Глава 48
Как гласит народная мудрость, оказаться в нужном месте важнее, чем прийти раньше срока. Когда Фан Цзычэнь вернулся в деревню Сяохэ, он застал именно ту сцену, которую и ожидал: Ма Вэнь в очередной раз преградил дорогу Чжао-гэру.
Кто-то из деревенских, завидев Цзычэня у въезда, тут же бросился к нему:
— Паренёк Фан, ну наконец-то! Скорее иди туда — Ма Вэнь опять твоему супругу прохода не даёт, ругаются на чём свет стоит!
И это была чистая правда. Чжао-гэр с покрасневшими от гнева глазами в упор смотрел на противника, требуя ответа:
— Ты ведь нарочно это делаешь?
Ма Вэнь отвёл взгляд, заюлив:
— Я... я не понимаю, о чём ты.
— Не понимаешь? — Чжао-гэр горько усмехнулся. — Специально ловишь меня там, где побольше народу, чтобы все кругом шептались, будто между нами всё ещё что-то есть. Сначала я даже не догадывался об этом. Если бы Чжоу-гэр не рассказал мне, какие слухи ползут по деревне, я бы так и оставался в неведении. Ма Вэнь, я насквозь вижу все твои подлые замыслы.
— ...Вовсе нет.
Тот попытался было оправдаться, но супруг Фан Цзычэня не дал ему и слова вставить. Глядя на него с ледяным презрением, юноша продолжил:
— Ты ведь надеешься, что если Фан Цзычэнь наслушается сплетен, то усомнится во мне и выставит вон? Думаешь, раз мне некуда будет пойти, а репутация окажется безнадёжно испорчена, то я, обременённый ребёнком, в итоге приползу к тебе?
Ма Вэнь всё ещё пытался изобразить праведное негодование:
— Чжао-гэр, ты всё не так понял. У меня и в мыслях такого не было.
— Тогда почему ты раз за разом преследуешь меня? Почему говоришь такие вещи, которые любой истолкует двояко? — в голосе Чжао-гэра звучал неприкрытый сарказм. — Ма Вэнь, ты прогнил до самого основания. Раньше я тебя так сильно не ненавидел, но сейчас... твоя низость вызывает у меня лишь тошноту.
Собеседник внезапно осекся. Слова Чжао-гэра били наотмашь, не оставляя места для манёвров. Когда его тайные, грязные намерения вот так бесцеремонно выставили на свет, в нём вместе со стыдом вспыхнула ярость.
— Да! — выплюнул он, наконец отбросив притворство. — Именно так я и думал! Ты изначально должен был принадлежать мне, и я просто ищу способ вернуть тебя. Что в этом плохого? Чжао-гэр, я ведь люблю тебя!
Сколько бы раз они ни говорили, Ма Вэнь, казалось, был совершенно непробиваем. Чжао-гэр, чувствуя, как внутри всё закипает от раздражения, уже собирался ответить, когда тишину прорезал холодный, пропитанный неприкрытой угрозой голос:
— Любишь, твою мать...
Глаза Чжао-гэра испуганно расширились.
Ма Вэнь резко обернулся. Фан Цзычэнь стоял неподалеку, слегка нахмурившись, и от всей его фигуры исходила такая аура ярости, что воздух вокруг, казалось, похолодел. В правой руке он сжимал увесистую деревянную палку. Медленно, шаг за шагом, он приближался, и конец палки, волочась по земле, с глухим стуком задевал выступающие камни.
Этот звук действовал на нервы почище барабанного боя, отдаваясь в самой груди.
Ма Вэнь весь напрягся, его самообладание мгновенно улетучилось. Губы дрогнули, а руки мелко затряслись. В памяти вспыхнул образ Лю-паршивца — того самого дня, когда он, избитый до неузнаваемости, пытался отползти от порога, моля о спасении.
— ...Муж, — Чжао-гэр сглотнул, чувствуя, как ладони становятся влажными от пота. Он выдавил из себя слабую улыбку: — Ты... почему ты вернулся так рано?
Фан Цзычэнь не ответил и даже не взглянул на него. Его взор был прикован исключительно к Ма Вэню. Чжао-гэр поджал губы, чувствуя, как сердце сжимается от дурного предчувствия. Вспомнив слова Чжоу-гэра о деревенских сплетнях и видя Фан Цзычэня, вернувшегося в неурочный час, он понял — тот всё знает.
В панике Чжао-гэр хотел было что-то объяснить, но его руку внезапно перехватили. Прежде чем он успел опомниться, Цзычэнь решительным движением задвинул его себе за спину.
Фан Цзычэнь смерил Ма Вэня оценивающим взглядом и усмехнулся:
— Так это ты, значит.
Он уже видел этого человека в городе и ещё тогда подумал, что тот подозрительно смахивает на Ма Дачжуана. Надо же, и впрямь — яблоко от яблоньки.
— Слышал, тебя зовут Ма Вэнь? — Цзычэнь продолжал улыбаться, выглядя при этом как само воплощение благородства. — Какое звучное имя. Свиная чума, конская чума... Ма Вэнь. Очень складное имя, так и просится на язык.
Лицо Ма Вэня стало землисто-серым.
Тем временем вокруг начала собираться толпа любопытных. Кто-то, не желая упускать зрелище, даже припустил к дому Ма Дачжуана, вопя на ходу:
— Ой, Дачжуан, беда! Твоего сына Фан Цзычэнь убивает! Прямо сейчас прибьёт, а ты дома сидишь! Беги скорее, спасай!
В груди Фан Цзычэня бушевало пламя, готовое вот-вот вырваться наружу, но при Чжао-гэре он продолжал держать марку, сохраняя внешнее спокойствие. Чжао-гэр стоял позади, полностью скрытый его широкой спиной. Ма Вэнь, глубоко вдохнув, решил идти ва-банк:
— Ты и сам знаешь: Чжао-гэр изначально был моим супругом.
— И что с того?
— Когда его продавали тебе, меня не было дома. Но Чжао-гэр — мой фулан, я люблю его и хочу выкупить обратно, — заявил Ма Вэнь.
Фан Цзычэню показалось, что предложение наесться дерьма прозвучало бы сейчас куда реалистичнее. Он ледяным тоном оборвал его:
— Проваливай. И чтобы я тебя рядом с Чжао-гэром больше не видел. Иначе буду бить каждый раз, как встречу.
В глазах Ма Вэня промелькнул страх, но он, из последних сил цепляясь за остатки гордости, выдавил:
— Что, даже приближаться запрещаешь? Боишься, что он снова в меня влюбится?
— Влюбится в тебя? — Фан Цзычэнь расхохотался так, словно услышал лучшую шутку в своей жизни. Он даже прищёлкнул языком, выглядя на редкость довольным: — И за что же ему тебя любить? За то, что ты уродливее меня? Или за то, что ниже ростом? Когда у него есть такой муж, как я, все остальные смертные для него — лишь серая пыль. И он променяет меня на тебя? Разве что у него ум за разум зайдёт или он внезапно ослепнет.
Ма Вэнь:
«...»
На это нечего было возразить. Просто потому, что каждое слово было чистой правдой.
Не желая окончательно терять лицо перед Чжао-гэром, Ма Вэнь, втоптанный в грязь этим сравнением, выкрикнул:
— У меня есть работа в городском судоходстве! Я зарабатываю шестьсот-семьсот вэнь в месяц! А ты? Что ты умеешь, кроме как мешки на пристани таскать?
Кое-кто из толпы согласно закивал. В этих словах был резон: красота красотой, а сытый желудок и тёплая одежда куда важнее. Чжоу-гэр, стоявший среди зрителей, лишь беззвучно вздохнул. Смешно было видеть, как кто-то, имея в кармане семьсот вэнь, пытается тягаться с тем, кто получает три ланга. Истинное скудоумие.
Фан Цзычэнь промолчал, лишь в очередной раз убедившись, что всё семейство Ма прогнило насквозь. Не зря говорят: родители — первые учителя. Ребёнок, впитывая всё как губка, неизбежно становится их подобием. «Кривая балка — кривой дом», — старая истина, и Ма Вэнь был её наглядным подтверждением.
Такой же эгоистичный, беспринципный и неспособный отличить правду от лжи, как и его родня. Если бы Чжао-гэр хоть каплю симпатизировал ему, Цзычэнь, возможно, повел бы себя иначе. Но Чжао-гэр его ненавидел, а сам Ма Вэнь даже не смог в своё время защитить супруга. Теперь же, когда Чжао-гэр стал частью другой семьи, подобные выходки вызывали лишь омерзение.
Тем временем, теряя на ходу обувь, примчались Ма Дачжуан и Старшая госпожа Ма. Ещё издали она начала завывать, проклиная Фан Цзычэня до седьмого колена, но, подбежав ближе и увидев, что сын жив и здоров, мгновенно осеклась.
Фан Цзычэнь усмехнулся. Старшая госпожа Ма уставилась на палку в его руках — она казалась ей до боли знакомой.
— Ну что же вы замолчали? Продолжайте, я слушаю.
Старшая госпожа Ма не то что ругаться — дышать боялась. Она схватила Ма Вэня за руку, пытаясь увести его прочь. После того как Чжао-гэр полоснул её сына ножом, всё её былое величие как ветром сдуло. Будь на его месте кто другой, она бы по миру ту семью пустила, но с Чжао-гэром она осмеливалась лишь на тайные проклятия.
Когда они уже собрались уходить, Фан Цзычэнь бросил им в спину:
— Эй, ты сказал, что зарабатываешь семьсот вэнь в месяц? Раз ты такой богатый, заходи как-нибудь в «Башню Пьяной Ночи». Я там работаю счетоводом. Как такому уважаемому человеку, сделаю тебе скидку.
Чжао-гэр:
«...»
Чжоу-гэр прыснул в кулак — более тонкой и уничтожающей иронии нельзя было и придумать. Деревенские же замерли в оцепенении, не сразу осознав услышанное. Кто в округе не знал «Башню Пьяной Ночи»? Невероятно... этот паренёк Фан устроился туда счетоводом!
Хэ Си выбрался из толпы и с широкой ухмылкой уточнил:
— И сколько же там платят? Говорят, даже официанты по шестьсот вэнь получают. У тебя-то наверняка побольше будет?
Фан Цзычэнь небрежно ответил:
— Да пустяки, всего три ланга серебра. Так, на хлеб насущный едва хватает.
Толпа зевак:
«...»
Все невольно обернулись к Ма Вэню. Его лицо то бледнело, то краснело, то становилось багровым — зрелище было поистине незабываемым.
Хэ Си присвистнул и, глядя на Ма Вэня, громко расхохотался:
— Три ланга? Ничего себе! Да после такого эти шестьсот вэнь и за деньги-то считать стыдно. И чего некоторые так петушились, спрашивается?
Пока остальные пытались переварить новость о баснословном жаловании в три ланга, Чжао-гэр не проронил ни слова. Пользуясь тем, что со спины их никто не видит, он прижался лбом к широкой спине мужа. Вдыхая знакомый аромат чистоты, исходивший от его одежды, он чувствовал, как недавняя тревога бесследно исчезает.
Летние одежды были тонкими, и тёплое дыхание Чжао-гэра опаляло кожу сквозь ткань. Почувствовав, как Цзычэнь едва заметно вздрогнул, Чжао-гэр, словно что-то осознав, тихонько рассмеялся и принялся кончиком пальца выводить на его спине замысловатые узоры.
Ощущение было таким, словно по телу пробежала щекотная дрожь — мягкая, дразнящая, пробирающая до самых костей. Фан Цзычэню перехотелось воспитывать Ма Вэня — теперь ему не терпелось заняться воспитанием того, кто стоял у него за спиной.
Бросив напоследок пару веских угроз, он крепко взял Чжао-гэра за руку и повел домой. Гуай-цзай всё ещё оставался у тётушки Лю, так что дома никого не было.
http://bllate.org/book/15357/1428401
Готово:
