Когда наступила пора августа, демонстрирующего нам всё своё знойное упрямство, мы прогуливались по берегу озера, а после запрыгнули в проезжавший мимо деревенский автобус. Нашим пунктом назначения, конечно же, была деревушка, расположенная у подножия.
Чан Юнсон, сидевший рядом со мной на двухместном сиденье, рассмеялся, сказав, что никогда ещё не ездил в настолько дребезжащей машине. И это была улыбка, которая, казалось, вызывает странное чувство привязанности, поэтому я перевёл взгляд на окно.
В широко распахнутое окно врывался горячий поток воздуха. Я понимал, что если буду испытывать чувство привязанности к сидящему рядом парню – это ничем хорошим не кончится. Потому что когда спадёт эта жара, мы больше никогда не увидимся.
Позднее мы вышли в деревушке, через дорогу от захудалого магазинчика. Чан Юнсон, который бывал там уже несколько раз, привычным шагом подошёл к морозильной камере. Он просунул внутрь свою длинную руку, достал два мороженых со вкусом шоколада и одну упаковку протянул мне. Это был единственный вкус, который он попробовал, и теперь каждый раз брал только его.
– Не надоело? Я буду это.
Я взял в руки лёд со вкусом груши и спросил:
– Хочешь попробовать?
Но Чан Юнсон лишь покачал головой в ответ.
– Когда мне что-то нравится, то это навсегда.
– Впервые вижу кого-то, кто настолько предан мороженому.
– Это касается не только мороженого.
Бывали времена, когда мне казалось, что у Чан Юнсона слишком серьёзные взгляды на собственную жизнь. Хотя лично для него в этом не было никакой необходимости.
– У меня не так.
Если так дорожить каждым моментом, то жизнь станет чересчур обременительной и тяжёлой. А я не хотел становиться бременем на его сердце. Это была своего рода моя признательность Чан Юнсону за то, что благодаря его добродушию остался жить на вилле. Потому что Хан Джиён, стоящая перед ним, на самом деле не существовала.
Чан Юнсон взял две упаковки мороженого, расплатился и вышел, так ничего и не сказав.
На скамейке под деревом, где мы сидели раньше, деревенские старики играли в падук [1], поэтому мы сели на небольшую скамейку перед магазинчиком. Хоть и было шумно, зато длинный тент, растянутый перед магазином, давал некоторую тень от палящего солнца.
[п/п: логическая настольная игра с глубоким стратегическим содержанием; проводится двумя игроками с белыми и чёрными фишками на квадратной шашечной доске (яп. “го”)]
Чан Юнсон молча ел мороженое, а затем будто внезапно кое о чём вспомнив, произнёс:
– Хочешь завтра поехать со мной в Сеул?
– Сеул? Зачем?
– Выбрать кольцо. Даже если это будет фальшивое обручальное кольцо, хочу, чтобы оно пришлось тебе по вкусу.
После того как Чан Юнсон заявил, что согласен сотрудничать и провести фальшивую помолвку, Чан Мёнсу стал чаще наведываться на виллу. Казалось, он использовал помолвку как предлог, чтобы добиться большего от председателя. Чан Мёнсу настолько отчаянно пытался угодить своему отцу, что даже сидел вместе с нами за одним столом и разговаривал со мной так, словно обращался к очень симпатичной будущей невестке. Всё же он был необычайно толстокожим человеком.
По словам Чан Мёнсу, не смотря на то, что в последнее время председатель был в хорошей форме, его здоровье всё равно постепенно ухудшалось. Словно понимая это, председатель Чан стал проявлять нетерпение и неоднократно просил провести церемонию помолвки как можно скорее, чтобы посмотреть на неё.
И его беспокойство было оправдано. Возможно, он понимал, что даже после его смерти, Чан Мёнсу не примет Хан Джиён в качестве невестки. Поэтому он хотел, чтобы на публичной церемонии помолвки присутствовало как можно больше свидетелей. Если бы на моём месте оказалась настоящая Хан Джиён, она была бы весьма благодарна председателю за это.
Однако несмотря на то, что Чан Юнсон согласился сотрудничать с нами, на самом деле было сложно провести грандиозную церемонию помолвки, как это обычно показывают на телевидении. Я понимал, что у председателя Чана плохое зрение, но никак не мог понять, что не так с глазами Чан Юнсона, который видел во мне только девушку. И была высока вероятность того, что чем больше людей увидят эту церемонию – тем быстрее раскроют мою неубедительную маскировку. Тем более Чан Мёнсу не хотел, чтобы его сыну, у которого складывалось многообещающее будущее, в дальнейшем пришлось публично расторгать помолвку.
И лукавый Чан Мёнсу нашёл хорошее оправдание. Он сказал, что приёмные родители Хан Джиён из США не могли себе позволить сорваться в Корею, поэтому в угоду обстоятельствам предложил провести церемонию помолвки в узком семейном кругу. Председатель Чан даже не скрывал своего недовольства на этот счёт – он открыто не одобрял предложение Чан Мёнсу, но когда его принялся уговаривать Чан Юнсон, то по итогу неохотно сделал вид, что согласен. Даже если он не доверял своему сыну, казалось, он всецело верил внуку. Поэтому через несколько дней должен был состояться обед с семьёй Чан Юнсона, во время которого я получу кольцо.
Даже в момент, когда мы обсуждали это с Чан Мёнсу, сидя за столом, я не задумывался о том, что надо самому выбирать кольцо. И даже не сомневался, что мужчина сам обо всём позаботится. Точно так же как он позаботился обо всём для переодевания в женское.
– И я смогу забрать его себе?
– Уж могу купить и подарить тебе одно. И я уже обсудил это с отцом.
– Тогда воспользуюсь случаем и выберу то, у которого камень размером с мой кулак, – затем добавил: – Сколько стоит золото?
И закатил глаза, сделав вид, будто высчитываю сумму на калькуляторе. Покупать мне кольцо – довольно благородный поступок с его стороны, но вот ехать в Сеул ради этого в таком виде – просто смешно. Мне хотелось неловко вскинуть руки только от мысли о том, как я протяну свою мужскую ладонь, чтобы выбрать женское кольцо.
Чан Юнсон, который сидел рядом и слушал меня, нахмурился:
– Ты хочешь продать кольцо?
– А ты хочешь, чтобы я его оставила себе?
– Разумеется…, – при этих словах он посмотрел на меня с озадаченным выражением лица.
– Разве это не странно – оставить его себе? Каким бы фальшивым оно ни было, это кольцо означает символ нашей помолвки.
– Куда страннее пытаться его продать?
От его ответа, сквозящего недовольством, я потерял дар речи и задумался, кто же из нас прав. Хотя, между нами с самого начала сложились странные отношения, так что было трудно определить, что из этого нормально, а что нет.
Тем временем Чан Юнсон стал ворчать немного обиженным тоном:
– Имени она своего не говорит, заявляет, что продаст кольцо. Что за человек: ни капли искренности. Если не пользуешься своим именем, то подари его щенку – моя собака как раз недавно ощенилась.
Чан Юнсон снова поднял эту тему, видимо, разочарованный тем, что я до сих пор не сказал ему своего настоящего имени.
– Ты его ещё не назвал? Тогда назови Пунджаг [2]. Ведь его хозяин весьма состоятелен.
[п/п: дословно «хороший урожай, очень плодотворный». Хороший урожай => фермер выручит за это много денег => станет состоятельным]
И что плохого в фальшивом имени? Если бы Чан Юнсон был обычным человеком, который не в состоянии сложить одно с другим, я бы не раз и не два рассказал ему всю правду. Однако поскольку человек передо мной мог узнать обо мне абсолютно всё, зная только лишь одно моё имя, мне ничего не оставалось кроме как нагрубить. Впрочем, я мог и не язвить столь опрометчиво, ведь всё равно прикрывался чужим именем.
– Нет, ну ты правда собираешься продать кольцо? – снова спросил Чан Юнсон, даже не обращая внимания на подобную грубость. Тон его голоса смягчился, будто парень пытался примириться.
Вместо ответа я откусил мороженое и задумался. Что ж, если я получу дорогое кольцо, то не уверен, что смогу сохранить его, если в будущем столкнусь с финансовыми трудностями. Чан Юнсон всё ещё смотрел на меня, ожидая ответа. Из-за его добродушного характера временами я чувствовал нарастающее раздражение, но учитывая характер наших отношений – я поступал правильно, осторожничая с ним. И всё же мне не хотелось и дальше продолжать разговор на тему моего фальшивого имени.
В итоге я вскочил со своего места. Чан Юнсон вопросительно посмотрел на меня.
– Подожди-ка.
Я оставил парня сидеть на скамейке, а сам подошёл и присел у торгового автомата на углу магазинчика. Отыскав в кармане несколько монет, я положил их в приёмник автомата, повернул рычаг – и оттуда выкатилась маленькая круглая капсула. Всё это время Чан Юнсон наблюдал за мной с широко открытыми глазами.
Внутри капсулы находилось игрушечное кольцо, похожее на то, с которым мог играть ребёнок. Это было изделие с тремя пластиковыми камушками, расположенными в ряд – не такой уж детский дизайн, как, допустим, у кольца с цветочками или иероглифами – но всё же на вид оно казалось хрупким, словно вот-вот сломается, стоит его надеть.
В детстве я несколько раз видел, как Джиён доставала нечто подобное из автомата перед магазином канцтоваров. Такие кольца обычно можно было подогнать под собственный размер, поэтому я без особого труда примерил украшение. Затем осторожно, чтобы не сломать, снял его и протянул Чан Юнсону, который растерянно смотрел то на меня, то на само кольцо.
– Раз помолвка фиктивная, значит, и кольцо может быть ненастоящим? В любом случае у дедушки плохое зрение, а твоим родственникам, должно быть, плевать на подобное. И такое кольцо у меня не получится продать.
Да и я мог оставить его себе, воспринимая всё как шутку. Помолвка "понарошку" и игрушечные обручальные кольца. Тогда не возникало необходимости придавать этому какого-то особого значения. А ещё подобное не могло быть долговечными, потому что быстро ломается.
Чан Юнсон посмотрел на кольцо на моей ладони и принял его с растерянным выражением лица. Только после того, как я увидел, что парень благополучно убрал украшение в карман – снова сел на скамейку.
– Говоришь, Пунджаг?
Чан Юнсон поднял другую тему, решив пока оставить разговоры о кольце.
– Урожай?
– Ты предложила назвать щенка Пунджаг.
– Так твоя собака действительно ощенилась?
Я думал, что он использовал историю с собакой как предлог узнать моё настоящее имя, но Чан Юнсон кивнул в подтверждение своих слов:
– Ага, он очень милый.
Он достал свой мобильный, открыл нужную фотографию и протянул мне. Щенок золотистого ретривера с кротким и немного досадливым выражением мордочки приблизил нос к камере. Я кивнул, соглашаясь с тем, что щенок и правда милый, а Чан Юнсон осторожно продолжил:
– Хочешь взять его к себе?
– Разве это не крупная порода собак? В нашем доме и людям тесно.
– У тебя маленький дом? Сколько вас в семье?
– Мама и…
Неосознанно я чуть не проболтался о своей семье. Я понятия не имел, сможет ли Чан Юнсон узнать о моей настоящей личности, если я расскажу о своей семье – но на всякий случай следовало не распространяться об этом. Ведь неизвестно, смогут ли те крупицы информации, которые я случайно разболтал, выдать меня.
Когда я, начавший говорить, резко замолчал, Чан Юнсон с сожалением улыбнулся:
– С тобой действительно не так-то просто.
***
Вскоре после того, как была назначена дата помолвки, на виллу приехала женщина. Ею оказалась мама Чан Юнсона.
И на этот счёт ранним утром со мной связался Чан Мёнсу. По его словам, названная будущая свекровь решила, что будет нехорошо, если так и не увидит моё лицо до момента обручения. Также сообщил, что председатель Чан, осознавал, что всё это лишь формальность, но обещал проявить всю искренность на церемонии, на многое закрыв глаза. И затем добавил, что его жена тоже согласилась на фиктивную помолвку, так что особых проблем не будет.
Учитывая разницу в возрасте между Чан Юнсоном и его старшим братом, их мама была старше моей матери на несколько лет, однако было трудно угадать возраст этой женщины, вошедшей в парадную дверь – то ли из-за её элегантного стиля, то ли из-за великолепной внешности. Она создавала впечатление хладнокровного и проницательного человека, но всё равно была прекрасной во всех отношениях. Я не знал, в кого именно Чан Юнсон пошёл характером, но зато теперь понимал, от кого ему досталась такая внешность.
С таким же холодным взглядом она поприветствовала председателя Чана, и совсем противоположным одарила своего сына.
– Госпожа На! Когда Чан Юнсон в шутку окликнул её “госпожой”, её лицо посветлело и женщина раскрыла свои объятия.
– Сынок. Как твои дела?
Мне уже сообщили, что госпожу На звали На Хису. Она повысила тон и обняла Чан Юнсона. Вдвоём со стороны они выглядели как обычная мать и сын, но в присутствии рядом председателя Чана и меня – картина получалась довольно причудливой. Затем женщина улыбнулась и поприветствовала меня, скорее всего, потому что председатель Чан наблюдал за происходящим со стороны.
– Ты, должно быть, Джиён? Слышала, тебе пришлось многое пережить.
Словно утешая “Хан Джиён, которая много страдала”, она погладила меня по спине. Однако в её прикосновении не чувствовалось ни капли эмоций. На удивление со стороны казалось, словно её жесты пронизаны теплотой и заботой, на самом же деле в них не было ни грамма беспокойства, только отстранённость. Должно быть, госпожа На была из того типа людей, для кого хорошая актёрская игра – сущий пустяк.
Она даже не удосужилась задержать на мне взгляд, и тут же поспешила взволнованно обратиться к председателю Чану:
– Отец, какое счастье. Вам, наконец, удалось отыскать Джиён, а теперь она станет нашей семьёй. Мне очень понравился этот ребёнок.
– Хе-хе, рад это слышать.
Каким-то образом мне почудилось, будто я услышал подтекст в словах председателя: “Будто так тебе и поверил”. Но всё же, казалось, что председатель Чан был удовлетворён тем фактом, что всё прошло гладко, по крайней мере, на первый взгляд.
Неловко наблюдая за происходящим, я не мог не задаться вопросом:
“Неужели Чан Юнсон действительно настолько заслуживает доверия в глазах председателя?”
Насколько же старик верил, что внук сможет сдержать данное ему обещание даже после его смерти, даже перед лицом противодействия со стороны столь могущественного родителя? Другими словами, Чан Юнсон поставил на кон всё своё доверие ради меня. И при этом ничего не получил взамен.
На Хису недолго гостила на вилле. Мы вместе пообедали, а после она сразу собралась уезжать. Оставив председателя Чана, который плохо себя чувствовал, в гостиной, мы с Чан Юнсоном вышли, чтобы проводить её. За исключением нескольких взглядов во время обеда, эта женщина не обращала на меня особого внимания. И только на прощание, попросив сына чаще бывать дома, она повернулась ко мне.
– Когда, говоришь, собираешься уезжать?
Она спросила так, будто этот вопрос только сейчас озадачил её. И если перед председателем Чаном её голос звучал дружелюбно, то теперь тон стал твёрже, будто она разговаривала с совершенно незнакомым человеком.
– Думаю, я уеду к концу месяца.
Услышав, что я в любом случае исчезну в течение этого месяца, На Хису улыбнулась.
– Похоже, мой Юнсон уже успел привязаться к тебе, он будет весьма огорчён.
Затем она обернулась к сыну. Чан Юнсон пожал плечами, будто это было вовсе не так. Возможно, из-за атмосферы, но Чан Юнсон вёл себя до странного осторожно.
Нет, похоже, дело было вовсе не в атмосфере. Даже ананасовую башню, которую он привык собирать для меня, решил сегодня не делать, а всё из-за присутствия матери. Казалось, парень старался не вызвать непонимания у любящего родителя.
– Хорошо. Тогда, полагаюсь на вас до конца этого срока.
Я неловко улыбнулся тону, намекающему на скорое прощание. И без этого я всё прекрасно понимал.
– Поторопись. Иначе застрянешь в пробке, – когда парень обратился к матери, она кивнула и села в машину.
Чёрный седан быстро покинул виллу. Мы с Чан Юнсоном стояли в стороне, пока машина не исчезла из виду.
День, когда я уеду отсюда. День, на который я так надеялся. День, когда мне заплатят за то, что я выдержал это неловкое и скучное время.
Однако в тот же момент я подумал, что ничего страшного, если оставшиеся дни замедлят свой ход.
– Жарко. Давай зайдём в дом.Чан Юнсон своей ладонью заслонил моё лицо от солнечных лучей, и я кивнул.
***
Звень.
Меня разбудил звон льда, ударяющегося о стенки стакана. Должно быть, я уснул, читая книгу на диване в гостиной. Когда я несколько взлохмаченный встал и убрал с лица прилипшие длинные волосы, Чан Юнсон, в этот момент поставивший на стол чай со льдом, задорно рассмеялся.
– Девушка, вытрите слюни.
– Что…я не пускаю слюни.
Но на всякий случай я быстро вытер уголок рта тыльной стороной ладони. Убедившись, что ничего нет, я вскинул голову и гордо потянулся.
– Почему бы тебе просто не взять подушку? – дразняще произнёс Чан Юнсон и протянул мне стакан с чаем.
Я пытался осилить эту книгу не день и не два и мне не было оправданий, поэтому я просто поднёс чашку к губам. Прохладная сладкая жидкость скользнула в горло и, казалось, немного разбудила меня.
Нам стало немного комфортнее друг с другом, и мы привыкли проводить время в одном пространстве, даже если и не происходило ничего особенного. Когда я бездельничал и смотрел телевизор в гостиной, Чан Юнсон тоже садился рядом со мной и читал книгу или что-то писал в блокноте. Затем я выключал телевизор, боясь, что это его беспокоит, и находил себе спокойное занятие. И этим занятием оказался сон… а не чтение.
– Скучно? Может, сходим куда-нибудь? – спросил Чан Юнсон, сидя рядом со мной, держа в руках свою чашку.
Видимо, он закончил с работой, поскольку его книги были аккуратно сложены в углу стола.
– Нет, сегодня слишком жарко. Бывали дни, когда я был полон энергии и мог пройти пешком весь путь до ближайшей деревушки, а бывали дни, когда жара была просто невыносима для меня. Носить парик с длинными волосами на солнце оказалось гораздо утомительнее, чем я мог себе представить.
Когда я ответил отказом, Чан Юнсон притворился обеспокоенным и произнёс:
– Хм…
И несмотря на то что он не был обязан развеять мою скуку, парень сделал новое предложение.
– Тогда как насчёт игры на пианино? Я научу тебя.
Это было неожиданное, но довольно заманчивое предложение. Иногда, когда не в силах побороть скуку, я нажимал на клавиши одну за другой, а затем подходил Чан Юнсон и играл для меня. Было приятно закрыть глаза и просто слушать, но порой возникали моменты, когда мне самому хотелось пробежаться пальцами, чтобы издать подобные мелодичные звуки.
– Разве, не требуется много времени, чтобы научиться?
Мне осталось находиться здесь около пятнадцати дней. Однако если из этого могло получиться ни каши, ни риса [3], то лучше вообще не стоило и начинать.
[п/п: кор.выражение, означающие "ни то, ни сё", аналог "ни рыба, ни мясо"]
– Есть несколько мелодий, которые можно выучить быстро и без особых усилий.
Чан Юнсон ответил с уверенным выражением лица, как будто он являлся заслуженным учителем с огромным опытом за плечами. Я одним глотком выпил свой холодный чай и встал с дивана.
– Тогда давай, пойдём скорее.
Мы сидели бок о бок на кушетке перед пианино. Чан Юнсон даже не подумал открывать ноты, а вместо этого вытянул указательные пальцы обеих рук. Как бы намекая, чтобы я повторял за ним.
– А теперь вытяни пальцы.
– Пальцы?
Мои руки по-прежнему являлись той частью тела, которую я не желал показывать Чан Юнсону. Ведь я мог скрыть себя за слоями одежды в какой-то степени, но ничего не мог поделать с руками. Когда я замешкался, Чан Юнсон с силой потянул меня за руку.
– Я видел твои руки не раз и не два, так что перестань и давай их сюда. Меня это не волнует.
Видимо, он до сих пор думал, что я прячу руки из-за шрамов. Но неужели его не наталкивал на определенные мысли размер моих рук? Я склонил голову и вытянул пальцы, как было велено. Сказав мне напрячь их, парень взял меня за запястья и начал играть. Конечно, получался не такой яркий звук, как при игре самого Чан Юнсона, но две ноты гармонично сочетались друг с другом и звучали в унисон.
Та-дан-дан та-дан-дан. Это была песня, которую однажды в детстве играли девчонки на фисгармонии, сидя перед классом. Марш палочек. Выходило правдоподобно, но настолько забавно, потому как Чан Юнсон играл моими пальцами будто палочками на ксилофоне.
– Хватит смеяться и запоминай как следует.
При этом Чан Юнсон, произнеся это, улыбнулся. Как он и сказал, песня оказалась достаточно лёгкой для запоминания. Однако уже зная, как она завершается, я вывернул руки и выскользнул из чужой хватки. Парень недоумённо посмотрел на меня.
– Научи меня чему-нибудь другому, кроме этого.
– Почему?
– Это игра для двоих.
Когда я покину это место, то больше никогда не смогу сыграть эту мелодию. И я действительно не хотел учиться чему-то подобному. У меня и так скопилось достаточно вещей, которые в будущем я уже не смогу повторить.
– Думаю, было бы неплохо научиться чему-то, чтобы я могла сыграть в одиночку.
Пристальный взгляд Чан Юнсона был прикован к моему лицу. Как ни посмотри, парень выглядел недовольным, но после недолгого молчания, он сыграл другую мелодию. Не задавая никаких лишних вопросов.
– Как насчёт этой?
– Мне нравится.
– Тогда поставь палец сюда и…
Возможно, потому, что всё буквально подходило к концу, Чан Юнсон, казалось, сдался. Ведь по итогу к концу лета ему самому следовало вернуться в Соединенные Штаты. Долгое время мы молча играли на клавишах. К тому моменту, когда я смог самостоятельно играть, хоть и неуклюже, Чан Юнсон заговорил:
– Думаю, ты мне так ничего и не собираешься рассказать…, – он пробежался по клавишам пианино бессмысленным жестом и продолжил: – Поэтому я решил поступить по-своему. И ты тоже можешь делать так, как тебе хочется.
Я не понимал смысла его слов. Даже не дав дружеских объяснений, как он делал всегда до этого, Чан Юнсон встал. Я хотел спросить, что же он имел в виду, однако, в то же время боялся задать этот вопрос вслух. И пока я колебался, Чан Юнсон ушёл в свою комнату.
http://bllate.org/book/14925/1343503
