Глава 48
Цзюцзю вернулась из поместья Сун, когда сумерки уже начали сгущаться. Цю Хуанянь как раз затеял ужин. Стояла невыносимая жара, поэтому он решил приготовить «шуйфань» — блюдо, которое в его краях всегда спасало в знойные дни.
Приготовление было простым: зерно варили до мягкости, как кашу, а затем вылавливали большим ситом и опускали в ледяную воду для охлаждения. К столу подавали прямо в большой лохани, и каждый сам выуживал себе порцию.
Такой рис сохранял мягкость разваренных зерен, но не был вязким, как обычная каша; он насыщал, как сухой рис, но при этом приятно освежал. К прохладному «шуйфаню» Хуанянь подал нежные баклажаны, приготовленные на пару и разорванные на тонкие волокна, соломку из зеленого перца, сваренные вкрутую и остуженные в колодезной воде яйца и, конечно, красный ферментированный тофу. Простая и вкусная деревенская трапеза, идеально подходящая для борьбы с летним зноем, была готова.
Посреди ужина в ворота постучали. Ду Юньсэ пошел открывать и обнаружил на пороге уездного рассыльного.
— Судья приглашает тебя завтра в управу для беседы? — Хуанянь подошел поближе, когда посыльный ушел. — Что за спешка? Почему весть прислали так поздно?
Юньсэ протянул ему письмо:
— Господин Ван Чуцы в письме не вдаётся в подробности. Узнаем всё на месте, когда приеду.
— Эх, недолго же длились спокойные деньки, — вздохнул юноша и вернулся к еде.
За последние дни он сумел обрести душевное равновесие. Что бы ни принес завтрашний день, он примет это. Главное — твердо стоять на ногах и делать то, что должно.
На следующее утро Ду Юньсэ спозаранку уехал в город. Хуаняню особо делать было нечего, и он, пока солнце еще не вошло в полную силу, решил прогуляться к полям.
Хлопок на трех му земли уже налился силой. Красные цветы опали, и ветви теперь были усыпаны тяжелыми коробочками. Кое-где кожица на них уже подсохла — скоро они начнут лопаться, выпуская наружу белоснежные пушистые волокна. Наемные рабочие, заметив хозяина, отложили инструмент и с улыбками приветствовали его.
В деревне Дуцзяцунь было немало многодетных семей, которым не хватало своей земли, чтобы прокормиться. Молодым парням приходилось уходить на заработки в дальние края. С тех пор как Хуанянь начал нанимать людей, эти работники могли зарабатывать прямо под боком, не терпя лишений на чужбине. Они искренне желали дому нанимателя процветания, ведь это означало, что и у них всегда будет кусок хлеба.
Среди троих помощников двое были братьями — Юньтин и Юньлэй. Их семья еще не разделила хозяйство: на шесть братьев, четверо из которых уже обзавелись женами и детьми, приходилось всего четыре му земли. Почти двадцати ртам этого было мало, вот младшим и пришлось идти в батраки.
Юньтину было уже за двадцать. Кряжистый, широкоплечий, с честным и открытым лицом, он мог в одиночку тащить мешок с уксусным осадком в сто цзиней, едва касаясь земли ногами. Наблюдая, как парень подсыпает удобрения, Хуанянь с улыбкой заметил:
— Слышал я на днях от тётушки Цюянь, что ты, Юньтин, жениться собрался?
Тот мгновенно покраснел как рак и замялся, не зная, что ответить. Зато его брат Юньлэй с другого конца поля весело выкрикнул:
— Уже и сосватали! Гээр из деревни Шанлян, вроде как дальний родственник твоему дому. После сбора урожая свадьбу сыграем.
— Ты бы видел, как наш пятый брат свататься ходил! — продолжал Юньлэй, подначивая старшего. — Один раз взглянул на суженого, вскочил и давай в грудь себя колотить, мол, лучшую жизнь ему обеспечит! Стоял там, высокий да статный, точно якша какой, чуть бедного Ю-гээр до слез не напугал своим видом.
Хуанянь про эту историю еще не слышал. Представив картину, он едва сдержал смех — если бы он рассмеялся, бедный Юньтин точно бы со стыда в землю зарылся.
Но, несмотря на смущение, работник весь лучился радостью. По меркам того времени он считался уже переростком — всё из-за бедности. Теперь же, работая в семье Ду, он сумел скопить шесть цяней серебра на свадебный подарок и, благодаря свахе, наконец-то устроил свою судьбу.
Вспомнив о будущем муженьке, Юньтин расплылся в глупой улыбке. Хоть тот и перепугался сначала, но потом всё же подарил ему собственноручно вышитый платок и шепотом наказывал не надрываться на работе. Сказал, что сам умеет прясть и ткать, и что когда они поженятся, то общими силами заживут на славу.
Этот платок Юньтин хранил у самого сердца. Его тепло и мерный стук сердца придавали юноше столько сил, что, казалось, он мог горы свернуть. После жатвы он наконец-то станет главой собственного дома...
***
Поскольку Ду Юньсэ уехал, дети занимались в кабинете сами. Цзюцзю закончила упражнения в каллиграфии, а Хуанянь как раз принес из сада корзину груш. Летом плоды долго не стояли, так что их нужно было раздать соседям. Девочка вызвалась помочь, а Чи Цинхэ, которая никогда прежде не гуляла по северной деревне, захотела составить ей компанию.
В итоге Чи Цинхэ в сопровождении служанки Цяоинь и кучера отправилась вслед за Цзюцзю. Эта процессия, идущая по пыльной деревенской улочке, невольно приковывала взгляды.
Когда они прошли мимо, ,old_text:селяне принялись перешептываться:
— Глядите, это та самая барышня из дома цзюйжэня Суна? Красивая, как на картинке, того и гляди — от ветра рассыплется.
— Настоящая госпожа, даже на прогулку слуг берет. Нам такого и за восемь жизней не видать.
— А Цзюцзю-то с ней как ровня идет, и голоса не роняет...
— Я вот погляжу — у барышни из дома Суна нрав-то кроткий, ликом чистая, точно фея. Говорят, та Юйчуань, которую привезла Цзыжун, тоже из знатных, а поди ж ты, какая разница между ними.
Чи Цинхэ чувствовала на себе эти взгляды и поначалу смущалась, но вскоре её внимание переключилось на придорожные травы, воробьев на ветках, лужи и никогда прежде не виденные саманные стены. Под чутким руководством Цзюцзю, которая всё объясняла, она начала сама задавать вопросы. Среди чистого неба, глиняных стен и зеленых ив та тоска, что тяжелым камнем лежала на сердце барышни, начала понемногу отступать.
Вскоре они дошли до дома старейшины. Е Таохун как раз собирала плоды в саду и вышла им навстречу.
— Цзюцзю, снова ты с гостинцами? Батюшки, а это, верно, и есть госпожа Чи? Красота-то какая, точно фея с картинки.
Гостья, смутившись, прикрыла лицо платком и тихо промолвила:
— Здравствуйте, тётушка.
Е Таохун расплылась в улыбке:
— Я сама из городка Таохуа, так что мы с вами почти родня. Проходите скорее, я сейчас Цуньлань позову.
Она показала корзину:
— Вот, только что набрала хрустящих фиников. Они еще не совсем покраснели, но зато какие сладкие! Сейчас самый сезон. Цзюцзю, как пойдешь обратно, я и твоему дому отсыплю.
В доме было тихо — в разгар дня почти все были в поле. Е Таохун прогнала расшалившихся детей и позвала дочь. Цуньлань вышла, отряхивая одежду от травы. Она стояла за спиной матери, опустив голову и не проронив ни слова. Хозяйка, увлеченная беседой, не заметила её состояния, но Цзюцзю обеспоенно нахмурилась.
— Цуньлань, ты чем занята была? — спросила подруга, глядя в сторону.
— Подстилку у уток меняла, — глухо ответила та. — Мама хочет новую стайку взять, вот я и чистила загон.
Цзюцзю кашлянула:
— У меня сегодня дел нет, хочешь — помогу?
Цуньлань испуганно замахала руками:
— Нет-нет, что ты! Тебе нельзя в такую грязь.
Е Таохун тоже рассмеялась:
— И то верно! Где это видано, чтобы гостей заставлять навоз чистить? Загон подождет, Цуньлань, иди лучше с Цзюцзю поиграй.
Дочь замолчала. Цзюцзю тоже не знала, что сказать. Девочки стояли, не поднимая глаз от земли. Чи Цинхэ, наблюдая за ними, на мгновение задумалась, а затем мягко произнесла:
— А утки далеко? Можно мне тоже взглянуть?
— Да там же... нечисто... — замялась Е Таохун. Платье гостьи было из тончайшего шелка, не дай бог зацепит или испачкает.
Служанка Цяоинь улыбнулась:
— Не обижайтесь, тётушка. Наша госпожа всю жизнь в четырех стенах провела, ей всё в диковинку. То, что вам привычно, ей за радость.
Е Таохун пришлось согласиться. Цуньлань и Цзюцзю невольно выдохнули — наконец-то нашлось дело. Они повели Чи Цинхэ на задний двор.
Утиный загон располагался в углу у стены, обнесенный невысоким плетнем. Цуньлань уже успела его вычистить и застелить свежей соломой. Семь-восемь крошечных утят сидели в корзине, их еще не выпускали. Чи Цинхэ с любопытством наклонилась к ним. Один утенок звонко пискнул и захлопал крылышками, отчего она испуганно отпрянула. Хозяйка тут же отодвинула корзинку.
— Утки ведь живут в воде? — смущенно спросила барышня. — И долго ждать, пока они начнут нестись?
Цуньлань привычно ответила:
— Маленькие часто гибнут, их надо сначала взаперти держать. Как подрастут, будем гонять их на речку. Месяцев через пять станут взрослыми и смогут нести яйца. Несутся они пореже кур, зато яйца их дороже ценятся, да и мясо тоже.
— Пасти уток... Должно быть, это очень весело, — вздохнула гостья.
— Да что там веселого, — буркнула Цуньлань. — Гнать их прутиком к воде, чтоб плавали, а к закату — обратно в загон.
Чи Цинхэ представила эту картину и негромко процитировала:
— «На рассвете пасу белых птиц, на закате веду их домой...» Совсем как в стихах господина Пяти Ив.
Дочь старейшины не знала, кто такой господин Пяти Ив, но поняла, что её похвалили. На душе у неё стало чуточку светлее.
— Моя мама делает чудесные соленые яйца и вялит утиные грудки, — добавила она. — Обязательно тебя угостим. И еще... Цзюцзю говорила, что из утиного пуха можно шить теплую одежду. Я соберу пух, и мы попробуем.
Услышав, что Цуньлань наконец назвала её по имени, Цзюцзю часто заморгала:
— Когда начнешь — позови меня.
— Хорошо.
Девочки снова разошлись взглядами, не решаясь продолжить разговор. Чи Цинхэ грустно улыбнулась:
— Я всегда считала себя неглупой среди сверстниц, но, познакомившись с вами, поняла, что была лишь лягушкой на дне колодца.
Цуньлань помнила это сравнение от подруги и испуганно возразила:
— Госпожа Чи, не говорите так! Какое уж там...
— Вовсе не шучу, — Чи Цинхэ опустила глаза. — Я старше вас на пять-шесть лет, но никогда не могла помочь родителям в делах. Лишь заставляла их тревожиться и плакать из-за меня... А вы? В таком юном возрасте вы уже сами справляетесь с хозяйством. Разве я в сравнении с вами не та самая белоручка из книг, что не отличит проса от пшеницы? Теперь я понимаю, почему тетушка велела мне учиться у Цзюцзю... Стихи — это прекрасно, но жизнь...
Она говорила искренне, и в глазах её заблестели слезы. Здесь, на чужой земле, вспоминая родителей и дом, которых она, возможно, никогда больше не увидит, Чи Цинхэ впервые почувствовала острую, живую боль. То была боль роста — осознание того, что нужно идти вперед, пусть даже через горечь разлуки.
— Госпожа Чи?
— Всё в порядке. Ты ведь сестра Цзюцзю, зови меня просто сестрицей Цинхэ.
— Сестрица Цинхэ, пойдем в сад, я покажу тебе наши финиковые деревья, — не зная, как утешить гостью, предложила Цуньлань.
Глядя на печаль Цинхэ, она вдруг поняла нечто важное. Раньше девочка думала, что жизнь знатной барышни, у которой есть слуги и книги, — это предел мечтаний. Но сейчас увидела: и у господ бывают беды, которых она прежде не могла и вообразить.
«А Цзюцзю... неужели и у неё теперь появились новые, совсем непонятные мне заботы?»
Они пошли в сад собирать финики. У старейшины росло несколько деревьев — невысоких, чуть выше человеческого роста. Ветви гнулись под тяжестью плодов, на которых уже проступил красный румянец. Чи Цинхэ, поначалу сомневаясь, вскоре сама увлеченно принялась рвать финики. Даже когда она укололась о колючку, это не убавило её азарта.
На прощание Цзюцзю и Цинхэ получили по корзине плодов. Чи Цинхэ вынула из волос изящную заколку с жемчужной подвеской, желая подарить её Цуньлань, но та наотрез отказалась.
— Я ела ваши финики, а ты возьми мой цветок. Друзья не считают цену подарков, важно лишь внимание и та воля, что в них вложена.
Цуньлань всё равно пыталась вернуть украшение. Она нерешительно взглянула на Цзюцзю и, комкая подол платья, прошептала:
— А можно мне... вместо заколки... какую-нибудь книгу для самых маленьких? Чтобы буквы учить?
— Ты хочешь научиться читать? — удивилась Чи Цинхэ.
— Если она дорогая, я могу просто взять почитать... или не надо...
— Глупости! Тонкая книжица стоит меньше этой заколки. К тому же я ведь сказала: друзья не считают цену. В следующий раз обязательно привезу. Я буду часто бывать в деревне Дуцзяцунь, так что, если что-то будет непонятно, спрашивай меня или Цзюцзю. Она говорила, что ты её самая близкая подруга, так что не стесняйся.
У Цуньлань защипало в носу:
— Это же... столько хлопот вам...
— Учителя говорят: «Учить других — радость великая». А я очень люблю учить, правда, Цяоинь?
Служанка со смехом подтвердила:
— Это точно! Наша госпожа, как видит, что кто-то к книгам тянется, радуется больше своего. Если бы не моя пустая голова, она бы и из меня сделала ученого мужа.
— Цяоинь... — Чи Цинхэ смущенно опустила голову.
Цуньлань наконец окончательно расслабилась и тоже весело рассмеялась.
***
Вечером повозка из поместья Сун увезла Чи Цинхэ. Цуньлань проводила её взглядом и неспешно побрела к дому Цзюцзю. На полпути она встретила подругу, идущую ей навстречу. Девочки замерли, глядя то на небо, то на землю — куда угодно, лишь бы не друг на друга.
— Пойдем к речке поговорим?
— Пойдем. Мне как раз травы надо накосить.
— И мне. Чуньшэн снова ленится.
Они прыснули со смеха, сбегали домой за серпами и корзинами и вместе отправились на берег. Когда вокруг никого не осталось, Цуньлань, ковыряя землю носком туфли, тихо сказала:
— Прости меня за те дни. Я вела себя плохо.
Цзюцзю ответила почти в тот же миг:
— Я знала, что у тебя что-то случилось. Не надо было мне сердиться.
Помолчав, она спросила, не прерывая работы:
— Почему ты вдруг передумала и снова хочешь учиться?
— Я не собираюсь становиться ученой. Просто хочу знать буквы, чтобы понимать, что написано в письмах или договорах. Чтобы никто не смог меня обмануть. — Цуньлань ловко срезала траву, пряча глаза за упавшими прядями волос. — Мы с тобой разные, Цзюцзю, и это правда, а не обида. У вас в семье народу мало, братья работящие, а Ду Юньсэ и вовсе Звезда литературы. Ты можешь учиться вместе с Чуньшэном. А у нас... у дедушки три сына. В нашей большой семье дом дяди — первый, и сын его Юньчэн уже добился успеха, сдал экзамен на звание туншэна, их все уважают. У третьего дяди — три сына подряд, дедушка их обожает. А мы, вторая ветвь, — ни то ни се. Сыновей мало, талантов нет... одни обузы. Если я начну учиться, как ты, меня заживо съедят. У нас в доме едва хватает средств, чтобы одного Юньчэна учить, куда уж мне...
— Но ведь ты можешь приходить ко мне! — нахмурилась подруга. — Будешь писать на моей бумаге, не надо тратиться на книги или кисти. Неужели и так нельзя?
Голос Цуньлань дрогнул:
— У меня полно дел по дому. И даже если я всё сделаю раньше срока, они всё равно будут недовольны, видя меня праздной. Я... я просто не ровня тебе...
Цзюцзю со стуком поставила корзину на землю:
— Раньше ты так не думала! Когда я впервые позвала тебя учиться, ты была так рада! Что же случилось? Неужели и мне не расскажешь?
— Ох, зачем тебе это? Что толку от этих расспросов? — всхлипнула та.
Девочка из дома Ду и сама почувствовала, как к горлу подступил комок:
— А вот и нет, я хочу знать! Хотя бы ради своего спокойствия. Раньше моя мама не любила деревенских, у меня совсем не было друзей. Я была трусихой, слова боялась сказать, а ты первая позвала меня играть. Мы же родня, я тебя сестрой считаю, а ты от меня закрылась. Эти дни ты меня избегала, пряталась... Знаешь, как мне было больно? Сложнее, чем когда ты вернула книги и сказала, что больше не придешь.
Цзюцзю всё еще была ребенком, а Цуньлань — единственным человеком, который был рядом на всём пути её взросления. Обида и горечь вырвались наружу, она с трудом сдерживала слезы.
— Братец Хуанянь заметил, что между нами что-то не так, но я ему ничего не сказала. Ждала, когда ты сама придешь и всё объяснишь. Это наша тайна, и взрослые в ней не нужны.
