Глава 75
— Чжао-гэр, что это ты там такое варил?! — донёсся голос из-за ворот.
— А? — молодой супруг мгновенно очнулся.
Соус вышел настолько вкусным, что он уже прикидывал, сколько серебра сможет на нём выручить, а потому выкладывать всю правду первому встречному не собирался.
— Да муж вчера из города, из трактира, угощений привёз, вот я и разогрел к обеду.
— О-о! Вот оно что!
Люди охотно поверили. В деревне и так считали, что в больших ресторанах готовят нектар и амброзию, раз уж богачи готовы выстаивать очереди и сорить деньгами ради одного обеда. Раз аромат разнёсся на полдеревни, значит, так оно и есть.
Проводив любопытных, Чжао-гэр облегчённо выдохнул. Было ещё не слишком поздно, так что, наказав Гуай-цзаю присматривать за домом, он прихватил тесак и отправился в лес за хворостом.
На варку кровяной колбасы дров уходило нещадно много. Хоть Сяо Фэн и приносил им по охапке раз в несколько дней, этого едва хватало на самое необходимое.
Через месяц-другой ударят холода, так что запасы нужно готовить уже сейчас. Зимы в этих краях стояли лютые. Были бы деньги — можно было бы накупить древесного угля, но это удовольствие только для богачей. Деревенские же грелись дровами: пусть от них много дыма и ест глаза, зато платить не надо — была бы сила в руках да охота в гору подняться.
Пока все были заняты на полях, он решил воспользоваться моментом. Когда жатва закончится, за хворостом потянется вся деревня, и тогда за каждой веткой придётся идти в самую глушь.
Едва он дошёл до подножия Южной горы, как до его слуха донеслись приглушённые стоны, полные боли.
Чжао-гэр замер и огляделся. Там, среди высоких стеблей кукурузы, прямо на пожухлых листьях лежал гэр, прижимая руки к огромному животу.
Он сразу узнал лежащего. На недавнем пиру у Лю Далэна Фан Цзычэнь довольно долго и внимательно разглядывал этого человека. Это был У-гэр, муж мастера-черепичника, который переехал в их деревню три года назад. Человек он был кроткий, работящий и очень добрый; при встрече на дороге всегда приветливо здоровался.
Тогда, на празднике, Чжао-гэр поинтересовался его сроком, и тот ответил, что идёт уже десятый месяц. Глядя на его нынешнее состояние… молодой супруг похолодел: кажется, началось.
Он подбежал ближе. У-гэр был бледен как полотно, волосы спутались и прилипли к мокрому от пота лбу, взгляд блуждал. Полы его одежды пропитались влагой и кровью — было ясно, что воды уже отошли.
Вокруг не было ни души. Несчастный, должно быть, пролежал здесь уже долго. Увидев Чжао-гэра, он из последних сил протянул к нему дрожащую руку, точно к спасительной соломинке.
— Чжао… гэр… прошу… — голос его прерывался, дыхание было едва слышным. — Помоги… мне…
— Не бойся! — Чжао-гэр присел рядом, стараясь говорить уверенно. — Я сейчас позову кого-нибудь на помощь.
Он только собрался вскочить, как У-гэр слабо ухватил его за край платья и покачал головой. В его глазах стояли слёзы.
— Не успеешь… поздно уже.
До деревни было неблизко, а люди там жили суеверные. Считалось, что кровь при родах приносит неудачу и «скверну», а потому вряд ли какой ханьцзы согласится нести рожающего гэра на руках. Муж У-гэра ушёл в соседние сёла продавать товар, а время поджимало — если ребёнок не родится сейчас, он может просто умереть в утробе.
— Что же делать? — Чжао-гэр совершенно растерялся.
Его собственные роды были чудом и едва не стоили ему жизни; принимать же чужого ребёнка он совершенно не умел.
У-гэр, терзаемый схватками, тоже не знал ответа. Охваченный ужасом и отчаянием, он просто не хотел оставаться один в этот страшный миг.
Молодой супруг метался рядом, вытирая ему пот и бормоча слова утешения, но по сути был бессилен.
Минуты тянулись мучительно медленно. У-гэр обхватил живот и зарыдал, и в этом плаче была такая невыразимая скорбь по нерождённому дитя, что у него самого защипало в глазах.
Он слишком хорошо понимал это чувство. Когда он сам лежал в холодном сарае и не мог разродиться, он боялся не смерти, а того, что его малыш так и не увидит свет. Эти десять месяцев, когда дитя толкается в тебе, создают связь крепче любого железа. Ребёнок для них — это больше, чем жизнь.
***
— Чжао-гэр?! — внезапно раздался голос Фан Цзычэня.
Чжао-гэр резко обернулся:
— Муж!
Его голос так дрожал, что Цзычэнь сразу понял: дело плохо. Он подбежал к ним и, увидев У-гэра, мгновенно оценил ситуацию:
— Рожает, что ли?
— Да! — супруг часто закивал.
Заметив на земле расплывающееся кровавое пятно, Фан Цзычэнь закричал:
— Так чего ты стоишь?! Быстро звони в 120!
Чжао-гэр ошарашенно захлопал глазами.
Цзычэнь тут же спохватился, поняв, что сморозил глупость — в этом мире не было номера «120».
— Тьфу, забудь! Тащи этого… как его… повитуху!
— Ты неси У-гэра в деревню, а я мигом за повитухой сбегаю! — Чжао-гэр сорвался с места и припустил во все лопатки.
Фан Цзычэнь был человеком без предрассудков, и на всякие суеверия ему было плевать с высокой колокольни. Не раздумывая, он подхватил беднягу на руки и стрелой помчался к домам.
В деревне ему попалось несколько женщин. Увидев, в каком состоянии У-гэр, они всё поняли без слов и бросились следом, указывая дорогу к дому черепичника, чтобы Цзычэнь не плутал.
Дома была лишь старая, немощная свекровь. Едва Фан Цзычэнь уложил бедолагу, как в дверях появился запыхавшийся Чжао-гэр, волоча за собой повитуху.
Деревенские женщины, не дожидаясь просьб, засуетились на кухне, разводя огонь и согревая воду. Из комнаты доносились глухие, полные муки крики. Когда из дверей начали выносить один за другим тазы с окровавленной водой, Фан Цзычэнь не выдержал — такая картина была не для его нервов. Он легонько ткнул мужа в бок:
— Слушай… может, пойдём уже?
Чжао-гэр тревожно кусал губы:
— Давай ещё немного подождём, а?
Заметив их бледные, испуганные лица, одна из женщин успокаивающе махнула рукой:
— Да не бойтесь вы, дело-то житейское. Все так рожают.
Фан Цзычэнь недоуменно моргнул:
— У него же живот вон какой был, как же он в поле-то работать пошёл?
Женщины дружно рассмеялись, точно он сказал нелепость:
— Ой, милок, да мы, крестьяне, пока с ног не свалимся, в поле пашем. Беременность — не хворь. Бывает, баба прямо в борозде присядет, разродится, обмоет дитё — и дальше за работу.
Фан Цзычэнь лишился дара речи.
— Это вы, молодые, ещё неопытные, — продолжала женщина. — С первым всегда тяжко. А как пойдёт третий-четвёртый, так они сами, как горошины, выскакивать будут.
Цзычэнь лишь обречённо вздохнул.
«Боги, ну нельзя же о таком священном и опасном деле говорить так, будто речь идёт о походе в туалет за сараем! Тут же человек на волоске висит!»
Ребёнок никак не шёл, и У-гэр совсем выбился из сил. Повитуха выглянула за дверь и велела приготовить ему что-нибудь поесть, чтобы подкрепиться.
Старая свекровь, шатаясь от слабости, поплелась на кухню и через силу вынесла полмиски какой-то серой каши из грубого зерна. Повитуха, решив, что старуха просто жадничает для невестки, так и вспыхнула:
— Ах ты, старая карга! Человек там за жизнь борется, наследника тебе рожает, а ты ему эту полову суёшь?!
Старуха едва не расплакалась от обиды:
— Да нету больше ничего в доме… Только это и осталось…
Жили они впроголодь. Чжао-гэр вспомнил, что у них дома осталось немного коричневого сахара, и велел Фан Цзычэню быстро сбегать за ним.
— Опять я… — пробормотал Цзычэнь.
Он чувствовал себя странно: чужой муж рожает, а он носится туда-сюда, как угорелый. Но делать нечего — коричневый сахар стоил дорого, и когда Цзычэнь принёс увесистый кусок, женщины во дворе только языками зацокали.
«Святые угодники, ну и щедрость! Такой кусок сахара вэней на двадцать потянет, а он — нате, берите. Мы бы ни за что не отдали!»
Впрочем, зависть быстро сменилась пониманием. «Чего ещё ждать от человека, который по три ляна в месяц зашибает? Для него это гроши, не то что для нас — мы каждую копейку пополам ломаем».
То, как Фан Цзычэнь беспрекословно слушался своего фулана, заставило многих матерей посмотреть на него с ещё большим интересом. Если бы их дочки вышли за такого парня… родителей бы он почитал, денег в доме — куры не клюют, да ещё и сирота — некому на ухо капать.
Свекровь У-гэра приняла сахар и принялась рассыпаться в благодарностях перед Чжао-гэром.
Едва роженик выпил сладкой воды, как силы вернулись к нему, и вскоре из дома донёсся звонкий младенческий плач.
— Родился! Родился!
Повитуха вынесла ребёнка на порог. Она была из соседнего села и, увидев во дворе толпу женщин и лишь одного статного ханьцзы, решила, что это и есть счастливый отец. Она поднесла младенца прямо к Фан Цзычэню, надеясь на щедрые чаевые:
— Поздравляю, папаша! Счастье-то какое! Первый — и сразу сын! Глянь, какой красавец, вылитый ты!
Чжао-гэр: «…»
Фан Цзычэнь: «…»
Цзычэнь отпрянул назад, отчаянно замахав руками:
— Эй, полегче! Это не мой ребёнок!
«Вылитый я?! Да ты, старая, в глаза что ли порешься?»
Он мельком глянул на младенца: сморщенный, ярко-красный, на голове — три волосины, глаза заплывшие… Чистой воды облезлая обезьянка! И где тут сходство?! Скажи она, что ребёнок похож на Лю-паршивца, он бы и то так не оскорбился.
Повитуха опешила:
— А?
Женщины во дворе прыснули от смеха.
Убедившись, что с У-гэром всё в порядке, Фан Цзычэнь увёл мужа домой. По дороге он не переставал качать головой:
— Чжао-гэр, как же вам, гэрам, всё-таки достаётся…
Тот вопросительно посмотрел на него.
Фан Цзычэнь говорил от чистого сердца:
— Мало того что вас в жизни за людей не считают, так ещё и рожать — такая мука… Тяжело вам, ох как тяжело. Но при этом — истинно великое дело творите.
Чжао-гэр, смущённый такой речью, лишь поспешил сменить тему:
— Ты чего сегодня так рано вернулся?
Цзычэнь взял его за руку, нежно поглаживая большим пальцем ладонь:
— Хозяин вернулся, гостей созвал на пир, велел никого не принимать. Вот я и свободен.
— О! — Чжао-гэр просиял. — Пойдём скорее домой, у меня для тебя сюрприз есть.
Дома Фан Цзычэнь пришёл в полный восторг от готового соуса. Глядя на его сияющее лицо, Чжао-гэр почувствовал, как на душе становится тепло и спокойно. Весь день он провозился с этим перцем, руки до сих пор ныли от тесака, но стоило увидеть радость мужа — и вся усталость испарилась.
На ужин супруг приготовил лапшу. Он сам раскатал и нарезал тонкие, длинные нити теста, отварил их и залил наваристым костным бульоном. Добавил нежной зелени, мелко порубленного лука, поджарил яйцо и добавил обжаренный мясной фарш с кислыми бобами. И, конечно же, сверху — ложку того самого соуса. Аромат… Фан Цзычэнь умял три миски одну за другой и замер в блаженстве.
Гуай-цзаю такая лапша тоже пришлась по вкусу. Он съел целую плошку, выпятив животик, и уже открыл рот, чтобы попросить добавки, но вовремя спохватился. Дети ведь часто не чувствуют меры — Чжао-гэр помнил, как в семье Ма дети, вроде Ма Сяошуня, на праздники набивали животы до отказа; глаза всё ещё жаждали еды, хотя желудки были полны, и в итоге их просто выворачивало обратно. В котле оставалось ещё полмиски, и он, не давая сыну объесться, мягко сказал, что сам ещё не наелся.
Гуай-цзай тут же притих:
— Тогда Гуай-цзай больше не будет. Пусть папа кушает.
Закончив с ужином, отец с сыном вышли на крыльцо. Малыш обхватил Фан Цзычэня за шею и заговорщицки зашептал «отчёт о проделанной работе»: оказывается, сегодня он пробегал мимо дома семьи Ма и заметил, что их рис уже совсем просох.
— Вот как? — Фан Цзычэнь многозначительно вскинул бровь.
http://bllate.org/book/15357/1437720
Готово:
