— Вчера у самого въезда в деревню опять свара была!
— Эка невидаль! Чай, снова Ван Эргоу явился.
В полуденный час во дворе тётушки Ван собралось несколько деревенских женщин. Поболтать да перемыть соседям косточки — обычное дело. Едва одна подала голос, другие тут же подхватили, скривив губы: новости про Ван Эргоу давно всем набили оскомину, ничего нового этот пропойца придумать не мог.
Однако заводила разговора упрямо подлила масла в огонь:
— Да вы послушайте, до чего на сей раз додумался! Клял дядюшку Вана на чём свет стоит, кричал, будто тот за его спиной мужиков приваживает!
— Скажут же такое! — фыркнул один из замужних гэ'эров. — Ван Сюэ с утра до ночи из сил выбивается, ему и оправиться-то некогда, какие уж тут мужики!
Словечко было грубоватое, зато точное, так что бабы дружно зашикали от смеха.
— Да нет же, он не просто абстрактными мужиками помыкал, он конкретное имя орал!
— Да ну? Ван Сюэ и грех — вещи несовместные. С кем же?
Рассказчица только того и ждала. Выдержав паузу, чтобы все окончательно сгорели от любопытства, она со смешком выдала:
— Эргоу вопил, будто дядюшка Ван спутался с Ли Чжоучжоу! Скажите на милость, не смехота ли? Вчера вечером я прочего толком не размыслила, но как эту дурость услыхала — чуть со смеху не лопнула!
Двор взорвался хохотом.
— Гэ'эр с гэ'эром спутался?! Век живи — такого дива не слыхивала!
— У Ван Эргоу вместо языка одна грязь. Какую только ахинею не несёт, лишь бы лишний медяк из семьи выколотить!
— Чем дело-то кончилось? Неужто этот пройдоха вымогать деньги у Чжоучжоу затеял? Это ж чистый смутьян!
— Где там! Кабы до драки дошло, Чжоучжоу себя в обиду не даст, да и Ли Да за спиной стоит. Ли Да его одним мизинцем скрутит, Эргоу под себя сходит, давай Бог ноги. Куда ему против Ли Да преть!
Ли Да вымахал плечистым, кряжистым — тушу цзиней под двести шутя на загривке унесёт. Ван Эргоу перед ним и пикнуть не посмеет.
— То-то я гляжу, Чжоучжоу нынче за тофу не приходил. А ведь раньше каждое утро бегал, твердил, что сянгун страсть как тофу любит. Вот ведь дружно живут, душа в душу!
— Чжоучжоу — парень рассудительный. Хоть все и понимают, что Эргоу — отпетый мерзавец, да и разница в годах у Чжоучжоу с дядюшкой Ваном почтенная, а всё ж явись он опять за тофу — поставил бы дядюшку Вана в неловкое положение. А тут ещё свёкор со свекровью... Эх, да что говорить!
— И не говори. Когда я только замуж сюда вышла, слыхала, будто деньгами в доме Ван управляет дядюшка Ван. Думала еще, свёкры у него не такие уж изверги, как в округе болтают. А теперь глядь — десять лет прошло, а толку? Деньги вроде у него, да только Эргоу чуть что — с кулаками требовать бежит. Отдаст — свёкры поедом едят за то, что спустил; не отдаст — побои терпит. Со всех сторон виноватым остался.
Кабы дядюшка Ван действительно сам всем заправлял, разве ходил бы годами в латаном-перелатаном шмотье? А свёкры каждые два года обновки справляют, да раз в пару дней за сердце держатся, охают, будто при смерти, — всю работу на одного дядюшку Вана взвалили.
— Ладно, ну его. Чем больше говоришь, тем тошнее становится.
Деревенские любили почесать языками, но честить Ван Сюэ никому не хотелось: слишком уж горчащей была его доля. Возвышаться на фоне такого бедолаги казалось чистым глумлением.
Народ замялся, собираясь сменить тему, как вдруг молчавшая доселе тётушка Ван тихо обронила:
— Как знать, есть ли тут дым без огня... С чего бы это Ли Чжоучжоу поздним вечером к въезду в деревню побежал?
Разговоры мгновенно утихли. Бабы недоумённо уставились на хозяйку дома.
— Тётушка Ван, ты чего это? Чай, с Чжоучжоу подралась?
— С чего бы? — Тётушка Ван даже головы не подняла от шитья, размеренно орудуя иглой. — Что вижу, о том и говорю. Ничего я такого не сказанула.
Кто-то из товарок хмыкнул. Это была та самая бабёнка, что принесла новость.
— Так я ж недорассказала! Вчера у въезда и поорать-то толком не успели, как Учёный Гу прибежал да забрал Чжоучжоу домой. Они же с утра в деревню Шили ходили, а Гу Чжао тофу любит, вот Чжоучжоу и хотел узнать у дядюшки Вана, найдётся ли кусочек. Пожалел мужа, вот и всё.
Все прояснилось само собой. И разумеется, никаких иных причин не было. Понятно теперь, отчего Чжоучжоу за тофу ходить перестал — избегает лишних сплетен. Только вот странно: прежде тётушка Ван к Чжоучжоу неплохо относилась, даже когда госпожа Тянь из семьи Чжан на парня наезжала, заступалась. С чего бы нынче такую смуту сеять?
— А в Шили-то они зачем ходили? Неужто за печурками? Так у них вроде две штуки уже есть?
— Слыхать, с гостинцами ходили, к Учёному Чжу, про науки расспрашивать.
— А-а, ну это книжные дела...
К делам книжников у деревенских интереса не было, и разговор быстро перекинулся на другое. Но парочка женщин успела обменяться красноречивыми взглядами, переглядываясь на тётушку Ван: что это с ней стряслось? Какая муха её укусила?
Интрига выходила куда интереснее бытовых сплетен. Ли Чжоучжоу — парень скрытный, жалеть себя не станет и слова лишнего не молвит, да и тётушка Ван вряд ли признается. Чем глуше тайна, тем сильнее зудит любопытство. Попрощавшись с хозяйкой, две кумушки, которым было по пути, пошли в обнимку по улице.
— Ты знала, что ли? Тётушка Ван своими речами чуть дядюшку Вана не подставила!
— Да в деревне каждый знает, что дядюшка Ван и Чжоучжоу — люди честные, никто в эту чушь не поверит. Вопрос в другом: что тётушка Ван на Чжоучжоу взъелась?
— Почём я знаю? Пойдём у Син-гэ'эра спросим.
До ужина было ещё далеко, так что женщины свернули к двору Син-гэ'эра. Тот как раз развешивал постиранное бельё на заднем дворе. Погода стояла холодная, так что приходилось греть воду для стирки; из дома доносился детский смех — племянники забавляли маленького Юаньюаня.
Завидев гостей, Син-гэ'эр вытер руки и вылез на порог.
— День-то какой погожий, солнышко греет, давай прямо во дворе посидим, в дом не пойдём.
— И то правда, долго не засидимся, скоро домой обед варить.
Син-гэ'эр сразу понял: пришли не просто так. Он молчал, выжидая — сами выложат, затенять не станут, иначе зачередь вообще было захаживать.
И точно: сделав пару заходов вокруг да около, кумушки выложили историю про ночной скандал у въезда, а затем намекнули, дескать, по деревне слух пошёл, будто Чжоучжоу с дядюшкой Ваном...
— Враньё! — отрезал Син-гэ'эр, так и вспыхнув от возмущения. — У кого-то во рту вместо языка помойка! Чжоучжоу души в своём сянгуне не чает, с какого перепугу ему на сторону глядеть?!
— Мы и сами так сказали! Кто ж в такую глупость поверит.
— Вот-вот, не кипятись ты так.
Син-гэ'эр смерил их недоверчивым взглядом:
— Кабы никто не верил, вы бы сюда с этими расспросами не прибежали! Кто это языком чесал?
— Да тётушка Ван ляпнула, дескать, «как знать», да её сразу и осадили. Нам просто странно: они же раньше ладили, что между ними пробежало?
Син-гэ'эр заставил себя умерить пыл. "Так вот они зачем припёрлись!" — подумал он. Понарассказывали кучу всего про дядюшку Вана, только чтобы до сути добраться. Но раз уж тётушка Ван решила исподтишка обливать Чжоучжоу грязью, жалеть её лицо Син-гэ'эр не собирался. Напустив на себя сомневающийся вид, он замялся:
— А стоит ли говорить? Чжоучжоу просил никому не сказывать. Всё-таки соседи, нехорошо получится...
— Да мы никому! Век свободы не видать!
— Ты ж нас знаешь, Син-гэ'эр! Слово даём — ни одной живой душе!
— Может, у них просто недоразумение вышло? Мы бы и разгладили аккуратно.
«Вы-то разгладите, как же, только дров подбросите», — мысленно ухмыльнулся Син-гэ'эр. Впрочем, тайна была не велика, а оставлять Чжоучжоу без защиты против наговоров он не намеревался.
— Ну ладно. Дело-то житейское. Если поможете разуму научить — может, и к лучшему...
И Син-гэ'эр выложил всё как есть: как тётушка Ван приперлась к Чжоучжоу, требуя, чтобы тот через свои связи выторговал ей у Гончара Чжу глиняную печку за двадцать вэней вместо тридцати.
Кумушки выслушали историю с отвисшими челюстями, а по дороге домой вовсю перемывали косточки самой тётушке Ван:
— Совсем стыд потеряла! Какова хитровка — знала же, что в доме казна пуста, так не покупала бы печь вовсе!
— Ей бы лишь подешевле сорвать, да сразу две штуки! А как отворот-поворот получила — так давай Чжоучжоу грязью поливать!
Все в деревне отдавали за печь по тридцать вэней. Учёный Гу скидку в десять вэней получил не просто так — он сам чертёж придумывал, иероглифы вырезал, труд свой вложил! А тётушка Ван палец о палец не ударила, да подавай ей за двадцать. Продай ей Гончар Чжу печь за двадцатку — деревня не тётушке Ван «спасибо» бы сказала, а Ли Чжоучжоу кости бы мыла: мол, почему другим по тридцать, а своим по дешевке?
Зато теперь, когда Чжоучжоу ей отказал и все покупали по единой цене в тридцать вэней, на душе у баб было спокойно и приятно.
— Вот уж воистину мелочная баба! В доме внуки растут, а она из-за десяти медяков так изводится.
— Хочешь дешевку — сама у Гончара Чжу выпрашивай! Чжоучжоу эти печки не обжигает. Затаила обиду и за спиной напраслину возводит...
***
А в доме семьи Ли только что закончили обедать.
Гу Чжао сидел за столом, тщательно переписывая и систематизируя свои заметки про «удобрения». Мысли эти пришли ему в голову ещё утром, когда Чжоучжоу разжигал печь.
Печь в главной горнице на ночь гасили, затапливая только каны в спальнях — так выходило куражливее и экономнее по дровам. А поутру Ли Чжоучжоу вытаскивал печку во двор и разжигал там, потому что сырые дрова при розжиге сильно чадили и засыпали всё вокруг едким пеплом.
Едва дрова разгорались и дым уходил, печь заносили обратно в дом.
Гу Чжао пытался подсобить мужу, но ловкости Чжоучжоу у него не было. Глядя, как супруг хлопочет на холоде, Гу Чжао со вздохом заметил:
— Эх, кабы жгли древесный уголь, было бы куда сподручнее. И копоти меньше, и печи туда-сюда таскать не пришлось бы.
— Древесный уголь нынче дорог, а печка эта — милое дело. И денег потратили с гулькин нос, и горит долго, тепло держит. Разве что пепла да золы многовато, но как разгорится — дым уходит. А кабы задымило, так и дверь отворить недолго.
Ли Чжоучжоу ловко, в пару взмахов, поджег хворост и, обмахивая поддувало плетёным веером, дождался, пока пламя разгорится в полную силу. Едва огонь укрепился, он продолжил:
— В деревне ведь тоже никто на уголь тратиться не станет, всем такой сродни — дёшево да удобно. Валежник в лесу даром лежит, подбирай — не хочу. Ну а что пепел... Да и Бог с ним, идеального ничего не бывает!
Поднявшись с колен, Чжоучжоу улыбнулся, успокаивая мужа:
— Народ в деревне наглядеться на печки не может, тебя все нахвалывают!
Гу Чжао кивнул:
— Твоя правда, Чжоучжоу. Будут деньги — заготовим угля, нет — и хворостом протопим. Главное, всё лучше, чем раньше было.
«И то верно, лучше, чем раньше!» — подумал Гу Чжао.
Мучившие его мысли о гипсе мгновенно отступили. Отложив сложный вопрос на потом, он просиял:
— Чжоучжоу, у меня идея зародилась! Денег почти не потребует. Правда, насколько урожай поднимется — за то не поручусь.
Муж с полуслова понял, к чему клонит сянгун:
— Земля своя, урожай из года в год один и тот же. Кабы хоть на одну ду лишнюю собрать удалось — уже великая радость была бы.
— Кстати, Чжоучжоу, а что у нас на полях с пшеничным жнивьём делают?
Пшеницу ведь с корнем не выдирают — срезают серпом, оставляя стерню.
— Да как обычно: плугом поле перепахивают, коренья в земле и перегнивают. Старики говорят, от этого земля силенок набирается, — охотно пояснил Чжоучжоу, радуясь возможности подсобить мужу знанием крестьянского дела. — А солому сушат, в снопы вяжут да подстилают в свинарнике да курятнике. Можно и в печь бросать, да только горит она мигом, созвездие искр — и нет её. Дрова-то куда сподручнее.
***
Печку перенесли обратно в главную горницу, а Гу Чжао ушёл к себе в комнату — записать пришедшие в голову мысли.
Зола да торфяной пепел сами по себе земляную жилу питают, а если развести их навозом да помоями... Пусть без гипса сила у такого удобрения будет не та, зато дёшево и сердито — считай, задаром. Нынче, правда, студёно: Гу Чжао вышел во двор, потыкал землю — замёрзла в камень. Придётся ждать весенней оттепели. Как земля отмякнет, так выроют подле нужника большую яму, хорошенько утрамбуют да замешают смесь прямо там — и на большие глиняные чаны тратиться не придётся.
Опасаясь, как бы его выкладки не оказались пустой фантазией, Гу Чжао решил посоветоваться с тестем.
— Отчего не сделать? Вырыть яму, оббить стенки и дно тяжелым пестом, утрамбовать до звона — вода и не уйдет, — Ли Да поскреб затылок, слегка недоумевая: — Только к чему такие сложности? Не проще ли прямо в выгребную яму всё валивать?
И хлопот меньше.
— Отец, зимой-то оно ладно, а вот летом в жару навоз бродить начнет, газ копить. Если туда случайно горящую соломку ронять — бабахнуть может так, что мало не покажется, — объяснил Гу Чжао.
Ли Да про «брожение» да «газы» толком ничего не понял, но спорить не стал, только кивнул с важным видом.
Гу Чжао же с улыбкой спросил:
— Отец, я ведь в сельском деле человек чужой, от земли далекий. Неужто вы мне на слово верите? Не боитесь, что я наше поле разорю?
Кабы дело было раньше, Ли Да ни за что не позволил бы зятю мудрить с землей. Но после вчерашней ночи, когда Гу Чжао так ловко заговорил зубы Ван Эргоу, что тот убрался не солоно хлебавши да еще и рот раскрыть побоялся, старик понял: зять хоть и книжник, а умом и смекалкой не обделен. Да и потом...
— Навоз землю питает — про то каждый мужик в деревне знает. Ну разбавишь ты его водой, эка невидаль? — Ли Да пожал плечами. Кабы что не так, самое большее — даром спину погнут, убытку-то никакого.
— А зола?
— Так то ж зола! Что с нее возьмется? Мы печной пепел за огород выгребаем — сорняки от него не дохнут, растут как миленькие.
Вот если бы Гу Чжао заикнулся про гипс, разговор был бы совсем другим. На такую невидаль Ли Да сразу наложил бы запрет — нечего над землей-кормилицей глумиться.
***
Снова повалил снег.
Со дня того разговора Ли Чжоучжоу к дяде Вану за тофу не ходил. Прошло дня два или три, и вот к вечеру Сяо Тянь принес поднос с пиалой тофу и постучал в ворота.
Чжоучжоу отворил и сразу пригласил мальчика в дом — погреться.
Сяо Тянь замотал головой:
— Не пойду, брат Чжоучжоу... А-де велел передать, чтобы ты не брал дурного в голову. Захочешь тофу — я сам тебе приносить буду.
— Зайди хотя бы во двор, я за тофу заплачу. Не возьмешь деньги — и тофу не приму, — отрезал Чжоучжоу.
Мальчик неуверенно переступил порог, но дальше двора шагать не стал. Чжоучжоу, видя, что упрямца не сдвинуть, пошел в горницу, отсчитал медяков, переложил тофу в свой кувшин, а пустую миску вернул мальчишке, приложив четыре монеты.
Дядя Ван всегда отрезал Чжоучжоу кусок побольше.
Сяо Тянь замахал руками, отказываясь от лишней монетки.
— Бери, бери, — настоял Чжоучжоу. Видя, как мальчик мнется, добавил: — И носить больше не надо, я завтра сам приду.
— Понял, — кивнул Сяо Тянь и с пустой миской направился к воротам. Сделав пару шагов, он вдруг остановился, развернулся и тихо, чуть не плача, пролепетал: — Брат Чжоучжоу... а ты не мог бы моему а-де помочь?
— Что стряслось? Что с твоим а-де?
У Сяо Тяня покраснели глаза, и по щекам крупными каплями покатились слезы. Утирая их кулачком, он всхлипнул:
— А-де ногу повредил... Тот изверг его пнул! А-де твердит, будто ерунда, но уже два дня при ходьбе заново корчится. Все деньги из дома унесли, а дедушка с бабушкой лекарство покупать не дают — говорят, снег валит, в город за мазью никто не поедет...
— Понял тебя. На дворе темно и скользко, иди домой осторожно.
Сяо Тянь вытер слезы и удрученно побрел прочь. Надеяться им было не на кого — в деревне их заступников не водилось. А ведь а-де пострадал только потому, что заслонил его от удара...
Ли Чжоучжоу долго смотрел вслед мальчику и лишь потом запер ворота.
***
За ужином Чжоучжоу сидел как на иголках, не зная, как завести разговор. Гу Чжао еще с вечера приметил, что после визита Сяо Тяня муж сам не свой, и спросил:
— У дяди Вана что-то стряслось?
— Сянгун, откуль ты узнал? — Чжоучжоу отложил пиалу и пересказал слова мальчишки, а под конец тихо добавил: — Я б завтра до городка сбегал, мази какой-нибудь от ушибов купил.
Потом несмело взглянул на отца:
— Мазь недорогая, я самую простую возьму, на те деньги, что за яйца выручил.
Ли Да до этого молча уплетал кашу, не вмешиваясь. Тут он поднял тяжелые веки, смерил сына взглядом и буркнул:
— Снег завалил всё, куда ты один попрёшься? Завтра сам схожу. Мне всё равно арахис нужен, погрызть охота.
Хотя арахиса в доме хватало.
Гу Чжао прекрасно понял, что тесть просто бережет сына, и не стал по глупости вылезать с замечанием о том, что запасы орехов еще не иссякли.
Зато Чжоучжоу, простая душа, удивился:
— Арахис кончился? Я ж помню, в кухонном шкафчике еще полмиски лежало...
Гу Чжао лишь улыбнулся про себя: «Эх, Чжоучжоу, душа ты честная...»
— Скоро ведь Праздник фонарей, Юаньсяо, — мягко вмешался Гу Чжао, выручая тестя. — Мы же будем шарики лепить? Для них клейкая рисовая мука нужна. Вот пусть отец завтра до городка и прогуляется, как раз муки прикупит.
Ли Да крякнул и кивнул:
— Ну раз арахис есть, его брать не буду. Муки возьму.
На том и порешили.
***
Умывшись и разойдясь по комнатам, супруги забрались на тёплый кан. Чжоучжоу обнял мужа и, вспомнив вечерний разговор, прошептал:
— Отец ведь специально ради меня в город собрался, да?
— Наконец-то догадался?
— В тот миг голова совсем другим была занята, про дядьку Вана думал, вот и ляпнул невпопад...
— У нашего Чжоучжоу сердце доброе, — ласково улыбнулся Гу Чжао. — Кто с тобой подольше поживет, тот тебя и полюбит. Ты даже за тофу монету сверх меры отдаешь.
Пошутив над мужем, Гу Чжао уже серьезнее добавил:
— Отец в тебе души не чает. Помнишь, ты рассказывал, как Син-гэ'эр в детстве в воду упал да заболел? Вы с ним тогда тайком от отца целебный отвар варили — неужто думаешь, отец не прознал?
Отвар-то чадил на весь дом горчинкой, да только старик сделал вид, будто ничего не заметил, и промолчал.
Ли Чжоучжоу знал, что отец его бережет, иначе не стал бы тратить сбережения на мужа-зятя. Но у них в семье не водилось говорить о любви вслух, а когда сянгун озвучил это так просто и тепло, на душе у Чжоучжоу стало светло и уютно.
Настоящее счастье.
— Нет, не дело! — Чжоучжоу вдруг спохватился. — Пойду тесто затворю. Завтра встану пораньше, паровых пирожков баоцзы отцу насобираю — пусть подкрепится перед дорогой.
Сказано — сделано. Чжоучжоу засуетился, собираясь на кухню.
Гу Чжао лишь качнул головой: Чжоучжоу точь-в-точь как его отец — не умеют говорить красивых слов, зато любовь свою доказывают делом.
Гу Чжао поднялся вслед за мужем. Чжоучжоу замахал руками, укладывая его обратно:
— Ложись, ложись, я живьем обернусь!
— Не спится мне, хочу, чтобы Чжоучжоу со мной побыл, — притворившись капризным, протянул Гу Чжао.
Чжоучжоу тихонько засмеялся — разгадал шутку сянгуна.
В кухню они пошли вместе. Чжоучжоу сноровисто замесил тесто. На дворе лютовал мороз, в холодной кухне опара бы не поднялась, поэтому, вымыв руки, он унес кадку в комнату и поставил прямо на теплый кан, прикрыв деревянным тазиком.
Закончив с хлопотами, они улеглись и быстро отошли ко сну.
***
Назавтра еще до первых петухов Чжоучжоу проснулся в темноте. Затеплив масляный светильник, он унес кадушку на кухню. Начинку состряпал в мгновение ока: накрошил капусты, тофу да сочного мяса, сдобрил свиным смальцем и перемешал целую миску. Тесто на кане подошло на славу — пышное, мягкое. В считанные минуты Чжоучжоу раскатал сочни, слепил аккуратные баоцзы и выложил их на бамбуковые решетки пароварки.
Едва над кухней поплыл духмяный пар, из горницы вылез Ли Да. Увидев свет в очаге, старик сразу понял, что сын поднялся ни свет ни заря:
— Чего в такую рань вскочил? Я б и в городке чем-нибудь перекусил...
— Отец, пирожки горячие! — Чжоучжоу наложил полный супник пышущих жаром баоцзы, подал отцу и налил кружку кипятку: — С мясом, есть надо, пока не остыли!
Ли Да до мясных пирожков был страсть как охоч. Отнекиваться не стал, присел к огоньку и один за другим умял семь штучных баоцзы. Запил горячей водой — и по жилам разлилось приятное тепло.
— Отец, бамбуковую шляпу-доули надень, — Чжоучжоу вынес из сарая широкую шляпу от снега.
Старик сначала отмахнулся, но, подумав, все же напялил доули, взвалил на спину заплечную корзину и шагнул за порог.
К вечеру, едва начали сгущаться сумерки, Ли Да вернулся. В корзине лежал флакон с целебным маслом от ушибов, кулек клейкой рисовой муки, а еще сушеные унаби да подреберные мослы — мясо на кости в такой мороз не испортится. Шляпа была густо залеплена снегом — слава богу, надел, к вечеру разыгралась настоящая метель.
Чжоучжоу сразу подал отцу ушат с горячей водой — парить ноги, чтобы прогнать озноб, и уставил стол сытной едой.
Когда старик ужинал, Чжоучжоу покрутил в руках флакончик с лекарством. Была мысль сбегать к дяде Вану прямо сейчас, под покровом темноты, но перед глазами мгновенно всплыла та злополучная ночь у въезда... Чжоучжоу замялся: может, лучше пойти днем? Да только днем у них во дворе вечно толпится народ за тофу...
— Мы же с чистой совестью действуем, открыто, — Гу Чжао сжал тёплую ладонь мужа. — А если опасаешься, что дядя Ван застесняется или откажется при людях, отдай наедине, когда во дворе народ рассосётся. Что бы там в деревне ни плели, мы с отцом верим тебе без оглядки.
Да и мало ли про семью Ли судачили за спиной? Начнёшь прятаться да шушукаться — только повод дашь: мол, неспроста таятся, кабы греха не было, чего б днём не ходить?
Чжоучжоу послушался мужа. На следующий день, подгадав время, когда наплыв покупателей у лавки тофу спал, он взял пиалу и пошёл на край деревни. По дороге кланялся встречавшимся деревенским — тётушкам да дядьям.
— Чжоучжоу, за тофу пошёл? — окликнула одна из соседок.
— Аха, сянгун попросил, — намеренно поподробнее объяснил Чжоучжоу. Сам-то он пересудов не боялся, а вот о положении дяди Вана печься был обязан. — Вечером наваристый бульон из мозговой косточки поставлю, да с капусткой и тофу потушу.
Тётушка добродушно усмехнулась:
— Ну и заботливый же ты у нас, Чжоучжоу! Всё-то о своём учёном Гу печёшься.
— Так и сянгун ко мне со всей душой. Да и печь в горнице всё равно горит, дрова даром переводятся — отчего бы кость в котелок не бросить? А промороженный тофу в таком бульоне — пальчики оближешь!
— И то верно! Надо бы и мне завтра попробовать.
Обменявшись любезностями, расстались. А бабы у забора тут же зашушукались:
— Ишь ты, а Чжоучжоу-то опять за тофу пошёл...
— А как же? Муж у него просит, а лавка-то на всю деревню одна. Не бежать же ради кусочка тофу в город! Да и станет ли путный человек из-за бредней Ван Эргоу жизнь себе усложнять? Если этот пропойца завтра на тебя пальцем покажет, ты что, тоже из дому выходить перестанешь?
— Тьфу на тебя! Скажешь тоже!
— Да ты не кипятись! Эргоу — босяк и окаянный пропойца. Сегодня на Чжоучжоу напраслину возвёл, так слава богу, Чжоучжоу — гэ'эр, рассудительный паренёк. А запятнай он какую честную женщину, как бы дядя Ван дальше свой тофу продавал?
— Эх, и ведь везёт же этому подлецу! Родителям до него дела не было, а достался такой умелый да работящий муж, как Ван Сюэ.
Кому-то судьба дарует счастье, а кто-то, видать, в прошлой жизни тяжко согрешил, раз попал в эту семейку Ван...
— Ладно, Бог с ними. Я тут Чжоучжоу увидала и кое-что вспомнила. Знаете тётушку Ван? Ну, ту, что по соседству с Ли живёт? Так вот, я вам расскажу, а вы — могила, ни одной живой душе!
— Да не болтай ты, колись давай!
— Помните, как Ван Эргоу пару дней назад пьяную пургу нёс да на Чжоучжоу клеветал? Нам-то понятно, никто не поверил. А тётушка Ван, которая с Чжоучжоу отродясь не ссорилась, вдруг давай за глаза плести...
— Да ты что?!
— А всё потому, что ей печку на десять монеток дешевле не продали! Из-за выгоды неполной взять и человека грязью полить...
— И не говори! Совсем совесть потеряла.
***
Тем временем Ли Чжоучжоу вошёл во двор Ванов. Покупателей перед ним оставалось трое. Поздоровались чинно. Те забрали тофу, расплатились и ушли, оставив Чжоучжоу одного. Сделав вид, будто ничего не произошло, он привычно попросил кусок тофу. Когда дядя Ван отрезал нужную долю, Чжоучжоу протянул монеты.
И в то же мгновение незаметно вынул из рукава флакон с целебной мазью и поставил на жернов.
— У нас дома осталось, без дела лежит, — быстро пробормотал Чжоучжоу и, подхватив миску с тофу, выскочил за ворота. Он припустил во весь дух, опасаясь, что дядя Ван кинется догонять.
Трое покупателей, не успевших уйти далеко, услышали торопливый топот. Оглянувшись и увидев удирающего во весь опор Чжоучжоу, они сочувственно переглянулись. До чего ж этот Эргоу людей довёл! Бедные гэ'эры... Кусочка тофу спокойно не купишь, приходится убегать со всех ног, лишь бы лишних сплетен не навлечь. Бедолаги...
С тех пор в деревне и заикаться перестали о каких-либо непристойных связях между Чжоучжоу и дядей Ваном.
***
Во дворе дома Ванов Ван Сюэ подошёл к жернову. Взяв стеклянный пузырёк с мазью, он откупорил его — снадобье заполнено до самого горлышка, совсем новое! Какое уж тут «осталось от домашних»... В такую-то лютую метель — то ли про запас держали, то ли нарочно из города привезли.
Как бы там ни было, Ван Сюэ крепко сжал флакон, и глаза его заволокло слезами.
— А-де! — Сяо Тянь зашёл в кухню подкинуть дров и, увидев, что отец утирает слёзы, перепугался: — А-де, нога опять разболелась?
Ван Сюэ смахнул слезу:
— Нет, сынок. — Заметив испуг на лице мальчика, он тихо шепнул: — Брат Чжоучжоу целебную мазь принёс. Ты только никому не сказывай. Помажу ушиб — и всё пройдёт, перестанет болеть.
Сяо Тянь понимал: проговоришься — дедушка с бабушкой снова а-де со свету сживут.
— А-де, ты скорей мажь, а я у дверей постою, покараулю! — Мальчик встал на пороге кухни, зорко глядя во двор.
У Ван Сюэ от горечи сжалось сердце. В собственном доме приходится прятаться, чтобы смазать рану... Какой уж это дом? Они с сыном здесь приживалки, чужие люди.
А Сяо Тянь, чувствуя доносящийся запах целебных трав, испытывал одновременно страх и радость. Намажет а-де ногу — и боль уйдёт! Брат Чжоучжоу такой добрый...
«Вот бы скорее вырасти, крепышом стать, на поле работать! Земли у нас немного, а-де пускай отдыхает, я сам со всем справлюсь. Да ещё и брату Чжоучжоу по хозяйству подсоблю... Но я ведь совсем ещё мал. Когда же я наконец вырасту?»
***
Пролетели дни, незаметно подкралось пятнадцатое число — Праздник фонарей. Праздник Юаньсяо и новогодние празднования подходили к концу.
Благодаря заготовленной Ли Да клейкой рисовой муке, в этом году решили накатать сладких шариков-юаньсяо. Чжоучжоу затеял два вида начинки: из тростникового сахара с арахисом и из чёрного кунжута с тем же арахисом. Кусковой сахар, что принёс сын гончара Чжу, Чжоучжоу раздавать не стал — вот он и пригодился.
Кунжут и арахис обжарили в чугунной сковороде до духмяного аромата. С орехов сняли шелуху и истолкли в ступке. Эту работу вызвался сделать Гу Чжао, похваставшись:
— Уж я-то истолку как надо: ни в пыль не сотру, ни крупных кусков не оставлю!
Смешав точёные орехи с сахаром и растопленным смальцем, из получившейся массы скатали плотные шарики-сердцевинки. На морозе смалец схватился мгновенно. Затем начинку слегка сбрызнули водой, высыпали рисовую муку на плетёный бамбуковый поднос и принялись мерно раскатывать шарики взад-вперёд. На глазах начинка обрастала белоснежной шубкой, превращаясь в пухлые, гладкие колобки.
Их опустили в кипящую воду. Как только всплыли — можно подавать к столу!
Даже в отвар ничего добавлять не надо — мучной бульон и сам по себе сладок да душист. Крупные, круглые юаньсяо таяли во рту — сладкие, маслянистые, тягучие. Запьёшь горячим отваром — и по телу разливается благодать.
Гу Чжао уплёл две пиалы подряд. Чжоучжоу, глядя на него, про себя тихонько радовался: сянгун и впрямь тот ещё сладкоежка!
Заметив это, Гу Чжао зачерпнул ложкой пышущий жаром колобок и поднёс к губам мужа:
— И ты поешь, Чжоучжоу. Чтобы жизнь наша была такой же гладкой, ладной да благополучной.
Лакомство это с сахаром да смальцем обходилось недешево, в обычные дни такого не состряпаешь. Чжоучжоу берёг каждую кроху для мужа, сам и на вторую порцию смотреть не смел. Поняв это, Гу Чжао набрал вторую пиалу и стал делиться с мужем: ложку себе, ложку Чжоучжоу. И оттого еда казалась ещё вкуснее.
***
С приходом весны засидевшиеся за зиму крестьяне зашевелились. Особенной работы на полях ещё не было, но мужики всё равно каждые два-три дня бегали на свои наделы — без этого на душе стояла тревога. Лишь когда снег подтаял и из отмякшей земли пробились нежные зелёные шильца озимой пшеницы, у всех отлегло от сердца. Не вымерзла!
Тем временем в гости наведался сын гончара Чжу. За спиной он принёс заплечную корзину, а в ней — ту самую большую глиняную кружку-чань, о которой просил Гу Чжао. Чжоучжоу потянулся за медяками, но парень наотрез отказался брать деньги. Тогда Чжоучжоу щедро отделил ему вяленых домашних колбас.
Стоило потеплеть да подсохнуть грязи на дорогах, Чжоучжоу собрался в уездный городок. Сначала он отговаривал Гу Чжао — мол, дорога дальняя, устанешь. Но Гу Чжао настоял на своём: выйдем пораньше, да и косточки размять полезно. А главное, ему требовались пряности для пряного рассола-луцая — бадьян, лавровый лист, корица. Поди объясни на пальцах, как они выглядят! В здешних аптеках у них могут быть совсем иные названия — промахнёшься, деньги на ветер выкинешь. Лучше уж своими глазами посмотреть.
И вот, выдвинулись ни свет ни заря. За эту зиму Гу Чжао отъелся на наваристых бульонах, да и сиденьем за книгами не ограничивался — то снег во дворе разгребёт, то дров наколет. Нынче долгий путь уже не казался ему каторгой, ноги не гудели, как в тот самый первый раз.
Добравшись до городка, Чжоучжоу искренне похвалил:
— Сянгун у меня сегодня просто молодец! Почти и не отдыхал в дороге.
Гу Чжао про себя лишь улыбнулся: «Эх, Чжоучжоу... Хвалишь, будто малое дитя».
Пришли рано. Прохожие подсказали дорогу, но предупредили, что аптекарская лавка ещё закрыта. Пошли коротать время к уличной стряпухе. Взяли пиалу соевого молока за одну монету да белый пышный корж за две. Корж этот смазывали смальцем и пекли на стенках чугунного котла — снаружи хрустящий, а внутри мягкий, словно пух. Взяли один на двоих: из дому вышли не натощак, перекусить чисто символически. Зато от горячей еды по жилам разлилось приятное тепло, и они направились к лавке.
Аптека только-только отворила ставни. Лавочный подмастерье протирал стойку. Увидев посетителей, он отложил тряпку и вежливо поинтересовался, по какому рецепту снадобье брать.
— Нет, мы без рецепта, — отозвался Гу Чжао. — Я бы хотел спросить: есть ли у вас бадьян, лавровый лист, корица, цаоко? Точные названия я мог перепутать, но помню их на вид. Не могли бы вы показать похожие снадобья?
С утра пораньше народу в лавке не водилось, так что подмастерье попался терпеливый:
— Лавровый лист и цаоко есть. А ваш «бадьян» — уж не «цзяоцзы» ли кличут?
С этими словами он выдвинул пару деревянных ящичков и разложил на стойке сушёные пряности. Гу Чжао присмотрелся — и впрямь они!
Аптечный товар ценился дорого — всяко дороже бытовых мелочей, ведь сушёные травы да коренья требовалось собрать, высушить да правильно обработать. К счастью, ничего редкого Гу Чжао не просил, так что за плотный свёрток пряностей с него взяли тридцать медяков — аккурат столько же, сколько стоил кусковой сахар.
Подмастерье ловко перевязал кулёк бечёвкой и забрал монеты. Едва Гу Чжао с Чжоучжоу повернули к выходу, путь им преградила деревянная тележка. Возница громко окликнул хозяина:
— Хозяин, прими заказ! Мешок каменного порошка привёз!
Гу Чжао замер. На тележке лежал плотный мешок из грубой мешковины, сквозь швы которого просыпалась белоснежная пудра. И тут в его голове словно молния блеснула!
В древности во время мора и моровых поветрий улицы посыпали негашёной известью, а потом поливали водой. Происходила реакция, получалась гашёная известь — гидроксид кальция, мощнейшее средство для дезинфекции и обеззараживания!
И как же он сразу до этого не додумался?!
http://bllate.org/book/15349/1420377
Готово:
