Глава 6 Бессмертный
Когда Цюй Юньме вошёл, Сяо Жун и впрямь был пьян. Причём пьян весьма причудливо: он оставался в ясном сознании, прекрасно понимая, что делает, но алкоголь словно вырвал некую важную струну в его разуме. И без этой «струны» его поведение… стало крайне опрометчивым.
Лишь когда Цюй Юньме, потеряв терпение, вознамерился его убить, чувство смертельной угрозы окончательно протрезвило юношу.
В его воображении, сотканном из стереотипов, Цюй Юньме рисовался свирепым великаном сажени в два ростом, с косой саженью в плечах, густой неопрятной бородой и лицом, заплывшим от злобы и жира. И хотя в кино его обычно играли записные красавцы, Сяо Жун не доверял экранизациям — он верил книгам. А исторические хроники описывали полководца именно так.
Только теперь Сяо Жун осознал, сколь глубоко он заблуждался. Оказалось, что летописям нельзя верить безоговочно.
Проглотив миску отрезвляющего отвара и добравшись до постели с помощью вернувшегося А Шу, Сяо Жун долго лежал, воскрешая в памяти облик Цюй Юньме. Наконец он едва слышно прошептал: — Какое расточительство…
Хмыкнув, он перевернулся на бок и мгновенно уснул. Проблемы завтрашнего дня не имели власти над ним нынешним.
***
На следующее утро Цзянь Цяо вёл Сяо Жуна во дворец. Всю дорогу он не переставал давать наставления: — Государь вспыльчив и не терпит возражений. Прошу вас, господин, запечатлейте это в своём сердце. И ещё: великий ван никогда не верил в магию или тайные искусства. Когда войдёте, заклинаю вас — ни слова об этом. Сначала признайте вину, затем молите о пощаде и не говорите ничего лишнего. Вчера государь проявил милосердие, но сегодня всё может быть иначе. Будьте предельно осторожны.
Они остановились перед дверями покоев Цюй Юньме. Сяо Жун перевёл взгляд с входа на генерала: — Вы закончили? — Э-э… — Цзянь Цяо замялся. — Да, закончил. — Вот и славно, — улыбнулся юноша. — Тогда я вхожу.
Генерал застыл в оцепенении.
«Подождите! Вы хоть слово из сказанного мной запомнили?!»
***
Сяо Жун толкнул тяжёлые створки и шагнул внутрь. Дворец был величественным, а личные покои государя — по-настоящему огромными, но если внешнее убранство впечатляло мощью, то внутреннее поражало аскетизмом.
В колоссальном зале почти не было мебели. Мечи, копья и доспехи встречались здесь чаще, чем столы или стулья. Это создавало странное, неуютное ощущение — казалось, ты попал не в королевские палаты, а в разросшийся до невероятных размеров военный шатёр.
Неудивительно, что потомки, высмеивая Чжэньбэй-вана, тратили столько витиеватых слов на описание его быта. Смысл их сводился к одному: «Горный кабан не способен оценить вкус тонких отрубей».
Цюй Юньме, подперев голову рукой, дремал. Едва юноша приблизился на расстояние в три шага, глаза воина распахнулись. Острый, пронзительный взор впился в гостя, заставив того инстинктивно замереть на месте. Ого.
Сяо Жун тут же укорил себя за секундную слабость.
«Цюй Юньме идеально подошёл бы для игры в «замиралки»
Отбросив эти кощунственные мысли, он поднял руки, сложив их на уровне лба, и совершил глубокий поклон. Это было высшее проявление почтения среди книжников, и Сяо Жун за всё время пребывания в этом мире прибегал к нему лишь пару раз. Он заговорил — спокойно и с достоинством: — Сяо Жун приветствует великого вана.
Голос его напоминал чистый горный ручей — свежий, звонкий и располагающий к себе. Любому другому это сразу бы добавило симпатии к гостю. Любому, кто не слышал вчера, какими словами этот «ручей» поносил хозяина дворца.
Цюй Юньме смотрел, как юноша безмятежно кланяется. Выпрямившись, он холодно усмехнулся: — Ну как, господин, хмель окончательно выветрился? — Благодарю государя за заботу, — ответил Сяо Жун, поднимая голову. — Я совершенно трезв. — И каково же, по вашему мнению, должно быть ваше наказание?
Юноша опустил глаза, словно и впрямь задумался, а затем произнёс: — Проявить неучтивость перед лицом государя — за это положена кара. Но говорить правду прямо в глаза государю — за это положена награда. Награда и кара уравновешивают друг друга, а значит, нет нужды ни в том, ни в другом.
Вчера он изъяснялся как простолюдин, а сегодня заговорил на языке книжников — Цюй Юньме лишь утвердился в мысли, что этот человек насквозь фальшив. Полководец рассмеялся от столь неприкрытой дерзости: — Господин весьма благороден, раз не требует награды у этого вана. Но знаете ли вы, что я отнюдь не тот мудрый правитель, который с радостью внемлет критике? Тех, кто указывает мне на ошибки в лицо, я жалую не наградами, а казнями.
Он в упор смотрел на Сяо Жуна, надеясь увидеть в его глазах страх. Но тот молчал.
«Надо же, ты даже исторические аллюзии знаешь. Выходит, не такой уж ты и неуч»
— Государь привык говорить прямо, — наконец произнёс юноша. — Если бы вы желали моей смерти, вы бы казнили меня ещё вчера, а не давали бы спокойно проспать всю ночь. К тому же те гнусные речи, что вы слышали — не мои слова. Это лишь то, что думают о великом ване люди в Южной Юн.
Сяо Жун лгал, не моргнув и глазом: — Я проделал путь от самого Синьаня на север, следуя за вашим войском. Я видел всё своими глазами и слышал своими ушами. Южная Юн погрязла в предрассудках, там не отличают чёрного от белого. Чиновники там злонамеренны, народ пребывает в неведении, а государь… государь там хуже последнего бедняка.
Цюй Юньме помрачнел: — То, о чём вы говорите, я не видел. Зато ваши вчерашние безумные речи я слышал отчётливо.
Сяо Жун мягко улыбнулся: — Верно, те дерзкие слова сорвались с моих губ. Но не соблаговолит ли великий ван разрешить мои сомнения? Если бы я был заодно с толпой из Южной Юн, зачем бы мне, превозмогая старый недуг и раскрывая свои способности, проделывать тысячи ли, чтобы оказаться подле вас?
Цюй Юньме нахмурился. Старый недуг?
Присмотревшись, он и впрямь заметил, что собеседник выглядит неважно. В его лице сквозила болезненная бледность — такой человек долго не задержится в этом мире. Полководец лишь изучал его, но Сяо Жун расценил это молчание как неспособность найти ответ и поспешил перехватить инициативу.
— Государь не знает ответа, потому что этого вопроса не существует. Как не существует и иного решения. Сяо Жун знает, что его дни сочтены. Мои амбиции велики, и в одиночку мне их не достичь. Во всём подлунном мире есть лишь один человек, которого я почитаю и кто способен помочь мне — это вы, великий ван. Помогите мне, и я до последнего вздоха буду служить вам верой и правдой. Говорят, что даже камень можно сдвинуть, но моя верность государю — незыблема, и в этой жизни ей нет возврата.
На последней фразе юноша поднял голову и посмотрел прямо в глаза Цюй Юньме. Его взгляд горел такой решимостью, что полководец, привыкший к общению с прямолинейными солдатами, невольно заколебался. Ему даже показалось, что в глазах собеседника он видит ту самую фанатичную преданность, которая не признаёт иного господина.
Но Цюй Юньме не спешил сдаваться. Он язвительно усмехнулся: — Этот ван подозрителен по натуре. Несколько красивых слов не заставят меня доверять вам.
Сяо Жун промолчал.
«Мелочный ты человек»
Вслух же он смиренно произнёс: — Государь прав. Раз вы всё ещё не доверяете мне, позвольте мне остаться подле вас. Где великий ван — там и я. Будете вы в Яньмэне или в военном лагере — я последую за вами. Ваш взор остер, и никакие уловки не скроются от ваших глаз. Так вы будете спокойны, а я смогу доказать свою верность делом.
Цюй Юньме пристально вглядывался в лицо Сяо Жуна, пытаясь отыскать в нём тень подвоха, но тот был бесстрастен. В его облике сквозила чистота и благородство истинного цзюньцзы. Цюй Юньме недолюбливал книжников, но он вырос в этом мире и не мог не испытывать невольного уважения к подобному достоинству.
К тому же, рассуждая здраво, юноша предложил самый надёжный вариант. Держать подозрительного человека при себе — значит всегда контролировать его. В своей силе Цюй Юньме не сомневался и не боялся покушений.
Приняв решение, он посмотрел на Сяо Жуна и осклабился: — Пусть будет по-твоему. Но смотри, господин, не разочаруй меня.
Улыбка Сяо Жуна была куда более искренней. Он радостно поклонился: — Несомненно, я оправдаю доверие великого вана!
Цюй Юньме промолчал. Видя столь бурную радость юноши, он почувствовал себя так, словно со всей силы ударил по охапке хлопка — никакого сопротивления, лишь пустота. Что это за человек такой? Почему он ведёт себя совсем не так, как полагается?
***
Цзянь Цяо томился в ожидании снаружи. Наконец Сяо Жун вышел. Он стоял в лучах утреннего солнца и едва заметно улыбался генералу. Тот подбежал к нему в два прыжка: — Ну как? — Свершилось, — уверенно кивнул юноша.
Цзянь Цяо просиял от счастья: — Правда?! Государь пощадил вас?
Сяо Жун моргнул: — Пощадил? Я имею в виду, что великий ван дозволил мне сопровождать его в походах. А до тех пор я буду жить во дворце. Благодарю генерала за вчерашний приют. Отныне мы — соратники, надеюсь на вашу поддержку и впредь.
С этими словами он весело рассмеялся, махнул рукой и отправился собирать вещи.
Цзянь Цяо снова впал в ступор. Сказать государю такие самоубийственные слова — и не только уцелеть, но и добиться того, чтобы его поселили прямо во дворце?!
«Кто же он такой, этот Сяо Жун? Может, и впрямь небожитель, спустившийся на землю?»
Генерал поднял голову к небу, но не увидел там никаких знамений. Медленно закрыв рот, он уяснил для себя одно.
Кем бы ни был Сяо Жун — человеком, демоном или бессмертным, — отныне с ним ни в коем случае нельзя враждовать…
http://bllate.org/book/15355/1413217
Готово:
