Глава 20
— Чистая правда, — вымолвил Чу Чжаохуай. — Мы с Ванъе — законные супруги. И пусть нам не суждено продолжить род, я, как и полагается, обязан преданно служить своему мужу.
Теневые стражники едва не лишились чувств. Неужели им и впрямь приходится выслушивать подробности столь личного свойства?!
Инь Чжуншань и вовсе выпучил глаза, с нескрываемым потрясением взирая на Цзи Сюня.
«Ванъе! Столь дерзкое поведение — и вы до сих пор его не казнили?»
Но Цзи Сюнь не только не разгневался, он негромко рассмеялся. Легкий взмах руки — и воины, ощутив небывалое облегчение, поспешили скрыться.
Чу Чжаохуай перевел дух и, неловко барахтаясь, попытался сползти с кровати:
— Я проявил непочтительность, Ванъе, сейчас я... ох!
Цзи Сюнь внезапно перехватил его за лодыжку и, приложив совсем немного усилий, потянул назад. Юноша охнул от неожиданности и во все глаза уставился на него.
— Ты ведь сам желал быть ближе, — с усмешкой произнес Цзи Сюнь. — К чему же теперь такая спешка?
Чу Чжаохуай: «...»
Вид этого юноши, замершего подобно испуганному зверьку, доставлял Цзи Сюню истинное наслаждение. Взгляд князя потеплел, а холодные кончики пальцев медленно потянулись к повязке на лице супруга.
Цзи Сюня мало заботило, как выглядит его Ванфэй, но ему нравился голос юноши — певучий говор Цзяннани, в котором сквозила сладость меда. Его легко было напугать, и тогда в дрожащем шепоте слышалось нечто, пробуждающее темные инстинкты.
В душе князя шевельнулось почти неодолимое желание — разрушить, сломить. Так бывает, когда крошечная певчая птица на ладони вызывает слишком сильную привязанность: ее хочется сжать в кулаке, ощущая, как под пальцами гаснет хрупкая жизнь.
«Интересно, — мелькнула мрачная мысль, — если он узнает, кто я такой на самом деле... Будет ли он дрожать всем телом, захлебываясь слезами и моля о пощаде? Заставлю ли я его этим срывающимся голосом повторить каждое слово из тех сплетен, что он сам и распустил...»
Внезапно Чу Чжаохуай, не проронив ни звука, подался вперед.
Рука Цзи Сюня замерла.
Тонкие руки юноши бережно обвили шею князя, а его тело, облаченное лишь в тонкую ночную сорочку, прижалось к нему — мягкое и легкое, словно облако.
Тьма, бушевавшая в глазах Цзи Сюня, мгновенно отступила, сменившись мимолетным замешательством.
Чу Чжаохуай, загнав сам себя в ловушку, не видел иного выхода: чтобы не выдать своих истинных намерений, ему пришлось идти до конца. В конце концов, они уже совершили обряд поклонения небу и земле. Не станет же Ванъе забивать его до смерти за проявление чувств?
К счастью, князь, похоже, не испытывал отвращения — он не оттолкнул его, хоть и не проронив ни слова.
Чжаохуай облегченно выдохнул.
Оказавшись так близко, он почувствовал, что тело Цзи Сюня пышет неестественным жаром. Сердце собеседника колотилось подобно барабану, а дыхание на миг стало прерывистым.
«Сердцебиение очень частое, тело слишком горячее, пульс на шее бьется неистово, но... — лекарь внутри Чжаохуая сосредоточенно делал пометки, — кажется, есть некий застой в токе крови»
Но полной уверенности не было.
Пользуясь редкой возможностью, Чу Чжаохуай как бы невзначай прижался щекой к пульсирующей жилке на шее Цзи Сюня.
«Да, определенно застой. Девять из десяти — это действие яда»
Он хотел было прильнуть еще раз, чтобы убедиться окончательно, но князь наконец опомнился. Слегка сдавив талию юноши, он мягко, но решительно отстранил его.
Чу Чжаохуай покачнулся и откинулся назад. Ворот его одежд распахнулся, обнажая хрупкую шею и ослепительно белые ключицы.
Цзи Сюнь отвел взгляд и сухо обронил:
— Раз уж Ванфэй так жаждет близости, почему бы тебе не перебраться ко мне насовсем?
«Чтобы спать в ледяном склепе?» — тоскливо подумал Чжаохуай.
Даже одна ночь под тонким одеялом рядом с этим человеком могла стоить ему жизни.
— В последние дни я чувствую недомогание и совсем не переношу холод, — поспешно затараторил он. — Но как только окрепну, непременно разделю ложе с Ванъе.
Оправдание звучало донельзя неубедительно. Юноша уже приготовился выслушать очередную порцию язвительных замечаний, но князь лишь коротко хмыкнул:
— Что ж, тогда возвращайся в свою постель.
Ошеломленный такой легкостью, Чжаохуай поспешно соскочил с кровати и, бросив на ходу «тогда я пойду», босиком припустил к своему алькову.
Цзи Сюнь остался сидеть на ложе. Холодный ветер из окна всколыхнул рассыпавшиеся по плечам черные волосы. Совершенно бесстрастно он долго смотрел на мерцающее пламя свечи, а затем медленно коснулся рукой шеи.
Кровь кипела, кожа в том месте, где прижимался Чу Чжаохуай, казалась обжигающе горячей.
Внутри алькова царило тепло. Зарывшись в пуховые одеяла, Чжаохуай долго пытался успокоиться, но в голову лезли странные мысли.
«Почему Цзи Сюнь перестал улыбаться? Когда он убивает людей, с его лица не сходит усмешка, а тут вдруг посерьезнел. Еще и лицо такое ледяное, даже не взглянул на меня напоследок»
Неужели он и впрямь хотел, чтобы они спали вместе?
Юноша зябко передернул плечами и, поспешно прогнав эти пугающие догадки, постарался скорее уснуть.
***
На следующее утро Чу Чжаохуай вновь проснулся, когда солнце уже стояло высоко в зените. Он еще пребывал в той приятной полудреме, когда сон медленно отступает, как вдруг его покой нарушил шум за дверью.
— Шицзы! Это спальня Ванфэй! Входить туда без дозволения против всяких правил! Если Ванъе узнает...
— Он же не девица, какие еще правила? С дороги!
— Шицзы, нельзя!
Чу Чжаохуай, зевая, выглянул наружу.
В комнату, подобно всполоху яркого пламени, стремительно вошел Цзи И в своих вызывающе красных одеждах. Позади него, обливаясь потом, семенил дворецкий Чжао Бо. Не в силах сдержать гостя, он лишь виновато поклонился Ванфэй:
— Ванфэй, Шицзы прибыл.
Юный господин выглядел донельзя рассерженным. Должно быть, он долго пробыл на холоде: щеки и уши его пылали алым.
Чу Чжаохуай заставил себя взбодриться:
— Чем обязан вашему визиту, Шицзы?
Вчера он съел слишком много апельсинов «Фэнсянь», и теперь голос его звучал слегка хрипло.
Цзи И смерил собеседника колючим взглядом.
У юноши екнуло сердце. Неужели в рецепте для Лян Фана закралась ошибка? С чего бы Шицзы выглядеть столь воинственно? Хотя нет, яд Лян Фана коварен, но даже если лекарство не поможет, оно никак не могло ухудшить состояние больного.
Пока он раздумывал, Цзи И хлопнул в ладоши.
В покои тут же вошли несколько плечистых стражников. Чу Чжаохуай мгновенно подобрался, готовясь к защите, но те лишь поставили на пол несколько тяжелых сундуков, которые приземлились с гулким стуком.
— Что это? — в недоумении спросил Чжаохуай.
— Апельсины «Фэнсянь», — буркнул Цзи И, стараясь не смотреть на него. — Ты ведь их любишь? Я приказал доставить восемь ящиков — хватит до самого Праздника Фонарей.
Чу Чжаохуай: «?»
Апельсины, конечно, были чудо как хороши, но даже самая изысканная еда приедается. Вчера Цзи Сюнь прислал три ящика, и к середине второго Чжаохуая уже начало подташнивать от одного их вида.
А теперь еще восемь?
— И что это должно значить, Шицзы? — нахмурился юноша.
Цзи И замялся, теребя нефритовый кулон на поясе. Прошло немало времени, прежде чем он, наконец, выдавил глухим, смущенным голосом:
— Лян Фан выпил три чаши твоего варева и... и уже вовсю прыгает. Я... Шицзы... в общем, пришел поблагодарить тебя.
— Вот как? — отозвался Чу Чжаохуай без тени радости. В его голосе послышалась искренняя тревога: — Даже божественные эликсиры не действуют столь стремительно. Шицзы, вы уверены, что это не предсмертный всплеск сил?
Цзи И: «...»
Юноша битых полчаса мерил шагами двор, прежде чем набрался храбрости зайти и выразить признательность, а в ответ получил такое. Он вскипел:
— Просто прими дар и избавь меня от лишней болтовни!
Чжаохуай лишь вздохнул — ну какая же это болтовня.
Лицо Цзи И полыхало от смущения. Он неловко отвернулся:
— Раньше Лян Фан вечно ходил вялый, засыпал на ходу каждые четверть часа. А сегодня продержался больше двух часов кряду! Значит... значит, твое лекарство помогает.
Чу Чжаохуай искренне изумился:
— И это вы называете «вовсю прыгает»?
Цзи И, видя, что собеседник продолжает спорить, решил, что тот просто насмехается над ним. Гнев окончательно вытеснил смущение:
— Так ты берешь апельсины или нет?! Если не хочешь, я куплю тебе что-нибудь другое!
— Беру, — поспешно согласился Чжаохуай. — Пусть оставляют.
В конце концов, дареному коню в зубы не смотрят.
Цзи И едва заметно выдохнул, но румянец так и не сошел с его лица. Он упорно избегал смотреть на Ванфэй и, глядя куда-то в сторону, невнятно спросил:
— Твое искусство... кхм... вполне сносно. Скажи, кто ты вообще такой и откуда взялся?
— Это тайна, — лаконично ответил Чу Чжаохуай.
Юноша сердито фыркнул, а затем добавил:
— Тогда дай мне взглянуть на твое лицо!
Чжаохуай кашлянул и решил припугнуть гостя:
— Я безобразен. Лицо мое сплошь покрыто сыпью, пятнами да оспинами — зрелище не для слабонервных. Не хочу, чтобы Шицзы потом мучили кошмары.
Цзи И нахмурился, понимая, что тот снова несет чепуху, и перестал допытываться. Услышав же, какой у Чжаохуая охрипший голос, он буркнул:
— Ты заболел? В усадьбе полно превосходных снадобий, бери любые.
— Хм, — начал было Чу Чжаохуай, но Цзи И, словно внезапно опомнившись, подпрыгнул на месте:
— Да делай что хочешь! Мне-то какое дело! Я ухожу.
Чу Чжаохуай: «...»
«Ну и шумный же ребенок».
Цзи И пулей вылетел из комнаты, будто за ним гнались волки.
Из-за избытка апельсинов в горле першило, и аппетита у Чжаохуая совсем не было. Проводив гостя, он еще немного посидел в тишине, а затем начал одеваться.
Восемь огромных ящиков, громоздящихся посреди комнаты, занимали почти всё свободное место.
Чу Чжаохуай лениво заглянул в один из них, и глаза его тут же радостно заблестели.
Оказалось, Цзи И прислал не только фрукты. В четырех верхних ящиках под тонким слоем цитрусовых скрывалось целое состояние — золото и серебро, навскидку никак не меньше двадцати или даже тридцати тысяч лянов.
На крышке красовалась размашистая надпись: «Выигрыш за Малую ночь».
Чу Чжаохуай мгновенно повеселел, и все хвори как рукой сняло.
«А Шицзы-то знает толк в подарках».
Впрочем, юноша помнил, что в ту ночь выиграл чуть больше десяти тысяч. Откуда взялось остальное? Он не стал ломать голову, решив, что просто запамятовал. Чжаохуай позвал Чжао Бо, чтобы тот помог перенести сокровища в альков, а один ящик с апельсинами, проявив небывалую щедрость, велел раздать слугам.
Дворецкий в очередной раз убедился: слухам верить нельзя. Ванфэй такой милый и послушный, разве похож он на того повесу, о котором болтают? Сплетни — истинный яд.
Чу Чжаохуай с превеликим удовольствием пересчитал деньги и, немного подумав, спросил:
— Где сейчас Ванъе?
Чжао Бо радушно отозвался:
— Ванъе покинул город еще до рассвета. Должно быть, отправился в охотничьи угодья.
Чжаохуай удивился:
— Он не поехал усмирять разбойников?
— Ванъе никогда не жаловал такие хлопотные дела, к тому же, когда их навязывает Его Величество — тут наверняка не обошлось без подвоха, — улыбнулся старик. — Раз Ванъе решил не ехать, значит, у него на то есть веские причины.
— Вот как.
Чжаохуай невольно задумался: неужели дворецкий в этом доме настолько простодушен, что вот так запросто обсуждает с ним интриги Императора?
В этот момент вошел слуга с докладом:
— Ванфэй, там у ворот вас спрашивают. Говорят, из усадьбы маркиза.
Чу Чжаохуай, не отрываясь от счета, поднял голову. Он будто ждал этого визита.
— Проси.
Вскоре Чжао Бо привел доверенного слугу из свиты Чу Цзина.
Тот сразу перешел к делу:
— Ванфэй, Хоуе велел передать вам...
Он не успел договорить, как Чжао Бо с вежливой улыбкой перебил его:
— Неужели в доме маркиза забыли о правилах приличия и не знают, что при встрече с Ванфэй положено совершать глубокий поклон?
Слуга осекся.
Чу Чжаохуай, облаченный в роскошное, отороченное лисьим мехом одеяние, величественно восседал во главе стола. Опустив взор, он неспешно прихлебывал чай, являя собой само воплощение изящества и благородства.
Всего за несколько дней Да-гунцзы, на которого в родном доме и смотреть-то не желали, превратился в особу столь высокого ранга. Посланник поколебался, но был вынужден пасть ниц:
— Приветствую Ванфэй.
Только тогда Чу Чжаохуай удостоил его взглядом, сохраняя невозмутимый вид:
— Что же велел передать мне Хоуе?
Слуга покосился на дворецкого, явно не желая говорить при посторонних.
Поняв намек, Чжаохуай кивнул:
— Чжао Бо, вы можете идти.
Старик, не задавая лишних вопросов, поклонился и вышел.
Когда они остались одни, посланник заговорил:
— Хоуе сказал, что за эти дни он подготовил личные вещи госпожи Бай. Он просит Да-гунцзы прибыть в усадьбу, чтобы осмотреть их.
http://bllate.org/book/15341/1372783
Готово:
