Глава 17
«Деньги, денежки, мои кровные!»
Чу Чжаохуай едва не завыл от досады. Почему в столице разрешены азартные игры, а в Цзяннани об этом правиле никто и не слыхивал?
Лишь вдоволь настрадавшись по упущенной выгоде, он осознал смысл слов Цзи И и слегка прищурился.
«Распознал подмену по мастерству в игре?»
Лекарь и представить не мог, что проколется на такой мелочи.
Не зная наверняка, не заманивает ли его Шицзы в ловушку, Чу Чжаохуай настороженно бросил:
— А что, если я просто усердно тренировался несколько месяцев и мой навык вырос?
Цзи И, ожидавший, что тот будет упорствовать до последнего, выложил свой главный козырь:
— Тогда, быть может, рискнешь снять повязку?
Чу Чжаохуай:
«...»
На это он точно пойти не мог.
Опасаясь, что наследник велит слугам сорвать с него «маску» силой — и тогда он окончательно потеряет лицо, — юноша постарался придать голосу уверенности:
— Раз ты такой догадливый, почему же вчера не доложил Ванъе?
Цзи И мгновенно вспыхнул, и в его взгляде промелькнула почти яростная досада:
— Тебе-то что! Не поздно сделать это и сейчас!
— О-о, — Чу Чжаохуай понимающе кивнул.
Кажется, маленький наследник всё еще помнил добро и не забыл, как лекарь заступался за него вчера. Иначе он бы уже давно во всю ивановскую раструбил Цзи Сюню о своих подозрениях.
Чжаохуай, словно внезапно обессилев, снова опустился на сиденье и вернулся к своим фениксовым апельсинам.
— Ну что же, — проговорил он, — тогда присаживайся и жди. Ванъе должен скоро вернуться.
Цзи И опешил.
Почему этот человек не бьется в истерике, не рыдает и не умоляет сохранить всё в тайне?
Его отец — далеко не праведник. Прознай он, что Шицзы подменили, в гневе мог бы и голову с плеч снести.
Юноша нахмурился:
— И ты даже не попытаешься оправдаться?
— Оправдаться? В чем? — Чжаохуай своими тонкими, изящными пальцами неторопливо очищал апельсиновую дольку от белых волокон. Он изо всех сил старался казаться невозмутимым, на ходу сочиняя небылицы. — Если даже ты заметил странности, неужели Ванъе, с которым мы делим кров и пищу, ничего не заподозрил?
Цзи И нахмурился еще сильнее:
— Мой отец...
Цзи Сюнь еще с юности страдал недугом — он не запоминал лиц, а после тяжелого ранения и помрачения рассудка его память и вовсе стала давать сбои. То, что он не узнал «Чу Чжаоцзяна», было вполне естественно.
Однако помыслы князя всегда были окутаны тайной. А вдруг он и впрямь давно раскусил Чу Чжаохуая, но молчал, выжидая и строя свои планы?
Заметив, что Шицзы погрузился в глубокие раздумья, лекарь едва слышно выдохнул.
Не стоило говорить слишком много — пусть тот сам дорисовывает картину в своем воображении.
В этот момент Лян Фан, доселе хранивший молчание, внезапно произнес:
— То, что Ванъе может знать правду — это одно. А вот расскажет ему Шицзы об этом или нет — совсем другое.
Цзи И поднял на него взгляд:
— Что ты имеешь в виду?
Взор Чу Чжаохуая помрачнел.
— Даже если Ванъе всеведущ и проницателен, это никак не мешает Шицзы донести на этого господина, — голос Лян Фана был слаб, ему приходилось делать паузы, но слова били не в бровь, а в глаз.
Мысли Цзи И, запутавшиеся в сетях собеседника, мгновенно прояснились. Он гневно воззрился на лекаря:
— Чуть не попался! Ты едва не обвел меня вокруг пальца!
Чу Чжаохуай:
«...»
Он, склонив голову набок, внимательно посмотрел на Лян Фана.
Тот ответил ему вежливым, мягким взглядом.
Человек, сумевший прожить в столице столько лет на правах заложника, по определению не мог быть таким безобидным, каким казался с виду.
Цзи И продолжал кипятиться:
— И не надейся меня снова одурачить! Вчера я простил тебя в благодарность за помощь, но сегодня...
— Как давно наследник Лян отравлен? — перебил его Чу Чжаохуай.
Лян Фан вздрогнул.
Цзи И тоже замер, не понимая:
— О чем ты болтаешь? С чего Лян Фан должен быть отравлен?
— Я проверил его пульс. Это медленно действующий яд, — спокойно произнес Чжаохуай. — Сонливость — лишь верхушка айсберга. Если не начать лечение сейчас, со временем его жизненные силы просто иссякнут. Тогда и бессмертные не помогут.
Лицо Цзи И мертвенно побледнело. Он рывком вскочил, собираясь что-то прокричать, но ослабшие ноги подвели его — юноша снова с громким «плюх» рухнул на колени.
Оказавшись на полу, Шицзы не утратил запала:
— Ложь и провокация! Лян Фан — наследник Учан-вана, он живет в усадьбе, пожалованной самим Императором! Как бы он мог...
Договорить он не успел — какая-то мысль заставила его осечься.
Лицо юноши внезапно перекосилось.
Чу Чжаохуай, которому не было дела до придворных интриг, сразу перешел к сути:
— Я вылечу наследника Ляна, а ты еще полмесяца не будешь раскрывать мою тайну.
Цзи И всё еще пребывал в оцепенении.
Лян Фан, кутаясь в белоснежную накидку, помог другу подняться. Он сидел неподвижно, сжимая в руках грелку, и не проронил ни слова.
Увидев его состояние, Шицзы всё понял без лишних объяснений:
— Ты... ты давно знал?
— Знал, — Лян Фан вздохнул, видя, как испуган его друг. — В прошлом году отец тайно прислал ко мне человека. Прибывший лекарь осмотрел меня и сказал, что я отравлен. И что противоядия нет.
Цзи И, обуреваемый гневом и тревогой, снова подскочил и, стоя на коленях, выдохнул:
— И почему ты мне ничего не сказал?!
— А какой в этом прок? — безучастно отозвался Лян Фан. — Жизнь и смерть во власти судьбы.
— Ах ты!..
Кое-как добравшись до кресла, юноша вцепился в руку Чжаохуая, очищавшего апельсин. Схватившись за последнюю соломинку, он спросил:
— Ты... ты и впрямь сможешь его исцелить?
Чу Чжаохуай мастерски принял вид великого мастера:
— Пустяковое дело.
— Что тебе нужно взамен? — голос Шицзы был суров. — Я отдам что угодно.
Чу Чжаохуай мгновенно спустился с небес на землю и деликатно кашлянул:
— Вчерашние выигрыши...
— Всё верну до последней монеты, — отрезал Цзи И.
Лекарь едва не расплылся в улыбке до ушей. К счастью, повязка скрывала его лицо, избавляя от позора.
Лян Фан, однако, был настроен скептически:
— А И, не верь ему. Лекари говорили, что этот яд подмешивали в пищу годами. Он пропитал всё тело, его невозможно изгнать окончательно.
— Мы всё равно попробуем, — твердо сказал Цзи И.
Лян Фан лишь смиренно вздохнул.
Личность этого человека оставалась загадкой, а он вот так запросто обещал исцелить от смертельного яда. Только такой простодушный человек, как Шицзы, мог так легко повестись на подобные речи.
Цзи И глубоко вздохнул и пристально посмотрел на Чу Чжаохуая:
— Если спасешь Лян Фана, я стану твоим должником. Считай, что моя жизнь принадлежит тебе — проси чего хочешь. Но если ты лжешь...
— То доложишь отцу, и он велит изрубить меня на куски, — закончил за него Чжаохуай.
— Идет.
— А И... — Лян Фан попытался вмешаться.
Но Шицзы не слушал его. Он сам очистил апельсин и протянул лекарю:
— С чего начнешь?
Чу Чжаохуай мигом проглотил угощение, отряхнул ладони и велел принести кисть и бумагу. Единым росчерком он начертал рецепт.
По привычке он уже замахнулся, чтобы поставить внизу свою настоящую подпись.
Вовремя спохватившись, он густо замазал два иероглифа, подул на чернила и протянул листок Цзи И.
— Пусть принимает это три дня. Затем я приступлю к иглоукалыванию, чтобы вытянуть остатки яда.
Юноша внимательно изучил рецепт.
Обычные травы, ничего примечательного.
Шицзы попытался разобрать зачеркнутые знаки:
— Бай... хм, Цзи? Это иероглиф «Цзи»? Нужно ли добавлять Бай Цзи?
Чу Чжаохуай поперхнулся:
— Кхм! Нет-нет, не нужно.
За то время, пока они говорили, Лян Фан, утомленный болезнью, успел задремать в кресле. Его лицо казалось пугающе бледным.
Цзи И всмотрелся в черты друга: губы Лян Фана и впрямь были непривычно светлыми, с едва заметным синюшным отливом.
Действительно, симптомы отравления.
— В этом рецепте есть одна редкая трава, которую трудно достать, — Чжаохуай зашел в кровать-альков и принялся рыться в своем старом комоде. — Вот, держи, этого хватит на три дня. Но учти — это не подарок. С тебя пять лянов серебра.
Цзи И пошел следом за ним и, оказавшись внутри этой роскошной «комнаты в комнате», едва не выронил челюсть от изумления.
Эта кровать...
Пару лет назад он на свой день рождения робко просил отца о такой же, но Цзи Сюнь отрезал, что достать ее слишком хлопотно, и просто откупился очередным поместьем.
А теперь он так легко отдал ее чужаку?!
Внутри алькова всё было устроено с невероятным изыском и вниманием к деталям. Лишь серый комодик Чу Чжаохуая в углу казался здесь инородным телом. Старый, потертый, с вырезанными на крышке словами: «Долгие лета».
Цзи И терпел, сколько мог, но любопытство взяло верх:
— Ты и мой отец... Неужели слухи — правда?
Чу Чжаохуай, увлеченно перебиравший мешочки с лекарствами, рассеянно бросил:
— Какие еще слухи?
— Ну... — юноша замялся: говорить вслух о городских сплетнях было неловко. Собравшись с духом, он пробормотал едва слышно: — Сегодня с утра вся столица только об этом и гудит. Говорят, отец души в тебе не чает и окружил такой заботой, что ты в порыве благодарности решил пожертвовать собой ради продолжения рода Цзин-вана.
Чу Чжаохуай:
«...»
Лекарь на мгновение замер, а затем медленно поднял голову:
— Что? Уже... уже все об этом знают?
— Весь город.
Чжаохуай оторопел.
Неужели три ляна серебра заставили тех двоих так усердно трудиться день и ночь?
Знай он, что они настолько талантливы в распространении слухов, даже не стал бы торговаться.
Протянув снадобье Шицзы и заметив его пытливый взгляд, Чу Чжаохуай сухо кашлянул и, пересилив себя, выдавил:
— Ну... допустим, правда.
Цзи И шумно выдохнул, глядя на свою новоявленную «матушку» неописуемо сложным взглядом.
Чжаохуаю стало не по себе под этим взором, и он поспешил выпроводить гостя, на ходу бросая оправдания:
— Да-да, я без памяти влюблен в твоего отца, верность до гроба и всё такое. А теперь иди, веди Лян Фана домой, пока он не простудился окончательно...
Но стоило им выйти из алькова, как слова застряли у него в горле.
Цзи Сюнь сидел в кресле, закинув ногу на ногу. Он, не поднимая головы, лениво перебирал шесть медных монет. Тонкий звон металла эхом разносился в тишине. Неизвестно было, как долго он здесь находится и сколько успел услышать.
Заметив, что они вышли, князь медленно поднял взгляд. В уголках его глаз таилась усмешка:
— О чем это вы так увлеченно беседовали?
Чу Чжаохуай:
«...»
Цзи И при виде отца мгновенно оробел и склонился в поклоне:
— Отец.
Лицо Чжаохуая залило краской. Сердце предательски забилось: его только что поймали на распространении небылиц о самом Цзи Сюне. Пытаясь сохранить остатки самообладания, он притворился, будто ничего не произошло:
— Ванъе вернулся.
Цзи Сюнь лениво хмыкнул.
Чжаохуай, страшась очередной порции сарказма, поспешил сменить тему:
— Ванъе снова лишили жалованья?
Шицзы едва глаза не выронил.
«Разве такое можно спрашивать?!»
— Вычли за три месяца, да еще поручили одно дельце, — Цзи Сюнь ничуть не рассердился, ответив на редкость мягко. — Но Ванфэй не стоит беспокоиться. Пусть жалованья у меня нет, но богатств усадьбы с лихвой хватит на то, чтобы Ванфэй смог продолжить наш род.
Чу Чжаохуай:
«...»
http://bllate.org/book/15341/1372780
Готово:
