Чуньши, запыхавшись, дотащил мешочки с травами и сразу увидел господина – тот стоял у самых дверей, неподвижный, словно вырезанный изо льда, и снег уже лег на его плечи и волосы, не тая. Сердце Чуньши дрогнуло. Он торопливо набросил на него капюшон, раскрыл зонт и почти силой повел его обратно.
Господин редко бывал таким. Тонкие губы вытянулись в холодную линию, а на обычно ровном, спокойном лице проступила жесткая отрешенность — словно он вел безмолвный поединок с кем-то невидимым.
Чуньши вздрогнул: пять лет назад, в тот день, когда господина уводили на допрос, выражение было точно таким же.
Вернувшись в гостевой дом, Фэнбин послушно выпил лекарство вместе с ужином — и почти сразу его вырвало. Он умылся раз, другой, третий, и лишь тогда, выпрямившись, сказал негромко:
— Это неправильное лекарство.
Лицо его стало белым, как тонкая рисовая бумага, промокшая от воды.
Чуньши перепугался не на шутку, метнулся за мешочками, и они вместе принялись перебирать травы. Фэнбин поднес порошок к свету лампы. Огонек дрожал, отражаясь на его пальцах, словно темные пятна осели на коже и не желали исчезать.
— Это из Императорской аптеки, — медленно произнес он. — Сунь тай-и (Императорский врач Сунь) всегда тщательно готовит лекарства и добавляет солодку, чтобы сгладить горечь. Я узнал вкус сразу. И еще… сюда добавлен андрогорафис.
Чуньши застыл, потом уставился на рецепт, словно надеялся, что тот сам даст ответ.
— Это… вредно? — наконец выдавил он.
— Нет, — Фэнбин покачал головой. — Он рассеивает жар. В народе его используют часто.
Чуньши с облегчением хлопнул себя по лбу, будто прогонял злого духа.
— Так вот оно что! У доктора Хуана и правда есть лекарства из Императорской аптеки. Недаром говорят, что он почти небожитель! Вот, значит, насколько он искусен!
Фэнбин невольно усмехнулся. Удушающая тяжесть в груди чуть отступила, словно туман, рассеянный слабым, но упрямым ветром.
— Ты и впрямь так глуп, — сказал он тихо, — или просто пытаешься меня утешить?
Чуньши сразу поник, словно его окатили холодной водой.
— Если бы я знал, что это лекарство из Императорской аптеки, — глухо сказал он, — я ни за что не стал бы скрывать это от вас.
Фэнбин протянул руку, легко взъерошил ему волосы — движение было привычным, почти неосознанным, — и тут же убрал ладонь. Чуньши даже не пискнул. Фэнбин едва заметно улыбнулся:
— Я встретил Пэй Даня возле аптеки. Он сказал, что распорядился взять лучшие травы из Императорской аптеки.
Чуньши вытаращил глаза, словно увидел привидение, и на мгновение утратил дар речи.
— Я тогда отказал ему, — Фэнбин опустил ресницы. — Но, как выяснилось, разговор со мной был всего лишь дымовой завесой. Настоящие травы он уже передал доктору Хуану.
Он тихо усмехнулся — без веселья.
— Я забыл. Он всегда был таким, как хитрый заяц с тремя норами(1).
Чуньши больше не сказал ни слова. Он молча заварил горячий чай, осторожно вложил чашку в руки Фэнбина и поворошил угли в маленькой грелке, будто надеялся добавить тепла не только телу, но и душе.
Фэнбин сидел неподвижно, словно глубоко погрузился в свои мысли, и его унесло куда-то далеко. В последние пять лет он часто был таким: только что улыбался — и тут же улыбка таяла, не доходя до глаз, словно отражение луны в воде, которое исчезает от легкой ряби. Он смотрел на снежную луну за окном и тихо произнес:
— На самом деле я его не ненавижу. Но я правда не хочу его видеть.
И в этом было больше усталости, чем обиды.
Какая польза от новой встречи? Ему нечего было дать Пэй Даню — ни сейчас, ни тогда.
И в прошлом он тоже не мог ничего предложить. Ни блестящего будущего, ни широких связей, ни красивой жены, ни богатых земель и просторных домов — всего того, к чему Пэй Дань шел, словно к вершине, выверяя каждый шаг. Три года Пэй Дань просидел на «холодной скамье» в Секретариате Императорской библиотеки, став самым обиженным цзиньши этой династии.
Они прожили вместе три года. Их брак не был сладким, но был достаточно гармоничным. И не был тернистым — скорее ровным, как дорога без резких поворотов. И все же в день, когда Пэй Дань ушел, сам он даже не появился. Вместо этого, он прислал две повозки, которые нанял, чтобы вывезти свои вещи из Резиденции Десяти Принцев.
Носильщики сновали туда-сюда, распахивали сундуки один за другим. Занавеси из мягкого алого шелка колыхались без конца, а беспорядочный топот ног стирал последние следы уюта их маленькой комнаты. Фэнбин стоял у ярко-красного порога, обхватив себя руками. Холодный ветер заставлял его кашлять, но он держался прямо.
И тогда, с каким-то странным, почти отстраненным изумлением, он подумал: оказывается, Пэй Дань так сильно его ненавидит.
Но даже несмотря на это, Фэнбин не солгал – он действительно не ненавидел Пэй Даня. Он всегда считал, что ненависть — это самая расточительная из страстей: она пожирает того, кто её носит, не оставляя ничего взамен. Ещё в тюрьме Чанъаня он решил — Пэй Дань не стоит таких трат. В этом не было ни смысла, ни пользы. К тому же пять лет прошло…
Он давно вышел из тени тех лет, как выходят из холодного ущелья на свет — медленно, с осторожностью, но без оглядки.
— Чуньши, — тихо сказал Фэнбин, — найди тот ароматический шарик из резной слоновой кости из Линнаня.
Он помолчал и добавил, словно речь шла о погоде:
— Завтра я навещу Канцлера Пэя.
*
На следующий день снова валил густой снег.
В квартале Чунжэньфан особняки тянулись ровной, строгой чередой, будто выстроенные по линейке — здесь даже тишина казалась благороднее, чем в других местах столицы. Снег ложился на крыши, подчеркивая их правильные линии, и весь квартал выглядел холодным и недосягаемым, словно вырезанным из белого нефрита.
Фэнбин оделся аккуратно и прилично. Лёгкий тюлевый головной убор, простое льняное одеяние, поверх — белая кофта без украшений. На талии, на небесно-голубом поясе, висел ароматический мешочек; на ногах — новые плетёные туфли. Всё соответствовало статусу простолюдина, но при этом было чисто, опрятно и элегантно — так, чтобы на него не смотрели свысока и не задерживали взгляд из жалости.
Он постучал в ворота особняка Канцлера Пэя.
Дверь открыл тот самый знакомый старый слуга. Он взглянул на Фэнбина, не выказывая ни удивления, ни неприязни, и, не докладывая, сразу провёл его внутрь.
Дарованный Императором особняк оказался по-настоящему огромным. Они миновали один двор, второй, третий; впереди показался пруд, над водой которого нависал павильон. В снежном тумане различался лишь его острый, надменный угол — словно взгляд, брошенный исподлобья. Они обогнули берег, прошли в сад, а за садом показалась восьмиугольная беседка.
Старый слуга остановился под её крышей и почтительно поклонился:
— Господин, Ли ланцзюнь пришёл с визитом.
Фэнбин поднял голову.
В беседке находился Пэй Дань, рисуя за столом — кисть в его руке скользила уверенно и легко. Услышав слова слуги, он резко замер: чёрная тушь застыла на кончике кисти, не успев упасть.
В следующее мгновение Пэй Дань обернулся.
На мгновение Фэнбину почудилось, будто в глазах Пэй Даня засиял чистый, почти ослепительный свет — словно на краткий миг распахнулось небо и снизошла великая радость. Но это чувство исчезло так же быстро, как отблеск на лезвии: Пэй Дань мгновенно сомкнул ресницы, спрятав всё глубоко внутрь. Он сжал кисть в кулаке и резко бросил её на стол.
Картина, должно быть, была испорчена.
Фэнбин опустил голову:
— Простолюдин желает Канцлеру Пэю благополучия.
— Благополучия? — Пэй Дань улыбнулся.
Сердце Фэнбина болезненно сжалось, но он услышал лишь спокойный, почти рассеянный ответ:
— Хорошо. И тебе — благополучия.
С этими словами Пэй Дань вышел из беседки, мельком взглянул на него и, не оборачиваясь, бросил:
— Идём в Восточный тёплый павильон.
Фэнбин даже не успел ни согласиться, ни отказаться — Пэй Дань уже шагал вперёд, и ему оставалось лишь последовать за ним.
Восточный тёплый павильон располагался по другую сторону маленького сада. Его окна всегда были плотно закрыты, а под полом непрерывно топилась печь. Стоило Фэнбину переступить порог, как тепло окутало его, будто он внезапно шагнул из зимы в раннюю весну. В павильоне горел яркий свет, а под потолком находилось стеклянное окно: сквозь него проникал холодный дневной отблеск, падая на письменные столы, вешалки, низкие кушетки и курильницы.
Обстановка была роскошной, но беспорядочной. Книги лежали там, где их оставляли, и стоило зазеваться — легко можно было наступить на какой-нибудь том. Всё это ясно говорило: здесь не принимали гостей. Это было личное пространство Пэй Даня.
Фэнбин этого не ожидал. Он думал, что визит ограничится несколькими вежливыми фразами в парадной гостиной — холодными, безопасными, без следов прошлого.
Он не посмел идти дальше. Павильон был двухэтажным; на резной деревянной лестнице колыхалась тонкая шелковая занавеска. Фэнбин догадался, что наверху находится спальня.
И именно под этой занавеской он увидел открытый сундук.
На его крышке лежала одежда гранатово-красного цвета. Сердце Фэнбина пропустило удар: он сразу узнал её — ту самую юбку-рубашку из парчи Шу.
Он тут же отступил на два шага, не смея больше смотреть.
Пэй Дань, казалось, вовсе этого не заметил. Он сам вернулся к столу, спокойно заварил чай, разлил его и поставил чашки, будто всё происходящее было самым естественным делом на свете.
— В павильоне беспорядок, — сказал он между делом, — зато здесь тепло. Ли ланцзюнь, не обращай внимания.
Он улыбался — легко, непринуждённо, так, словно между ними никогда не пролегали ни годы разлуки, ни пропасти. Фэнбину оставалось лишь ответить вежливой, почти безупречной улыбкой — такой, какую носят, когда нельзя позволить себе ни шага в сторону.
— Прошу прощения, Канцлер Пэй, — тихо сказал он. — Простолюдин скоро уйдёт.
---
Примечания:
Название этой части на языке оригинала: 树棘得刺 (Shù jí dé cì, что переводится на русский язык как «Насадив колючку (терновник), получить шип (укол)». Это китайский идиоматический оборот (чэнъюй), который используется для выражения идеи негативного результата, который является прямым следствием собственных действий или усилий.
По смыслу эта фраза очень близка к русской поговорке: «Что посеешь, то и пожнёшь», но с акцентом на негативном и часто болезненном воздаянии.
Если человек сам посадил что-то колючее, логично, что он поранится о шипы. Это означает, что человек сам навлек на себя неприятности или страдания.
(1)«У хитрого зайца три норы» (狡兔三窟) - китайская пословица, означающая, что на случай опасности нужно иметь несколько надёжных мест, где можно найти убежище.
Также эту идиому можно услышать в разговорах о бизнесе, политике, семейных переменах: «Этот человек не дурак — у него три норы». Это не значит, что он трус, а значит, предусмотрителен, у него есть запасной план.
http://bllate.org/book/14953/1336611
