На руинах павшего царства весна взрастила травы, Покинутый дворец погребен под древними холмами.
(прим.пер.: цитата из стихотворения великого поэта династии Тан Ли Бо под названием «Три стихотворения о Цзиньлине» (金陵三首)
С той поры, как император Ляо повел войска на юг, захватив город Шанцзы империи Чэнь, ханьцы отступили к перевалу Юйби. Земли на триста ли к югу от перевала, включая весь округ Хэбэй, отошли государству Ляо. В этом округе стоял город Жунань, что испокон веков был центром торговли между Срединными равнинами и землями к северу от Великой стены. Теперь же, когда он оказался во власти Ляо, ханьцы бежали кто на запад, кто на юг. От величайшего города округа Хэбэй остались лишь руины, а население сократилось до неполных тридцати тысяч дворов.
В городе Жунань жило семейство Дуань. Эту семью нельзя было назвать ни знатной, ни бедной: они занимались перепродажей товаров проезжим купцам, владели залоговой лавкой и маслобойней. Глава семьи не дожил и до тридцати пяти — слег от чахотки и отправился на тот свет. Теперь всё хозяйство держалось на плечах его вдовы.
На восьмой день последнего зимнего месяца прощальные лучи заката омыли улицы Жунаня. Синеватые камни мостовой, тронутые янтарным сиянием, казались застывшими волнами расплавленного золота, застилающими переулки.
Тишину двора поместья Дуань разорвал истошный, душераздирающий визг:
— Будешь еще красть вещи госпожи?! Отвечай! Выродок! Звереныш!
Глухие удары палки градом сыпались на голову и тело ребенка. Мальчика в лохмотьях, с перепачканным грязью лицом, покрывали синяки и ссадины. Один глаз заплыл, на руках виднелись багрово-черные кровавые ссадины. Он попятился на задний двор, пытаясь увернуться, но по неосторожности опрокинул деревянный поднос в руках служанки, чем вызвал новый визг управляющей.
В следующее мгновение мальчик рванулся вперед, с отчаянной решимостью опрокинул сварливую бабу на землю и ударил кулаком в лицо. Он открыл было рот, чтобы вцепиться зубами в обидчицу, как та дико завопила:
— Убива-а-ют!
На этот крик прибежал конюх — здоровый детина с вилами в руках. С грозным видом он бросился в атаку. Мальчик получил увесистый удар по затылку: в глазах потемнело, и он потерял сознание, но последовавшая за этим порция побоев заставила очнуться от боли. Его били до тех пор, пока плечи не превратились в кровавое месиво. Только тогда конюх схватил его за шкирку, швырнул в дровяной сарай и запер дверь на засов.
— Горячие вонтоны! — с улицы донесся голос старика. Каждый раз на закате лао Ван с коромыслом на плечах обходил большие улицы и малые переулки.
— Дуань Лин! — позвал детский голос снаружи. — Дуань Лин!
Зов привел его в чувство. На плече зияла рана, оставленная зубьями вил, на ладони — кровавая дыра от гвоздя. Пошатываясь, он с трудом поднялся.
— Ты как, живой? — крикнул мальчик с улицы.
Дуань Лин тяжело дышал, лицо перекосило от боли, сил стоять совсем не осталось. Он лишь слабо промычал и тяжело осел на пол. Услышав ответ, мальчик снаружи поспешно удалился.
Дуань Лин свернулся калачиком в сыром, темном и холодном сарае. Через слуховое окно он смотрел на свинцовое небо. Мелкая снежная крошка, оседая, медленно кружила в воздухе. Там, среди бескрайних облаков и летящего снега, в самом центре небосвода, ему почудилось, на миг сверкнула звезда.
Дневной свет угас, наступила холодная тишина. В тысячах домов Жунаня зажигались теплые желтые огни, крыши укрывало мягкое снежное одеяло. Лишь Дуань Лин продолжал дрожать в сарае. От голода его сознание помутилось, перед глазами мелькали беспорядочные образы: то руки покойной матери, то роскошное пао* госпожи Дуань, то перекошенное злобой лицо управляющей.
*(прим.пер.: в тексте автором часто используются такие названия традиционных китайских мужских и женских одеяний как паоцзы 袍子 и вайпао 外袍. Оба элемента одежды представляют собой просторное верхнее одеяние разной степени утепленности, отличающееся формой разреза и глубиной запáха в зависимости от исторической эпохи. Для удобства восприятия здесь и далее подобные элементы одежды я буду обозначать как “пао”)
— Продаю... вонтоны...
«Я ничего не крал», — подумал Дуань Лин, крепко сжимая в руке две медные монеты. В глазах стояла тьма. «Я умру?». Сознание угасало. Смерть всегда казалась чем-то далеким. Три дня назад под Зеленым мостом он видел замерзшего насмерть нищего. Вокруг собралась толпа зевак, а потом труп увезли на телеге за город и закопали на кладбище для бедняков. Тогда Дуань Лин из любопытства увязался за толпой мальчишек, добежал до городской стены и увидел, как завернутое в циновку тело нищего бросили в яму. Возле той ямы была вырыта еще одна, поменьше. Теперь он думал, что, возможно, после смерти его закопают как раз рядом с тем неизвестным бродягой...
Ночь сгущалась. Дуань Лин почти окоченел. Последний выдох, обратившись белым облачком пара, клубясь, поднимался вверх, и снежинки свободно кружили в нем. Ему почудилось, что снегопад в какой-то момент прекратился и появилось солнце — как в бесчисленные летние рассветы, в глаза ударили первые лучи.
Солнце волшебным образом превратилось в лампу: дверь дровяного сарая со скрипом отворилась и на лицо упал свет.
— Выходи! — грубо гаркнул конюх.
— Это и есть Дуань Лин? — прозвучал мужской голос.
Совсем окоченевший Дуань Лин лежал на боку лицом к двери, содрогаясь от холода. Он с трудом сел. Мужчина вошел, опустился перед ним на колени и внимательно всмотрелся в его черты:
— Заболел?
Сознание Дуань Лина было затуманено, перед глазами плыли видения и призрачные тени. Незнакомец пальцами сжал пилюлю, вложил ее в рот Дуань Лину, а затем подхватил его на руки и прижал к груди. Сквозь застилавшую сознание пелену мальчик почувствовал запах, исходящий от этого человека. Тело мужчины слегка покачивалось в такт шагам, и в пути Дуань Лин постепенно согрелся.
Его старая стеганка прохудилась, и тростниковый пух, которым она была набита, теперь сплошь облепил одежду незнакомца. Стояла безмолвная темная ночь, мерцали огни. Мужчина нес Дуань Лина через погруженную в полумрак длинную галерею, оставляя за собой в воздухе шлейф из тростникового пуха. Из теплых комнат по обе стороны коридора доносился развязный девичий смех, смешиваясь с шуршанием снегопада и тягучими оперными напевами. Мир вокруг постепенно теплел, наполняясь светом. От лютой стужи — к теплой весне, из беспросветной ночи — к белому дню. Мир — постоялый двор для всех живых, а время — путешественник через века. (прим.пер.: Отрывок из стихотворения «Весенняя ночь в фруктовом саду» (春夜宴从弟桃花园序) Ли Бо)
К Дуань Лину постепенно возвращался рассудок, дыхание стало тяжелым. Зал сиял огнями. Госпожа Дуань лениво полулежала на кушетке, рассеянно вертя в руках отрез атласа с пейзажной вышивкой.
— Госпожа, — раздался голос мужчины.
В тоне госпожи Дуань послышалась усмешка:
— Вы знаете этого мальчишку?
— Не знаю, — ответил мужчина, продолжая держать его на руках.
Дуань Лин почувствовал, как в горле растворилось проглоченное лекарство, в животе разлилось тепло, будто возвращались силы. Опираясь на грудь мужчины, он повернулся к госпоже Дуань, но не смел поднять глаза, его взгляд был прикован к пестрому уголку расшитого покрывала.
— Вот его грамота о рождении, — сказала госпожа Дуань.
Управляющая принесла документ и небрежно передала его гостю. Маленький, тощий Дуань Лин жался к широкой груди. Он боязливо дернулся, и мужчина тут же опустил его на пол. Оперевшись на своего спасителя, чтобы устоять на ногах, Дуань Лин заметил, что тот одет в черное пао и промокшие сапоги, а на поясе висела нефритовая подвеска.
Мужчина произнес:
— Госпожа, назовите цену.
— По правде говоря, наш род Дуань ни за что не принял бы этого ребенка, — с улыбкой сказала она. — В тот год его мать вернулась домой на сносях. Зима, снега, лютый холод — ей было некуда податься. Говорят, небеса милосердны ко всему живому... Но как только мы приютили его, это стало для нас нескончаемым бременем.
Гость не проронил ни звука, глядя прямо в глаза госпоже Дуань и ожидая продолжения.
— Скажу так, — она протяжно вздохнула и добавила: — Как-никак, это дитя поручила мне его собственная мать. Даже письмо сохранилось. Вот, господин, проверьте.
Управляющая подала еще один лист. Мужчина, даже не взглянув, убрал бумагу.
— Но я ведь даже не знаю вашего имени, — продолжала госпожа Дуань. — Если я отдам его вот так, вслепую, как же я потом отчитаюсь перед Дуань Сяовань в загробном мире? Верно я говорю?
Гость по-прежнему молчал. Она взмахнула широким рукавом и, приняв кокетливый вид, сказала:
— История с Дуань Сяовань довольно темная. Казалось бы, ее не стало — и прошлое зачеркнуто одним росчерком кисти. Но вот заберете вы сегодня мальца, а вдруг завтра кто-то явится и скажет, что прислан его отцом? И что прикажете мне отвечать? Сами посудите.
Незнакомец все так же хранил молчание. Госпожа Дуань улыбнулась ему, затем перевела взгляд на Дуань Лина и поманила к себе. Тот неосознанно отступил на полшага, спрятался за спину мужчины и крепко вцепился в край его одеяния.
— Эх, — вздохнула госпожа Дуань. — Господин, вы все же должны дать мне какое-то объяснение.
— Никаких объяснений, — наконец заговорил тот. — Только деньги. Назовите цену.
Госпожа Дуань задумалась, а мужчина вновь погрузился в молчание. Глядя на происходящее, она смекнула: этот человек явно намерен лишь откупиться серебром, чтобы покрыть долг за воспитание мальчика. Он не собирался раскрывать свою личность, и его не заботило, что будет дальше, — все это он оставлял на усмотрение семьи Дуань. Выждав некоторое время, госпожа украдкой взглянула на гостя и увидела, что он уже сунул руку за пазуху и извлек несколько пестрых ассигнаций.
— Четыреста лянов, — наконец назвала цену госпожа Дуань.
Мужчина зажал пальцами одну банкноту и протянул ей. У Дуань Лина перехватило дыхание. Он не знал, что задумал этот человек. От служанок мальчик слышал, будто зимними ночами с гор спускаются люди, чтобы купить детей, а затем унести их обратно и скормить чудовищам. Им овладел первобытный страх.
— Я не пойду! — закричал Дуань Лин. — Не надо! Не надо!
Он развернулся и бросился наутек, но едва успел сделать шаг, как служанка схватила его за ухо и поволокла обратно, причиняя невыносимую боль.
— Отпусти его, — низким голосом произнес мужчина и тут же положил ладонь на плечо Дуань Лина. Рука придавила его с тяжестью в тысячу цзюней, мгновенно лишая возможности пошевелиться.
Управляющая приняла ассигнацию и передала ее госпоже Дуань. Та слегка нахмурилась, но незнакомец бросил:
— Сдачи не надо. Идем.
— Я не пойду! Я не пойду! — вопил Дуань Лин.
Госпожа Дуань с улыбкой проговорила:
— Темнота кромешная, куда же вы пойдете? Может, лучше останетесь на ночь?
Дуань Лин кричал до хрипоты, срывая голос, и тогда мужчина опустил голову и посмотрел на него.
— Что с тобой? — глубоко нахмурившись, спросил он.
— Я не пойду на корм чудовищам! Не продавайте меня! Не на... — Дуань Лин попытался юркнуть под стол, но рука незнакомца оказалась быстрее. Он схватил мальчика, затем сложил свои длинные изящные пальцы и щелкнул ими по пояснице Дуань Лина. Тот застыл и плашмя рухнул на пол. Мужчина подхватил его на руки и под пристальным взглядом госпожи Дуань вынес за порог.
— Не бойся, — тихо произнес он, крепко держа мальчика под мышкой. — Я не собираюсь скармливать тебя чудовищам.
Стоило выйти из поместья, как в лицо, будто ножом, ударил резкий порыв ледяного ветра, неся с собой мелкие снежинки. От встречного потока воздуха перехватило дыхание. Дуань Лин открывал рот, но не мог издать ни звука.
— Меня зовут Лан Цзюнься, — сказал мужчина. — Запомни: Лан Цзюнься.
— Продаю вонтоны! Горячие вонтоны! — донесся размеренный голос старика.
Желудок Дуань Лина заурчал от голода, он покосился на лоток с едой. Человек по имени Лан Цзюнься остановился, немного подумал, а затем опустил его на землю. Достав несколько медных монет, он бросил их в бамбуковый стакан на прилавке, и те отозвались звонким бренчанием. Дуань Лин немного успокоился и подумал: «Кто он такой? И зачем забрал меня оттуда?»
Тусклый желтый фонарь у лотка просвечивал сквозь густую пелену падающего снега. Лан Цзюнься сделал несколько нажатий на спине Дуань Лина, снимая оцепенение, и тут же шикнул на него, не давая снова закричать. Старик поставил перед ними миску дымящихся вонтонов в бульоне.
— Ешь, — сказал Лан Цзюнься.
Забыв обо всем на свете, Дуань Лин схватил миску и, не боясь обжечь горло, накинулся на еду. Вонтоны со свежим мясом были крупными, со щедрой начинкой, сверху присыпанные кунжутом и дробленым арахисом. В бульоне таял кусочек жира, источая манящий аромат, а на дне лежала припущенная зелень.
Дуань Лин ел жадно, по-волчьи — голод победил страх. Пока он хлебал суп, пачкая рот, на плечи ему накинули лисью шубу и плотно укутали. Осушив миску до дна, он отложил палочки, перевел дух и только тогда посмотрел на Лан Цзюнься. Кожа мужчины была пшеничного оттенка, а сам он словно сошел с картины: высокая переносица, глубоко посаженные глаза, в которых отражались огни переулка и кружащий над миром снег, красивые, длинные пальцы. Одежда подчеркивала статную фигуру. На черном пао были вышиты оскалившиеся, выпустившие когти свирепые чудовища, на поясе висел сверкающий меч, какой увидишь разве что на театральной сцене.
Порой уроженцы города возвращались из столицы в родные края в роскошных одеждах: верхом на статных конях они проезжали по улицам, выставляя напоказ свой успех. Съежившийся среди толпы зевак Дуань Лин разглядывал облаченных в шелка и атлас, сияющих успехом молодых господ. Но никто из них не мог сравниться красотой с этим человеком. В чем именно она заключалась, Дуань Лин и сам не смог бы объяснить. Он был напуган до смерти, страшась, что человек по имени Лан Цзюнься на самом деле оборотень, который в следующий миг обнажит клыки и проглотит его, чтобы набить брюхо.
Лан Цзюнься же пристально смотрел на него:
— Наелся? Хочешь еще чего-нибудь?
Дуань Лин не смел ответить, в душе прикидывая, как бы сбежать.
— Раз наелся, идем, — добавил Лан Цзюнься и протянул руку, чтобы повести его за собой.
Дуань Лин лишь попятился, бросив молящий о помощи взгляд на продававшего вонтоны лао Вана. Однако Лан Цзюнься ловким движением перехватил его ладонь, и он, не смея вырваться, послушно пошел следом.
***
— Докладываю госпоже, — явился с отчетом слуга. — Тот человек повел приемыша в переулок поесть вонтонов.
Госпожа Дуань поплотнее запахнула теплую стеганку и беспокойно заморгала. Подозвав управляющую, она велела:
— Пошли кого-нибудь проследить за ним. Узнайте, куда он собирается отвезти этого ублюдка.
***
В тысячах домов Жунаня горели огни. Лицо Дуань Лина раскраснелось от холода. Ведомый Лан Цзюнься, он шел босиком по мокрому снегу. Когда они добрались до изумрудного терема (прим.пер.: обр. в значении бордель) в самом сердце города, Лан Цзюнься наконец заметил, что у мальчика нет обуви, и подхватил его на руки. Затем свистнул в сторону двора, и вскоре оттуда неспешно вышла лошадь.
— Жди здесь, мне нужно кое-что уладить. — Лан Цзюнься укутал Дуань Лина в меховую шубу и помог взобраться на коня.
Дуань Лин смотрел на него сверху вниз. Такая красота Лан Цзюнься притягивала взгляд: точеный, будто вырезанный из яшмы, профиль, мужественные черты и несколько пушинок, запутавшихся в волосах.
Знаком велев мальчику успокоиться, Лан Цзюнься развернулся и скрылся в ночной тьме, подобно расправившему крылья орлу.
В голове Дуань Лина роились беспорядочные мысли: «Кто этот человек? Может, сбежать прямо сейчас?» Но конь был слишком высок. и он боялся, что, спрыгнув, переломает ноги, а еще больше - что жеребец его лягнет.. Дуань Лин колебался, не зная что выбрать: доверить судьбу незнакомцу или положиться на самого себя. Но главное — куда бежать? И как только он скрепя сердце решил: будь что будет — его жизнь и смерть теперь во власти небес, — в переулке снова мелькнула тень, Лан Цзюнься вставил ногу в стремя и взлетел в седло.
— Пошел!
Рослый скакун зацокал копытами по плитам мостовой и, вылетев из переулка, понес их сквозь безлюдную ночь прочь из Жунаня.
Сидя перед Лан Цзюнься, Дуань Лин шмыгнул носом и учуял запах сырости своей одежды. Но, как ни странно, одежда самого Лан Цзюнься была совершенно сухой, словно ее только что просушили у костра, — от нее исходил приятный аромат лепешек, а на манжете рукава виднелось небольшое прожженное пятно. Дуань Лин заметил, что раньше этой подпалины не было. Куда же тот отлучался?
Он вспомнил одну историю. Легенда гласила, что в долине Хэйшань (прим.пер: Хэйшань (黑山)–Черная гора) за городом лежат убитые в распрях прошлой династии бродячие воины. Они гниют в горах сотни лет и, чтобы найти себе жертвенного двойника, дожидаются, пока туда забредут дети. Сперва эти демоны оборачиваются людьми — непременно красивыми и владеющими боевыми искусствами, а найдя ребенка, уводят его в могилу, являют свое гнилое лицо и высасывают жизненные силы. Ставший заменой ребенок с тех пор остается лежать в могиле, а трупный демон, заполучив новую оболочку, важно шествует в мир людей, чтобы жить в свое удовольствие.
Дуань Лина била крупная дрожь. Несколько раз он порывался соскочить с коня и сбежать, но высота пугала: спрыгнув, он рисковал переломать ноги. «А вдруг это трупный демон? — в панике думал Дуань Лин. — Что, если он захочет выпить мои жизненные силы? Может, привести его к кому-то другому? Нет, нет… ни в коем случае нельзя губить людей».
У выезда из города их уже кто-то ждал и открыл ворота. Резвый конь помчался на юг, летя сквозь снежную круговерть по казенному тракту. Они явно ехали не на кладбище и не в долину Хэйшань, так что Дуань Лин немного успокоился. От тряски его начало клонить в сон, и, окутанный запахом сухой, чистой одежды Лан Цзюнься, он постепенно уснул.
Во сне бесконечные горные склоны мелькали словно узоры на ширме театра теней. Снегопад укрыл все белой периной, превратив темные силуэты гор в мазки туши на рисовой бумаге. И в этой нарисованной тишине, взбивая копытами снежную пыль, стремительно несся скакун.
http://bllate.org/book/14923/1596052
