрыв, а затем открыв глаза, он вновь воспрял духом.
— Раз уж сейчас нечего делать, позовите и Тан Хуна, — Ли Цинчэн тяжело вздохнул. — Мы с ним кое-что детально обсудили, так что заодно передам это вам.
Позвали Тан Хуна, и вчетвером они собрались у стола в зале. Ли Цинчэн развернул карту окрестностей Фэнгуань.
— Кто бы ни держал в руках власть, будь то сторонники мира или войны, — сказал Ли Цинчэн, — мы не можем уступить хунну ни клочка земли к югу от Фэнгуань.
Тан Хун кивнул:
— Иначе, если естественная преграда на северо-западе будет утрачена, хунну беспрепятственно двинутся дальше, и на Центральной равнине непременно воцарится хаос.
Ли Цинчэн сказал:
— Но из столицы через десять дней уже прибудут послы для переговоров о мире. Сейчас Инь Ле по моему приказу охраняет государственную дорогу от Сычуани до города Фэн. На днях я велел ему взять отряд солдат и сказал, что, если появятся войска из столицы под видом чиновников для переговоров, он должен разом броситься на них и непременно остановить. Если не удастся остановить — пусть попытаются их задержать. Если и это не сработает — пусть убьют послов.
Фан Цинъюй ухмыльнулся:
— Надо было отправить кого-нибудь другого. Разве Инь Ле способен на убийство? Ну ты даёшь.
Ли Цинчэн ответил:
— Я тоже учёл, что он может не решиться на убийство. Ладно, сейчас уже некого больше послать. Вы трое должны оставаться рядом — вам предстоит более важное дело. Надеюсь, он сможет задержать их хоть ненадолго.
Чжан Му спросил:
— До какого срока?
Ли Цинчэн сказал:
— До тех пор, пока хунну не атакуют перевал. Тогда мы отбьём их и выгоним за Великую стену.
Фан Цинъюй произнёс:
— Боюсь, хунну едва ли решатся напасть в это время.
Ли Цинчэн молчал. Тан Хун сказал:
— На месте Алюйсы я бы оставался на месте, дожидаясь прибытия имперских послов для переговоров. Зачем начинать битву, заранее зная о победе?
Ли Цинчэн произнёс:
— Поэтому следующий шаг — самый сложный. Я дам вам под командование солдат, охраняющих Фэнгуань, вместе с воинами, прибывшими с Ланхуань, для того, чтобы мы атаковали первыми.
Тан Хун спросил:
— Что ты хочешь, чтобы мы сделали?
Ли Цинчэн сказал:
— Обойдите Ланхуань, двигайтесь на север вдоль реки Сяогу, пока не доберётесь до ущелья севернее гор Дуанькэ и атакуйте деревни хунну. — Говоря это, он обвёл тушью несколько кругов на карте: — Это оставил после себя советник Ван, тут отмечены деревни хунну. В каждой по тысяче человек. Там сейчас зимуют старики и дети, пока мужчины со всех племён следуют за Алюйсы. Возьмите девять тысяч всадников и вырежьте все деревни. Не щадите ни стариков, ни детей, ни женщин — убивайте всех.
Тан Хун воскликнул:
— Ты разгневаешь Алюйсы! Тогда защита Фэнгуань и так будет ослаблена! Ты смерти ищешь?
Ли Цинчэн улыбнулся.
Фан Цинъюй произнёс:
— Да, это верно. Кровная вражда сделает переговоры невозможными. Даже если Алюйсы захочет мира, его воины из разных племён хунну не согласятся. Через сколько дней они вернутся с подмогой?
Ли Цинчэн сказал:
— От гор Дуанькэ до Фэнгуань — сто десять ли. При форсированном марше они преодолеют это расстояние за сутки. Алюйсы наверняка догадается, что войска, охраняющие перевал, ослаблены. Вычистите всё, что только можно. Когда вести дойдут до Алюйсы, им понадобится по меньшей мере три дня, чтобы ударить по Фэнгуань. На третий день вы должны, не останавливая коней, вернуться на подмогу. Если рассчитаете время точно — успеете к моменту, когда мы сможем атаковать их и с фронта, и с тыла у ворот перевела.
— Убивать женщин, стариков, детей, — Ли Цинчэн поднял взгляд. — Сможете это сделать?
Фан Цинъюй рассеянно бросил:
— Без проблем. Сейчас отправлюсь.
Тан Хун посмотрел на выражение лица Чжан Му. Спустя долгую паузу Чжан Му произнёс:
— Я не стану их убивать. Но выступлю с войском.
Ли Цинчэн спросил:
— Куда?
Чжан Му молчал.
Ли Цинчэн вздохнул — пытаться разгадать мысли этой закупоренной тыквы-горлянки* было себе дороже, но, всмотревшись в глаза Чжан Му, он неожиданно подумал о том же, о чём и он. Изумившись, он спросил:
— Ты хочешь отправиться к Дуанькэ, чтобы спасти солдат Северного командования, попавших в плен?
* Закупоренная тыква-горлянка (闷葫芦) — обр. а) тайна, загадка, б) молчун; рот на замке; нем как рыба.
Чжан Му поднял взгляд, и в его глазах мелькнуло облегчение. Он явно был рад их молчаливому взаимопониманию, но в конце концов не произнёс ни слова и лишь молча кивнул.
Ли Цинчэн сказал:
— Как хочешь. Маршрут выбирай сам, но при условии, что сохранишь свою жизнь и не получишь ни раны. Иначе мне останется лишь покончить с собой в искупление… Нет, лучше убью Тан Хуна и похороню его вместе с тобой.
Тан Хун в ярости воскликнул:
— Это ещё что за логика?!
Ли Цинчэн улыбнулся. Взгляд Чжан Му потеплел, и он с серьёзным видом кивнул, приняв эти слова как ответ, а затем поклонился и вышел.
В зале остались лишь двое юношей — Ли Цинчэн и Тан Хун.
Ли Цинчэн приподнял бровь, и Тан Хун сглотнул.
— Если хочешь, как отец твой, стать прославленным генералом, — серьёзно произнёс Ли Цинчэн. — Одной лишь воинской силы недостаточно.
— Знаю, — шевельнул губами Тан Хун. — Сейчас отправлюсь.
Ли Цинчэн произнёс:
— Нынешние горы трупов и поле, усеянное костями, — это путь, проложенный для тебя к славе великого генерала. Даже если это запишут в летописях, то укажут, что приказ убивать мирных жителей отдал я, а не ты, генерал Тан.
Тан Хун тяжело вздохнул, кивнул и отправился принимать командование.
Той ночью, в гробовой тишине, ворота перевала распахнулись. На всех коней надели железные уздечки, заглушающие ржание. Лес факелов освещал путь. Ли Цинчэн, стоя у ворот, поднял чашу с рисовым вином. Тан Хун, Фан Цинъюй и Чжан Му в полном боевом облачении совершили обряд возлияния жертвенного вина.
Глухой ночью девять тысяч всадников разделились на три отряда и покинули Фэнгуань. Остальные две тысячи пехотинцев остались посменно охранять перевал.
Когда все ушли, Ли Цинчэн провёл ночь на верху сторожевой башни. Наутро он вскочил на коня и помчался в горы, следуя распорядку предыдущих дней, чтобы лично кормить орлёнка.
Птенец заметно окреп и уже мог взмывать на скалы высотой в пять-шесть чи, стремительно перелетая между камнями. Ли Цинчэн, дразня его пальцем, попытался снова дать ему еду, но кречет не подлетел.
В этот момент Фан Цинъюй двигался на север, Тан Хун атаковал на востоке, а Чжан Му, самый отважный, повёл три тысячи бронированных всадников прямо к горам Дуанькэ!
За сутки Фан Цинъюй смёл более десятка деревень хунну на северном берегу реки Сяогу, вырезав почти десять тысяч человек. Вскоре после его рейда вести достигли Алюйсы, царя хунну, чьи войска стояли у гор Дуанькэ.
Однако Фан Цинъюй сразу после атаки под покровом ночи отступил. Когда Алюйсы прибыл с войсками, то увидел лишь обугленные поселения и тела соплеменников, брошенные в степи. Едва Фан Цинъюй скрылся, как стаи снежных волков тут же набросились на трупы, терзая плоть.
Тан Хун, в свою очередь, внезапно атаковал нижнее течение реки Сяогу, без разбора убивая мужчин, женщин, стариков, детей, охотников и мирных жителей, отрубая головы и унося их с собой.
В ночной тьме Чжан Му прорвался к горам Дуанькэ, соединился со сделавшим крюк Фан Цинъюем, и вместе они устремились вперёд, а затем резко развернулись, в пух и прах разгромив стоявшие в горах войска хунну, которые охраняли пленников Северного командования государства Юй.
Алюйсы, одновременно получив донесения от различных племён и войск, стоявших у Дуанькэ, превратился в разъярённого бешеного волка.
Ещё при основателе династии Юй, Тайцзу, когда его войска вышли за Великую стену и покорили шесть городов за её пределами, с племенами хунну был заключён договор: не убивать пленных, не истреблять невинных стариков и детей. Ван Ичэнь, многие годы охранявший северные рубежи, никогда не допускал, чтобы войска Юй устраивали кровавые расправы в деревнях хунну.
Однако на сей раз, неведомо по чьему приказу это случилось. Алюйсы, полагавший, что армия Юй, осознав трудности, отступила к Фэнгуань, рассчитывал, что с приходом весны послы императорского двора прибудут на переговоры, и город Фэн за перевалом достанется ему без боя. Кто бы мог подумать, что этот таинственный приказ осмелится разорвать военный договор, заключённый прежним императором Юй, и сам спровоцирует войну!
Алюйсы больше не мог сидеть сложа руки. Тотчас собрав сорок тысяч всадников хунну, он разделил их на три отряда и двинул на Фэнгуань.
Он намерен был сразиться с этим наглым юным генералом перед перевалом, дабы утолить ярость своих воинов.
Но этого было мало. Он жаждал собственноручно захватить Фэнгуань!
Ли Цинчэн стоял на заснеженной земле, смотря на кривые скалы вдалеке, и свистнул в сторону орлёнка.
Птенец игнорировал его, гордо подняв голову к небу. Его орлиный взгляд был несравненно остёр.
Ли Цинчэн в замешательстве поднял голову и увидел, как с небес, расправив крылья, летел другой орёл — весь белоснежный и с краями крыльев цвета индиго. Пронзительный клич птицы заставил его содрогнуться.
— Это твой отец? — спросил Ли Цинчэн.
Птенец не понимал человеческой речи и несколько раз прокричал в небо. Большой кречет в вышине взмахнул крыльями и ринулся вниз под углом. Ли Цинчэн мгновенно отпрыгнул назад, выхватив из-за пояса меч Юньшу. Он знал, что эта пернатая тварь, кажущаяся безобидной, могла убить в мгновение ока.
Однако огромный кречет не стал снижаться. Сделав круг на высоте, он полетел на северо-запад.
Ли Цинчэн испытывал невыразимое смятение. Раз вернулся — почему не возвращается в гнездо? Даже птенца своего бросил?
Орлёнок разочарованно несколько раз закричал, и Ли Цинчэн произнёс:
— Твой отец бросил тебя.
Птенец повернул голову, глядя на Ли Цинчэна, словно понял его слова.
Ли Цинчэн смутно почувствовал неладное. Вспомнив слова Чжан Му, сказанные при первой встрече с орлёнком, он замер: кречеты, будучи царями орлов, не знают естественных врагов среди хищных птиц. Единственная возможность — его поймали люди…
Он резко встряхнулся, охваченный дурным предчувствием. Развернувшись, Ли Цинчэн вскочил на коня и понёсся вниз по склону.
Орлёнок забил крыльями, с трудом поспевая за мчащимся конём.
Ли Цинчэн дёрнул поводьями, развернул коня, и птенец подлетел, свернувшись у него за пазухой.
— Все подъём! — крикнул Ли Цинчэн. — Хунну близко!
Только наступили сумерки. Они прибыли на целых шесть шичэней раньше запланированного времени. А всё из-за появления кречета, полностью перечеркнувшего планы. В это время Ли Цинчэн поднял всех пехотинцев, несущих караул. Тысячу человек отправили ко скалам по обе стороны ущелья — подготовить брёвна для ската и горючее масло. Ещё тысяча, натянув луки, заняла позиции на стенах перевала.
На горизонте медленно садился солнечный круг. Бескрайняя заснеженная равнина была белой, словно морская пена. Висел кровавый закат, пачкая снег подобно яичному желтку.
— Господин, откуда вы знаете? — спросил заместитель генерала.
Ли Цинчэн сказал:
— Сможете подстрелить того орла вдали?
Заместитель генерала, приложив руку козырьком к глазам, всмотрелся вдаль и увидел: самец орла, расправив крылья, летел к лесу у подножия горы Фэн.
— Слишком далеко, — ответил он.
Ли Цинчэн подбежал к огромному стальному арбалету на западной стороне башни, приказал заменить тяжёлую стрелу на обычную стальную, встал на колени за ним и, прищурившись, прицелился.
Кречет кружил вдалеке. Ли Цинчэн отпустил тетиву. Орёл вдали издал протяжный клич, и под багряным закатом рассыпались перья — стрела, видимо, задела его.
В тот же миг птенец в объятиях Ли Цинчэна издал скорбный вопль, словно почувствовав это.
В лесу войска хунну с рёвом ринулись в атаку! На полном скаку, с луками в руках, они устремились к Фэнгуань!
У стен перевала раздались боевые кличи, и град стрел взмыл в небо, вонзаясь в сторожевую башню. Ли Цинчэн, нагнувшись, уклонялся от них, пробегая вдоль стены и крича:
— Пригнуться!
Заместитель генерала воскликнул:
— Отдайте приказ спустить брёвна!
Ли Цинчэн отрезал:
— Не надо! Это всего лишь авангард!
Град стрел обрушивался волна за волной. Защитники перевала прятались за высокими стенами, и временами раздавались стоны раненых. Большинство, наконец, спрятавшись за укрытиями, выпускали стрелы через амбразуры.
Ли Цинчэн облачился в доспехи, прикрываясь щитом от шальных стрел. С края стены он выглянул вниз: хунну на скаку приближались к перевалу, стреляя из тугих арбалетов вверх. Достигнув подножия стен, они резко разворачивали коней и выходили за пределы досягаемости арбалетов заставы.
— Берегите стрелы! — крикнул Ли Цинчэн. — Подкрепление вернётся лишь через шесть шичэней!
Начался первый штурм Фэнгуань. Град стрел с обеих сторон почти не прекращался. Ли Цинчэн приказал войскам вывести из города женщин и детей, чтобы те с факелами в руках собирали стрелы за стенами перевала. Он понимал: провокация врага сработала.
Теперь оставалось лишь надеяться, что Фан, Тан и Чжан вернутся невредимыми и как можно скорее успеют на подмогу.
К перевалу Фэнгуань всё прибывала конница хунну, и к сумеркам их было уже почти три тысячи. К полуночи солдаты на башне понесли потери почти в половину своего состава, и запас стрел иссякал. Ли Цинчэн, опасаясь, что не удержит оборону, уже собирался задействовать огромные арбалеты, как вдруг за стенами стихли боевые кличи. Он поспешил на верх башни и, напряжённо вглядываясь, уставился на тёмную заснеженную равнину вдали.
Если это не Алюйсы, значит, подошло подкрепление. Ли Цинчэн метался в сомнениях, пока не раздался знакомый голос — и лишь тогда он смог выдохнуть с облегчением.
Фан Цинъюй громко провозгласил:
— Хуннские псы! Выходите и взгляните на своих стариков, жён и детей!
Сопровождавшие его воины развязали мешки у поясов, вывалив почти десять тысяч окровавленных голов.
Войска хунну мгновенно взревели. Их глаза налились кровью, и, игнорируя окрики командиров, они единой лавиной ринулись вперёд.
— Огонь! — крикнул Ли Цинчэн.
В тот момент защитники внутри перевала и войска снаружи атаковали их с двух сторон. Четыре огромных стальных арбалета на башне грохотали без остановки. Мощные стрелы сокрушали врагов, не успевших увернуться, и те падали, заливая кровью подступы к заставе. Фан Цинъюй повёл войска в яростную атаку. В тот миг строй хунну рассыпался, и воины бились поодиночке, сражаясь до последнего вздоха. После ожесточённой схватки командиры отчаянно дули в военные свистки, пытаясь собрать войска.
В этот момент Фан Цинъюй, пробившись к воротам перевала, перестроил ряды, и арьергард превратился в авангард. Солдаты, стоящие спиной к воротам, развернулись для отпора хунну.
Лучший момент для штурма был упущен, и войска хунну непрерывно отступали, опасаясь контратаки в зоне действия луков, пока полностью не вышли из радиуса поражения. Тогда ворота Фэнгуань распахнулись, и Фан Цинъюй успешно отвёл свои силы внутрь заставы.
Ли Цинчэн наконец перевёл дух, прислонившись к парапету верхнего этажа башни.
Доспехи Фан Цинъюя были залиты кровью. Он стремительно взбежал наверх и спросил:
— Ты цел?
Ли Цинчэн махнул рукой, показывая, что всё в порядке, и спросил:
— Почему вы вернулись раньше?
Фан Цинъюй ответил:
— Я обошёл не все места, что ты указал на карте. На всякий случай вернулся раньше.
Ли Цинчэн невозмутимо произнёс:
— Схалтурил. Не боишься плетей?
Фан Цинъюй усмехнулся. Ли Цинчэн, слабо улыбнувшись, опёрся и поднялся:
— К счастью вы вернулись раньше.
Фан Цинъюй мягко улыбнулся:
— То есть можно обойтись и без плетей, да?
В тот момент за воротами снова поднялся шум — вернулся и Тан Хун.
Ли Цинчэн поднялся, поспешно спустившись с башни, а Фан Цинъюй последовал за ним. Они обошли ворота — в глухой полночи повсюду горели факелы.
Тан Хун тяжело дышал, и Ли Цинчэн спросил:
— Ты тоже схалтурил?
Тан Хун опустился на колено:
— Я… к концу уже не мог убивать. Мы собрали три тысячи шестьсот тридцать пять голов, прежде чем мои руки обмякли, и я больше не смог этого делать. Готов принять наказание.
Ли Цинчэн сказал:
— Ладно. Иди подсчитай потери, учти раненых и убитых в отряде Фан Цинъюя. Перегруппируй войска. Пусть солдаты отдохнут, пока есть время. Готовьтесь к завтрашней битве.
Тан Хун несколько раз кивнул, снял шлем и отправился отдавать приказы.
— Завтра, когда вернётся Му-гэ, можно будет готовиться к запуску горючего масла и брёвен, — Ли Цинчэн достал из-за пазухи орлёнка и велел принести кусочки мяса размером с мизинец, чтобы покормить его.
Фан Цинъюй протянул руку, чтобы погладить птенца, но тот клюнул его.
— Это немой тебе подарил для забавы? — Фан Цинъюй подмигнул. — Хочешь, Цин-гэ тоже что-нибудь тебе раздобудет.
Ли Цинчэн раздражённо бросил:
— Не надо.
Фан Цинъюй спросил:
— Ну скажи, что во мне не так?
Ли Цинчэн ответил:
— Ты ненадёжный. С тобой нет уверенности в душе.
Фан Цинъюй слабо улыбнулся, и Ли Цинчэн указал на водопойную колоду у конюшни:
— Иди смой с себя кровь и найди где поспать. Готовься к бою на рассвете.
Фан Цинъюй сбросил доспехи, обнажив красивый мускулистый торс, и при свете костра принялся плескать ледяной водой на лицо и волосы. Вздрогнув от холода, он опёрся о край водопойной колоды и проговорил:
— Цин-гэ всегда искренне любил тебя. С малых лет учил тебя каллиграфии, живописи, сочинению текстов, игре на флейте… даже этим делам... За последние десять лет чему ты научился не от меня?
Зная, что Ли Цинчэн наблюдает за ним, Фан Цинъюй самодовольно усмехнулся:
— Помнишь, как в детстве ты сидел у меня на коленях, выводя иероглифы? Но после того, как ты переболел, то всё позабыл. В твоих глазах теперь только этот немой.
Ли Цинчэн, облачённый в кожаные доспехи и военные штаны, напоминал юного генерала. В его взгляде сквозил слабый намёк на героический дух. Он стоял, прислонившись к высокой стене перевала, а свет факелов отбрасывал его удлинённую тень на снег.
Фан Цинъюй, смыв с тела остатки крови и оставшись с обнажённым торсом, подошёл, держа доспехи в руке:
— Впервые вижу тебя в доспехах.
Ли Цинчэн спросил:
— Мне идёт?
Фан Цинъюй, потрогав наплечник Ли Цинчэна, кивнул:
— Выглядишь очень отважно, не так, как тот, кому я служил когда-то.
Стояла тихая ночь, прерываемая лишь потрескиванием факелов.
Фан Цинъюй спросил:
— О чём задумался?
Ли Цинчэн ответил:
— Думаю, когда вернётся Чжан Му.
Фан Цинъюй стоял перед Ли Цинчэном, опустив голову, и тихо спросил:
— Почему не думаешь обо мне?
Ли Цинчэн холодно ответил:
— Потому что ты уже вернулся невредимым, а он — ещё нет.
Время текло, но тревога в сердце Ли Цинчэна не ослабевала ни на мгновение. В самый тёмный час перед рассветом царь хунну Алюйсы наконец привёл свои основные силы к перевалу. Сорок тысяч воинов и десять тысяч пленных из государства Юй выстроились в центре заснеженной равнины.
Хунну гнали пленных солдат к Фэнгуань, медленно продвигаясь вперёд. На стенах перевала поднялась суматоха.
А Чжан Му всё не возвращался. Со времени условленного срока прошло уже почти шесть шичэней.
— Командир Фэнгуань! — крикнул Алюйсы. — Выйди на разговор с этим великим царём!
На верхнем этаже сторожевой башни появился Ли Цинчэн.
В тот миг, когда он поднялся на стену, его внезапно осенило: в беспросветной тьме Чжан Му уже завершил задание и с успехом возвращался назад.
Это сильное ощущение пронзило его прямо в сердце. Он знал — Чжан Му с конницей затаились где-то за тылами хунну. Как сова в ночи, тот из мрака наблюдал за каждым движением Алюйсы, готовый в решающий миг обрушиться внезапной атакой.
Охваченный этим предчувствием, Ли Цинчэн больше не нервничал. Взгляд его скользил по войскам хунну у подножия перевала. Рука лежала на мече, когда он громко произнёс:
— Алюйсы! Узнаёшь меня? Семь дней назад в битве при Ланхуань тебе посчастливилось не сгореть заживо?
Автору есть что сказать:
Концепции вроде «жизнь журавля длится тысячу лет» упоминаются в «Хуайнань-цзы»*. Древние верили, что журавли и черепахи продлевают жизнь, отсюда и представление, что священные журавли могут жить тысячелетия.
Кречеты не живут сотни лет. Современная наука утверждает, что самые долгоживущие птицы обычно достигают 60–70 лет. Действительно, есть теория о том, что орлы обновляют клюв для продления жизни, однако, когда это происходит и сколько раз, неясно. Большая часть описанного здесь — художественный вымысел и не является научным фактом.
* Хуайнань-цзы, Мудрецы из Хуайнани (淮南子)— древнекитайский философский трактат, созданный во времена династии Западная Хань.
Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод
http://bllate.org/book/15658/1400709
