Дуань Лин замер в нерешительности, не зная, стоит ли выйти. Лан Цзюнься все еще лежал в комнате, а ворота были заперты на засов. Человек снаружи постучал несколько раз, и Дуань Лин, невзирая на метель, пошел открывать.
— Ого, — удивился всадник. — Почему здесь только ребенок? Где взрослые? Отец, мать?
— Заболели, — ответил Дуань Лин.
— Это не тот ли мальчуган из Зала Прославления? — спросил мужчина, походивший на командира отряда, склонившись и разглядывая Дуань Лина. Мальчик, дрожа, стоял за воротами в одной рубахе и с посиневшими от холода губами. Молодой человек спешился и оглядел его. Дуань Лин не мог никак вспомнить, где видел его раньше.
— Где твой отец? — спросил тот. — Помнишь меня? Я старший брат Цай Яня, Цай Вэнь.
Дуань Лин на миг задумался и ответил:
— Он болен. Не помню.
Цай Яня он, конечно, помнил, но этого мужчину — нет.
— Кто-нибудь из взрослых может выйти? — Цай Вэнь нахмурился, разглядывая синяк у мальчика под глазом. Дуань Лину изрядно досталось, веко распухло. Цай Вэнь протянул руку, намереваясь коснуться его, но Дуань Лин испуганно отшатнулся.
— Они спят, — ответил он, не желая впускать незнакомца и опасаясь, что тот обнаружит тело убитого. Цай Вэнь, видя, что напуганный ребенок в лютую стужу стоит на пороге в одной рубахе и босиком, не выдержал:
— Ладно, скорей ступай спать. К следующему дому! — скомандовал он солдатам, сел на коня и поскакал прочь. Только когда его фигура исчезла из виду, Дуань Лин вспомнил, что именно этот молодой человек забрал Цай Яня из школы.
Дозорные уехали. Дуань Лин облегченно вздохнул, задвинул засов и вернулся в спальню. Комнату наполнил аромат женьшеня.
Он снял с огня котелок, чтобы остудить отвар, и услышал кашель лежавшего на кане Лан Цзюнься.
— Кто это был? — лоб мужчины покрылся испариной.
— Старший брат Цай Яня, Цай Вэнь, — без утайки ответил Дуань Лин.
Лан Цзюнься, не открывая глаз, переспросил:
— Цай Вэнь? И он просто взял и ушел? А кто такой Цай Янь? Ты знаком с его братом?
— Ага, — сказал Дуань Лин и, подхватив теплый чайник, поднес носик к губам Лан Цзюнься, вливая ему в рот женьшеневый отвар. Поначалу тот поперхнулся, откашлялся, но затем успокоился и выпил все до капли.
— Старый горный женьшень, — голос Лан Цзюнься звучал спокойно и твердо. — Поддерживает дыхание, продлевает жизнь. Небеса не покинули меня. Есть еще? Добавь-ка.
— Нет, — ответил Дуань Лин. — Я украду... куплю еще.
— Не надо, — сказал Лан Цзюнься. — Слишком опасно.
— Тогда добавлю воды и заварю этот снова.
Лан Цзюнься умолк. Эта ночь казалась бесконечно долгой. Дуань Лин, устроившись у кана, боролся со сном, пока на огне кипел женьшеневый отвар.
— Лан Цзюнься?
Тот молчал.
— Ты в порядке? — испуганно переспросил Дуань Лин.
— Да, — сквозь сон ответил тот. — Пока не умер.
Камень упал с души Дуань Лина. За окном была темная ночь, и только огонь в очаге освещал их двоих, словно маленькое теплое солнце.
— Лан Цзюнься? — снова спросил Дуань Лин.
— Жив, — голос Лан Цзюнься был подобен звуку кузнечных мехов, словно вырываясь из самой глубины легких.
Дуань Лин уснул, положив голову на кан.
На следующее утро снегопад прекратился. Открыв глаза, Дуань Лин обнаружил, что лежит на кане, а рядом с ним — Лан Цзюнься, на лице которого уже проступил румянец.
Дуань Лин приподнялся и, нахмурившись, проверил его дыхание, словно обнюхивающий лицо маленький щенок. Глубоко вздохнув, Лан Цзюнься спросил:
— Который час?
«Слава небесам», —, с облегчением подумал Дуань Лин, глядя на него с тревогой.
— Тебе все еще плохо?
— Нет, — ответил Лан Цзюнься.
Настроение у Дуань Лина сразу поднялось.
— Я найду тебе что-нибудь поесть, — сказал он.
Встав и выглянув в заснеженный двор, он радостно воскликнул и собрался выбежать поиграть в снегу.
— Оденься, — сказал Лан Цзюнься. — Не простудись. Слышишь?
Дуань Лин накинул шубу, схватил бамбуковую палку и принялся сбивать сосульки под навесом, заливисто смеясь. Но оглянувшись, он увидел, как сидящий в комнате Лан Цзюнься снял пао, разрезал нижнюю рубаху и принялся перевязывать себе рану.
Дуань Лин отбросил палку и вбежал внутрь.
— Тебе лучше? — спросил он.
Лан Цзюнься кивнул. Дуань Лин увидел на животе мужчины три раны разной глубины: края их были темно-пурпурными, но уже покрылись струпьями. Он вскипятил воду, дал ему обтереться и присыпал раны лекарством.
На светлой коже сильного предплечья Лан Цзюнься виднелась странная татуировка, напоминавшая изображение тигра в древних письменах на бронзовых сосудах.
(прим.пер.: 金文 — скорее всего, речь здесь идет об иероглифических надписях, которые отливались или вырезались на бронзовых сосудах эпох Шан и Чжоу (XVI–III век до н. э.), как правило ритуальных. Такие письмена предшествовали современной каллиграфии и были более сложными и образными.)
Дуань Лин вспомнил о событиях прошлой ночи.
— Почему они хотели тебя убить? — спросил он.
— Хотели выведать кое о ком, — ответил Лан Цзюнься.
— О ком?
Лан Цзюнься посмотрел на него, на его губах появилась легкая улыбка, глаза прищурились.
— Не спрашивай, — сказал он. — Ни о чем не спрашивай. Со временем ты все узнаешь.
Дуань Лин, хоть и был встревожен, но от того, что Лан Цзюнься остался жив, все тревоги рассеялись, и это очень его радовало. Он сел рядом, разглядывая татуировку с тигриной головой на руке мужчины, и спросил:
— А это что?
— Белый Тигр, — объяснил Лан Цзюнься. — Белый Тигр западных пределов. Запад связан с металлом, который управляет ци оружия и убийства. Он — божество клинков и копий.
(прим.пер.: В системе у-син (五行, «пять стихий/первоэлементов») каждой стороне света соответствует своя стихия: востоку — дерево, югу — огонь, западу — металл, северу — вода, центру — земля. Ци (气) — основополагающее понятие китайской натурфилософии: жизненная сила, дыхание, тонкая субстанция, пронизывающая все сущее. Белый Тигр (白虎, Байху) — одно из четырех священных животных-стражей сторон света, покровитель запада, металла, осени и воинского начала.)
Дуань Лин не понял и спросил:
— Ты — мечник, да? Я видел твой меч, он очень острый.
Дуань Лин пошел поискать клинок, но его нигде не оказалось. Добежав до заднего двора, он вдруг вспомнил, что в конюшне все еще лежит тело, и его охватил страх. Он подошел ближе, но увидел, что сено переложили, а труп исчез. От ужаса у него душа ушла в пятки.
— Я его убрал, — сказал Лан Цзюнься. — Не бойся. Это был человек из Теневой стражи Южной Чэнь, у него с У Ду давние счеты. Хорошо, что вчера пришел он, а не У Ду, иначе не сидеть нам здесь сегодня.
Дуань Лин не стал спрашивать, как именно Лан Цзюнься «убрал» тело, и заметил, что окровавленная одежда, оставшаяся с прошлой ночи, тоже исчезла.
— Сходи купи что-нибудь поесть, — Лан Цзюнься протянул ему деньги. — Никому ничего не говори и ни о чем не спрашивай.
Солнце уже поднялось высоко. Дуань Лин купил на рынке баоцзы и маньтоу, немного риса и мяса и вернулся с покупками домой. Лан Цзюнься уже мог ходить. Они разделили между собой баоцзы и поели.
— Пока поживем так, — сказал Лан Цзюнься. — А когда вернешься в школу, я обустрою дом как следует.
— Ты снова уедешь? — спросил Дуань Лин.
— Нет, — ответил Лан Цзюнься.
— В первое число следующего месяца ты придешь за мной?
— Обещаю, что больше не опоздаю. Вчера это была моя вина.
— А ты можешь стать моим отцом? — неожиданно спросил Дуань Лин.
Лан Цзюнься на мгновение опешил, не зная смеяться ему или плакать, а затем сказал:
— Никому не говори такого.
Дуань Лин нахмурился.
— Твой отец придет за тобой, — добавил Лан Цзюнься.
— …
Эти слова прозвучали словно гром среди ясного неба.
— Мой отец... он еще жив?
— Да, — ответил Лан Цзюнься. — Жив.
— Где он? Если жив, почему не приходит за мной? — нетерпеливо спросил Дуань Лин.
Его обманывали насчет этого бесчисленное количество раз, но сейчас он знал: Лан Цзюнься не лжет. И не потому, что на это была какая-то причина, просто так подсказывало ему внутреннее чутье.
— Эти разговоры оставь на потом, спросишь у него сам, — сказал Лан Цзюнься. — Однажды он обязательно придет. Самое большее — через три года, а может, и через несколько месяцев. Поверь.
Дуань Лин, с миской в руках и открытым ртом, замер в полной растерянности. Это известие вызвало в нем смешанные чувства: он одновременно был и рад, и напуган. Лан Цзюнься подозвал его, дал опереться на свое плечо, погладил по голове и прижал к себе.
Снег постепенно таял. У Дуань Лина появился новый дом, и он был необычайно взволнован. Лан Цзюнься поначалу колебался, стоит ли нанимать слуг, но мальчик был против. В тот же день он носился туда-сюда как заведенный: развесил у входа фонарики с иероглифом «Дуань» и расчистил центр двора от снега, сметя его в стороны. Он напоминал щенка, которого принесли в новый дом, где все было в новинку и все хотелось исследовать — оббежал каждый уголок своего нового жилища, словно это был неизведанный сказочный мир.
Раны Лан Цзюнься еще не затянулись. Он намазал лекарством левый глаз Дуань Лина и позволил ему делать, что вздумается.
— А можно я что-нибудь здесь посажу? — спросил Дуань Лин, присев перед маленьким палисадником в центре двора.
— Конечно, — сказал Лан Цзюнься. — Этот дом полностью твой. Но сегодня уже поздно, потом схожу на рынок, куплю тебе семян.
Присевший на корточках Дуань Лин старательно рыхлил землю. Лан Цзюнься, опершись на деревянную палку и прислонившись к дверному косяку, наблюдал за ним. Так прошло почти полчаса, пока не начало смеркаться. Тогда он сказал:
— Ступай в дом. В Шанцзине слишком холодно, цветы здесь не приживутся.
Дуань Лин нехотя вернулся и увидел Лан Цзюнься, сидящего у печи и разжигающего огонь.
— Хочу проверить, чему ты научился в школе, — сказал он.
— Небо черно, земля желта, вселенная подобна хаосу.… — начал декламировать Дуань Лин «Тысячесловие». Короткие выходные подходили к концу, завтра нужно было возвращаться в школу.
Лан Цзюнься положил в миску немного свиной кожи, добавил воды, тростникового сахара и поставил на огонь.
Дуань Лин продекламировал «Тысячесловие» целиком. Крайне удивленный, Лан Цзюнься сказал:
— Ты всё выучил наизусть!
В середине Дуань Лин пропустил несколько иероглифов, но Лан Цзюнься не стал указывать на ошибки и серьезно произнес:
— Очень хорошо. У тебя определенно есть способности к учебе. Я еще не оправился от ран, так что не смогу сводить тебя прогуляться. На улице слишком холодно, да и развлечений здесь особых нет. Так что за мной долг. В следующем месяце, когда придет весна, поедем на прогулку.
— Не беда, ты, главное, лечись, — ответил Дуань Лин. — А что ты варишь? Я видел сахар, это что-то вкусное?
— Завтра узнаешь, — сказал Лан Цзюнься.
Дуань Лин уже заметил, что почти ни на один свой вопрос он не получал от Лан Цзюнься ответа, и постепенно привык к этому.
Ночью Лан Цзюнься наполнил несколько мисок цветами сливы и оставил их на улице.
(прим.пер.: казалось бы, откуда зимой цветы сливы? Оказывается, дикая слива мэйхуа расцветает в январе, тем самым символизируя окончание зимы и начало весны. Считается одним из «благородных» растений в китайской живописи)
На следующий день Лан Цзюнься проводил Дуань Лина до ворот Зала Прославления. На этот раз он не ушел первым, а решил дождаться, пока тот сделает это сам. Дуань Лин уже со всем смирился. Хотя на душе было тяжело, он все же старался казаться веселым и даже сказал:
— Возвращайся.
Через мгновение Лан Цзюнься, опираясь на палку, раскрыл объятия, и Дуань Лин обхватил его за талию, прижавшись лицом к его груди.
— В школе никому не рассказывай о наших делах, — Лан Цзюнься заметил, что стражник с интересом наблюдает за ними, и, обнимая Дуань Лина за плечи одной рукой, прошептал ему на ухо: — Не говори ничего. Внешность людей обманчива. Помни об этом.
— Это тебе, — он протянул Дуань Лину коробку с едой. — Съешь поскорее. В детстве мать часто готовила мне такое.
Дуань Лин кивнул и попрощался с Лан Цзюнься.
За все то время, что они были вместе, он чаще всего слышал две фразы: «Ни о чем не спрашивай» и «Ничего не говори». Лан Цзюнься был крайне осторожен, и Дуань Лин тоже исполнился растерянностью и тревогой, не задавая лишних вопросов.
К счастью, у детей богатое воображение. В голове Дуань Лина одна за другой рождались бесчисленные истории: прежние не успевали обрести целостность, как их уже сменяли новые. Лан Цзюнься в его фантазиях превращался из демона в бродягу, затем в богатого купца и, наконец, в мечника.
Он все еще думал о ночном незваном госте — Теневом страже, который охотился за Лан Цзюнься. Ситуация была опасной, но теперь все осталось позади. В противном случае Лан Цзюнься немедленно увез бы его, чтобы их не нашли.
Преследователи хотели выведать местонахождение другого человека. Кого именно? Может быть, его отца?
При этой мысли кровь Дуань Лина вскипела. Возможно, его отец был очень важным человеком и поэтому послал Лан Цзюнься забрать его и позаботиться о нем. А когда они встретятся, все само собой прояснится.
Прижимая к себе коробку с едой, которую дал ему Лан Цзюнься, Дуань Лин на ходу чуть не столкнулся с кем-то у входа в уединенный дворик. Это был Бату, который как раз выглядывал наружу.
— Что случилось? — удивился Бату. — Кто зарядил тебе в глаз?
— Да так... Ничего, — ответил Дуань Лин.
Он хотел направиться в свою комнату, однако Бату подошел ближе, желая помочь ему донести вещи. Дуань Лин крепко вцепился в коробку, боясь, что Бату отнимет ее и заглянет внутрь.
— Ты чего? — забеспокоился Дуань Лин.
— Он тебя обижал? — спросил Бату.
— Да нет же…
— Борджигин! — откуда-то позади раздался резкий голос. Это был Цай Янь. С холодным, угрожающим видом он неспешно приблизился к ним. Бату пришлось отпустить Дуань Лина. Он фыркнул.
— Зайди позже ко мне в комнату, — сказал Цай Янь Дуань Лину. — Есть разговор.
Дуань Лин кивнул. Бату перевел взгляд с одного на другого. Цай Янь ничего не сказал, видимо, рассчитывая, что тот оставит Дуань Лина в покое. Когда он ушел, Дуань Лин объяснил Бату:
— Это я сам по неосторожности ударился об угол стола.
— Тебя ударили кулаком, — сказал Бату. — Прямо в глаз. Я же вижу.
Дуань Лин растерялся.
— Неважно, — бросил Бату. — Все вы, ханьцы, заодно. А я — юаньский пес. Мне не следует лезть не свое дело. Ладно, я пошел.
— Бату! — крикнул Дуань Лин.
Бату ушел, не оборачиваясь. Дуань Лин вернулся в свою комнату и обнаружил, что его постель, оставленную им ранее в библиотеке, принесли обратно и аккуратно застелили.
Дуань Лин открыл коробку. Внутри оказались сладости, приготовленные Лан Цзюнься — нарезанные и аккуратно уложенные в ряд прозрачные кусочки тростникового сахара с застывшими в них цветами мэйхуа. Дуань Лин так залюбовался ими, что ему даже стало жалко их есть. Подумав, он оставил себе одну порцию, а остальное завернул, чтобы угостить Бату и Цай Яня.
Настал новый учебный день, но утренние занятия еще не начались. Во дворе было шумно, ученики обменивались между собой угощениями. Цай Янь стоял на заднем дворе Зала Прославления и вместе с несколькими мальчиками слушал наставления учителя.
— Руки выше, — строго сказал учитель. — Сгибайтесь только в пояснице.
Цай Янь и четверо других мальчиков одновременно подняли руки, сцепленные в замок над головой. Учитель по очереди оглядел каждого и недовольно произнес:
— Нет! Колени не сгибать! При поклоне колени должны оставаться неподвижными. Иначе это превращается в раболепие!
(прим.пер.: учитель здесь использует идиому 卑躬屈膝, дословно «низко кланяться, сгибая колени» — что означает раболепие, униженную угодливость. Поэтому, чтобы поклон был выполнен с достоинством благородного человека и не был истолкован как непочтительность, колени сгибать нельзя. Наверняка вы видели такое в исторических дорамах)
Цай Янь и остальные повторили поклоны несколько раз. Учитель продолжал наставлять:
— Благородный муж сдержан в словах, но скор в делах. Когда приедет Северный князь, меньше говорите и больше делайте.
(прим. пер.: учитель говорит здесь о главе Северного управления киданьской империи Ляо)
— Да, учитель.
Дуань Лин наблюдал, как мальчики учатся этикету. Ему показалось, что у Цай Яня это получалось особенно изящно — тот был подобен стройной сосне на ветру. Он тоже поднял руки и, повернувшись к стене, поклонился, подражая им. Учитель объявил перерыв, и Цай Янь, заметив Дуань Лина снаружи, подошел к нему. Дуань Лин достал припрятанную за пазухой сладость и протянул ему:
— Это тебе.
Цай Янь принял угощение, даже не спросив, что это, и сразу перешел к делу:
— Позавчера ночью мой старший брат обыскивал дома на вашей улице. У вас все в порядке?
Дуань Лин поспешно закивал и, указав на свой глаз, объяснил:
— Это я нечаянно ушибся.
Цай Янь посмотрел на него, слегка нахмурившись, и спросил:
— Разве ваша семья не занимается торговлей?
Дуань Лин растерянно кивнул.
Услышав рассказ брата о том, что дом Дуань Лина весьма убог, и у них даже нет слуг, а сам он, босиком и весь в синяках, вышел открывать ворота, Цай Янь проникся к нему сочувствием.
— С кем ты живешь? — спросил он. — С отцом?
— Я... — Дуань Лин не знал, как объяснить про Лан Цзюнься, и вдруг вспомнил фразу, которую когда-то услышал, сам не помня где. — С будущим мужем.
— …
(прим. пер.: дословно 童养相公 «детский муж». В средневековом Китае так иногда называли мальчика, взятого в дом для будущего супружества с кем-то из членов семьи, обычно с дочерью.)
— Где ты такое услышал? — спросил Цай Янь, потирая лоб. — Не говори ерунды. Это, должно быть, слуга.
Дуань Лин кивнул.
— А где твой отец? — снова спросил Цай Янь.
— Торгует на юге, — Дуань Лин повторил то, что велел ему Лан Цзюнься.
Цай Янь долго разглядывал его. Он заметил, что тот никогда не дерзит, с кем бы ни общался, и на все вопросы отвечает прямо. Он невольно улыбнулся:
— А ты послушный. Ладно, я позвал тебя, чтобы кое-что сказать. Старайся больше общаться с ханьцами. Если что, обращайся к нам. Читать уже умеешь?
Дуань Лин еще не знал, что ханьцы в Шанцзине держатся вместе, образуя свой круг общения, а у других народностей были свои общины. На все вопросы он лишь кивал головой.
— Ты знаком с Дин Чжи из «Сада нефритовых цветов»? — неожиданно сменил тему Цай Янь.
Дуань Лин не знал, как ответить. Судя по выражению его лица, Цай Янь понял, что они знакомы.
— У моего брата с ней случился разлад, — сказал он. — Как увидишь ее, замолви за него словечко, а то он места себе не находит.
Дуань Лин кивнул. В это мгновение во внутреннем дворе раздался кашель учителя, и Цай Янь поспешил обратно, боясь, что его накажут линейкой. Перед уходом он добавил:
— Если что-то непонятно, обращайся ко мне.
Дуань Лин украдкой издали наблюдал, как дети учатся этикету, пытаясь повторять за ними. Но вскоре он почувствовал холод за пазухой и вспомнил о лакомстве, которое вот-вот растает. Он поспешил найти Бату.
Тот боролся с каким-то рослым мальчиком. Вокруг собралось много детей, все галдели. Бату раскраснелся и был обнажен по пояс — на его теле уже проступали очертания юношеских мышц. Он толкал соперника, ставил подножки и опрокидывал, его движения были очень резкими. Внезапно он заметил подошедшего Дуань Лина и на мгновение отвлекся. Противник, воспользовавшись этим, перекинул его через себя, и Бату шлепнулся на спину.
http://bllate.org/book/14923/1698242