— Я... — Услышав это и вспомнив слова Чи Цинхэ о том, что Цзюцзю считает её лучшей подругой, Цуньлань не выдержала. Слезы хлынули из её глаз.
Две маленькие фигурки стояли на берегу реки в лучах заходящего солнца, окруженные ароматом свежескошенной травы, и плакали. Но стоило одной невольно хмыкнуть сквозь слезы, как вторая тут же рассмеялась вслед за ней.
— Мой младший брат в три года так не ревел, позорище, — проворчала Цуньлань, утирая нос.
— У нас дома только Чуньшэн плачет, я — никогда, — ответила подруга, вытирая лицо платком.
Дочь старейшины поправила траву в корзине и глубоко вздохнула:
— Поплакала — и на сердце полегчало. Будто плотину прорвало...
— Ну, теперь-то выкладывай.
Цуньлань присела и принялась плести кузнечика из травинки.
— Я и раньше знала, что дома не обрадуются моей учебе. Но тогда я на радостях совсем голову потеряла. Пряталась как могла, да только Юньчжэ меня выследил.
— Сын третьего дяди? Он же почти твой ровесник?
— Тётя и моя мама забеременели почти в одно время, Юньчжэ на пару дней старше. После того как старший брат Юньчэн сдал экзамен на звание туншэна, дедушка решил, что и у других внуков есть шанс. Хотел отдать Юньчжэ в школу, но моя мама была против, вот дело и затянулось.
— Почему против? — Цзюцзю помнила тётушку Е Таохун как радушную женщину.
— Мы родились почти вместе: он — сын, я — дочь. Всё лучшее в доме тогда отдавали тёте и Юньчжэ. Тётушка каждое утро пила козье молоко, а моя мама в свой срок и яиц-то вдоволь не видала. Она затаила обиду. К тому же учеба стоит дорого. Юньчжэ пришлось бы учить на те деньги, что зарабатывают мои родители. Моему братишке всего три года, когда еще до него очередь дойдет? Мама говорит: Юньчэн — парень толковый, на него денег не жалко, а Юньчжэ умом не блещет, так зачем тратиться впустую? Хоть дедушка и глава дома, он не хочет ссориться с невесткой. Так дело и застыло.
Девочка из дома Ду понимающе кивнула:
— Значит, Юньчжэ про это прознал. И когда увидел, что ты учишься, — пусть и бесплатно, — его злость взяла.
— Ну и пусть злится! Он тебе не родной брат, к тому же мама твоя на твоей стороне...
Цуньлань покачала головой. Юньчжэ наговорил ей много гадостей, и хоть они были злыми, в них была доля правды. Ей не чета Цзюцзю — та скоро уедет в город и станет настоящей благородной девой, сошедшей со страниц книг. А Цуньлань через несколько лет замуж выходить в соседнюю деревню. Зачем ей книги?
«С чего это ты, девка навозная, за книги взялась? Не боишься страницы своими грязными руками осквернить?» — Юньчжэ, хоть и не учился, нахватался вершков у старшего брата и любил помыкать другими. — «Брат Ду Юньсэ — первый на экзаменах, Цзюцзю уже барышней стала, а ты всё к ней ластишься, книги выпрашиваешь. Стыд и позор для всей нашей семьи!»
Девочка медленно поднялась и закинула короб за спину.
— Я всё равно хочу знать буквы, — твердо сказала она. — Выучу то, что в жизни пригодится. А те сложные книги, что ты читаешь... я пока отложу.
Цзюцзю закусила губу:
— Ладно. Сначала буквы, а там видно будет.
— Ты больше не сердишься? — робко спросила подруга.
Та топнула ногой:
— Да кто сердился-то! Я просто расстроилась, что ты такая глупая! Глупая!
Цуньлань рассмеялась. Многие в деревне твердили, что Цзюцзю стала совсем взрослой, но для неё она оставалась всё той же.
— Послушай, а та новая соседка, Бай Юйчуань... Она тебя не обижала? — вспомнила старые дрязги подруга и обеспоенно взглянула на Цзюцзю.
***
Цю Хуанянь прождал почти весь день, пока Ду Юньсэ не вернулся домой в лучах заходящего солнца. Услышав скрип ворот, юноша выбежал навстречу:
— Ну, что сказал господин Ван?
Ду Юньсэ видел, как волнуется муж, и ответил коротко:
— Императорский посланник, проверяющий границы, уже прибыл в префектуру Сянпин. Говорят, он близок ко второму принцу. И еще... в уезде Чжан и соседних землях объявлена трудовая повинность. По одному человеку с каждого двора. Исполнить приказано немедля.
http://bllate.org/book/15363/1417432
Готово:
