(“Грезы о любви”)
Альбариньо проснулся, услышав непонятные звуки.
Еще не совсем рассвело, снег прекратился, и снаружи все было белым бело. Ни один человеческий голос не нарушал эту тишину, а небо раннего утра было бледно-голубым. Молочно-белый свет уже проникал в комнату сквозь покрытые тонким слоем инея окна и медленно поднимался по стенам.
В первые пару секунд Альбариньо еще не проснулся окончательно, он потянулся рукой туда, где обычно лежал Эрсталь, но постель оказалась пустой, и даже простыня уже остыла. Подобное случалось довольно редко, Эрсталь обычно не вставал раньше него, ведь с его совершенно сбитыми биологическими часами ему тяжело давались ранние подъемы, и при этом он еще и был ужасно ворчлив по утрам.
Эти пару мгновений замешательства были сонными и уютными, но вскоре Альбариньо охватили более реальные ощущения: в основном это была боль в груди, и, хотя на ожог после нанесения мази была наложена повязка, боль ничуть не уменьшилась.
Во-вторых, это ломота во всем теле... Каждый раз, оказываясь снизу во время секса, Альбариньо чувствовал себя так, будто его избили до такой степени, что люди на улице решат, что он подвергся домашнему насилию. Ведь Эрсталь в постели и правда любит душить, бить по лицу и наслаждаться выражением своего партнера, когда тот морщился от боли. Альбариньо готов был поклясться, что прошлой ночью Эрсталю до чертиков хотелось воткнуть пальцы в рану у него на груди, и единственная причина, по которой он этого не сделал, заключалась в том, что он не хотел испортить надпись.
Но этот ожог все же имел последствия: Альбариньо был уверен, что ночью у него была небольшая температура, и он смутно помнил момент ранним утром, когда Эрсталь трогал его лоб, и он чувствовал на своей коже прикосновение его пальцев. Он осторожно сел на кровати, и каждый мускул в его теле скрипел, словно ржавая деталь, которую не смазывали лет двадцать. На его груди и животе красовалось большое количество довольно жутких следов от укусов. Это можно было назвать только так, потому что любой здравомыслящий человек не счел бы это «следами от поцелуев». Отпечатки зубов тянулись от ребер до самого паха и приобрели черновато-лиловый оттенок, а на некоторых из них виднелись ссадины, поверхность которых была покрыта запекшейся кровью.
Таким уж человеком был Эрсталь. Когда он срывал свою маску вежливого джентльмена, Альбариньо казалось, что он всерьез хочет разорвать его зубами и сожрать часть его плоти. Прошлой ночью зубы Эрсталя долго впивались в его шею, а губы касались артерий, пульсировавших с каждым ударом сердца, и Альбариньо почти мог слышать реку крови, бурлящую в его жилах.
Тогда он тихо спросил:
— Ты хочешь разорвать мне горло?
Эрсталь не ответил и лишь продолжил кусать Альбариньо за шею и ключицы, грубо доводил его до оргазма пальцами и закрывал ему рот и нос, когда тот пытался издать хотя бы звук, пока у него не темнело в глазах от удушья.
Если бы он, носивший парное обручальное кольцо Эрсталя, был обычным человеком, он бы запаниковал, не понимая, любит ли его Эрсталь или хочет его смерти, но Альбариньо был не таким. Поэтому теперь он просто сидел на простынях, осторожно двигаясь и прислушиваясь к звукам, которые его разбудили…
Они исходили не снаружи, в это тихое рождественское утро на улице даже не было слышно проезжающих машин, и этот безумный и процветающий город словно уснул и умер под толстым слоем снега. Звуки также доносились не из кухни, ведь единственное, что Эрсталь умел там использовать — это кофемашина. Кулинарные навыки выросшего в бедной семье Эрсталя ограничивались лишь тем, чтобы просто не дать себе умереть с голоду, и, осознав это, он больше не пытался готовить.
Альбариньо разбудили очень тихие звуки музыки.
Казалось, мелодия была очень знакомой, но поскольку она звучала слишком тихо, он не сразу ее узнал. Однако чутье подсказывало ему, что это было как-то связано с исчезновением Эрсталя.
Поэтому он, повинуясь интуиции, соскользнул с кровати и тихо зашипел из-за изменения положения тела.
На его боку медленно проявлялся темный синяк, который вчера поставил ему Эрсталь, пнув его, пока тот стоял на коленях у него ног.
Пошатываясь, Альбариньо вышел из спальни, и гостиная выглядела так же, как вчера перед их уходом. Недопитый им стакан с яичным ликером стоял на том же месте, камин потух, на ковре красовалась выжженная отметина, а вот куда Эрсталь подевал само клеймо, было неизвестно.
В гостиной наблюдались следы его утреннего присутствия: на подлокотнике дивана лежала свежая газета, а часть подарков, оставленных вчера под елкой, были уже распакованы. Старушка из лавки напротив цветочного магазина Альбариньо подарила рождественский свитер с вышитыми мультяшными оленями, носы которых оказались настоящими пушистыми помпонами. Теперь этот свитер лежал в уже открытой коробке, все еще под елкой. Альбариньо мог себе представить, с каким отвращением на лице Эрсталь распаковывал эту вещь.
Рождественский подарок Ольги тоже был открыт, подарочная упаковка от него бесследно исчезла, но внутри действительно оказалась ее новая книга, вышедшая в октябре. Она лежала на столе (Эрсталь, вероятно, пролистал пару страниц, а затем с презрением отбросил ее) и, видимо, как следствие дурного вкуса Ольги, на обложке оказались фотографии Альбариньо и Эрсталя, сделанные во время их заключения в тюрьму.
Ранее они уже обращали внимание на эту книгу, что было вполне объяснимо, ведь ее главными героями были Воскресный садовник и Вестерлендский пианист. Книга вызвала немалый ажиотаж среди обывателей, но мнения профессионалов разделились, и многие из них считали, что «поскольку нельзя установить истинную личность Садовника, было бы неуважением к покойному считать, что Воскресный Садовник — это, скорее всего, погибший доктор Бахус» и «делать подобные бездоказательные предположения — всего лишь способ привлечь внимание».
Это было ожидаемо, ведь Ольга не могла публично заявить: «Я была в лесной хижине Воскресного садовника и встретилась с ним». Когда приходится скрывать слишком многих деталей, правда неизбежно будет поставлена под сомнение.
На обложке книги одетый в тюремную робу Альбариньо безучастно смотрел в небо. Он до сих пор помнил свое состояние, когда была сделана эта фотография, это случилось после убийства Сары в переулке. Его временное заключение под стражу было вполне ожидаемым, но весь этот процесс все равно был очень утомительным. Именно эта усталость размыла черты их лиц на фото, отчего они были совершенно не похожи на себя нынешних — живущих в чужой стране и подсознательно изменивших свою внешность.
Особенно Эрсталь, подумал он.
Жители Вестерленда не могли себе представить, как сейчас выглядит Эрсталь, потому что никогда по-настоящему не видели, как этот человек выходит из окутывающей его тени. Они не могли себе представить Эрсталя, не считавшего нужным скрывать себя, острого и дерзкого (хотя некоторые считали, что он был достаточно острым и дерзким и в Вестерленде, но все же это было совершенно другое по сравнению с тем, что есть сейчас), теперь он больше, чем когда-либо прежде, был похож на острое лезвие, на зловещую бурю, на монстра, способного уничтожить все, что ему безразлично.
Возможно, в сердце каждого человека есть маленькие семена тьмы, но большинство людей предпочитают закопать их в самой глубине своего сердца, и они никогда не взойдут, а Альбариньо восхищался именно тем, как эти семена прорастали в душе Эрсталя, словно сорняки. Некоторые — например, Лукас Маккард, будь он еще жив, — обвинили бы его в том, что он затянул в трясину человека, который мог бы жить спокойной жизнью, и что именно он превратил его в зверя.
Сам Альбариньо так не считал, ему даже казалось, что независимо от его собственного существования, эти ростки однажды все равно расправили бы листья. Он не мог превратить одну сущность в другую, совершенно непохожую.
Некоторые вещи рано или поздно случаются... Нужно просто набраться терпения и подождать.
Например, как сейчас. Альбариньо прошел через гостиную и коридор, распахнув дверь в зимний сад, и оттуда хлынула музыка. Он посмотрел в сторону ее источника, и на его лице невольно просияла улыбка. Весь зимний сад был окутан туманным молочно-белым светом, а стеклянная крыша была покрыта толстым слоем снега, поэтому сейчас здесь было темнее, чем обычно.
В углу помещения стоял рояль.
На табурете, спиной к Альбариньо, сидел Эрсталь Армалайт.
Благодаря теплому микроклимату, растения в зимнем саду все еще зеленели, и теперь слои их листьев в слабом утреннем свете напоминали смутные, размытые тени. Эрсталь был одет в рубашку, манжеты которой были аккуратно застегнуты запонками. Его пальцы ложились на черно-белые клавиши цвета слоновой кости, и ноты лились из-под них, как воскресший из мертвых срывает над собой крышку гниющего гроба, как ледяная вода потоком вырывается из трещины в толстом слое льда. Эта сцена была похожа на сон.
Ведь они жили в этом доме уже несколько месяцев, и за все это время Альбариньо ни разу не видел, чтобы Эрсталь прикасался к этому роялю.
Этот дом они купили на третий месяц после их переезда во Флору. Альбариньо был крайне недоволен их предыдущим съемным жильем, так что в результате весьма мучительного выбора он предпочел нынешний дом. Предыдущей владелицей была пожилая дама лет семидесяти, она решила продать его и переехать на юг Франции к своей сестре. Женщина уехала из страны, взяв с собой лишь два чемодана, а все остальное оставила в старом доме во Флоре.
Поэтому, когда Альбариньо и Эрсталь въехали, здесь оставалось довольно много старой мебели, в том числе и рояль, стоявший в зимнем саду.
Эрсталь никак не отреагировал на него. Это был своего рода анекдот: в Вестерленде у Вестерлендского пианиста дома не было пианино, поэтому профиль, составленный полицией, изначально был ошибочным, но кто в это поверит? И когда наемные рабочие пришли убирать ненужную старую мебель, этот человек, ни сказав ни слова, собрался избавиться от инструмента.
Альбариньо обнаружил это, когда те уже собирались вынести рояль, а в его альбоме для набросков было как минимум три версии будущего дизайна зимнего сада, и в каждом из них присутствовали изящные зеленые растения, тканевый диван пастельных тонов и этот рояль.
Поэтому он, конечно, поспешил остановить их и когда велел рабочим оставить рояль в покое, Эрсталь одарил его взглядом, который заставлял плакать юристов-стажеров, присяжных и жертв серийных убийств, но Альбариньо это не задело.
В то время рояль было покрыт толстым слоем пыли, видимо, прежняя хозяйка играла на нем довольно редко. Альбариньо протянул руку, наугад нажал пару клавиш, и рояль издал несколько резких нот.
Сам он ничего не смыслил в музыкальных инструментах, но, судя по тому, как дернулись в тот момент брови Эрсталя, звучание было ужасным.
— Это… — Альбариньо убрал руку с клавиш и спросил: — Может, настроить, чтобы на нем можно было играть?
— Как хочешь, — ответил Эрсталь, так и не уточнив, оставить ли рояль в зимнем саду и стоит ли вызвать настройщика.
С тех пор они больше не касались этого вопроса, как будто это огромное чудище в зимнем саду было всего лишь безмолвным призраком.
В один из дней Альбариньо и правда вызвал настройщика, пока Эрсталь был на работе, и в рояле пришлось заменить две порванные струны, после чего Альбариньо, не сказав Эрсталю ни слова, снова похоронил этот зазвучавший гармонично и приятно инструмент в стеклянной комнате-могиле.
Он признавал, что ему было любопытно узнать о тех годах, когда Эрсталь аккомпанировал хору, о его днях обучения игре на пианино в церкви в Кентукки и о том, почему он решил подвесить мертвецов на фортепианных струнах под куполом церкви — обо всем, что сделало его тем, кем он стал, и какие сделанные им незначительные выборы привели к подобным последствиям.
Но он научился держать язык за зубами, потому в этом был секрет поддержания отношений, которые длятся дольше, чем между творцом и произведением искусства, и которые сложнее, чем любовь и брак. Конечно, Эрсталь перешел через свою кровавую реку, но это не означало, что он мог с легкостью говорить обо всем, что произошло в прошлом. Если Альбариньо и научился чему-то ценному у Шаны Бахус, так это «терпению».
Потому что некоторые особенные вещи случаются только в самый подходящий момент, так же, как в тот долгий день, когда они с матерью смотрели на «Плот «Медузы» в Лувре, и им казалось, что время их тогда было безгранично.
И сейчас, этим снежным утром, Альбариньо Бахус стоял в дверях зимнего сада, а Эрсталь Армалайт сидел за роялем. Музыка, мелодичная вначале, постепенно перешла к стремительным пассажам. Альбариньо тихо подошел к нему, двигаясь так осторожно, будто ступал по сотканной из золотых и серебряных нитей парче или по чьей-то мечте...
Его взгляд упал на те самые руки, которые прошлой ночью выхватили из огня в камине раскаленное докрасна клеймо, которые душили его до тех пор, пока последний глоток воздуха не срывался с его губ, и оставили на его шее опухшие, постепенно приобретавшие лиловый оттенок отметины.
Но касаясь клавиш рояля, эти пальцы казались почти нежными и в то же время уверенными и решительными. Некая постепенно нарастающая эмоция прорывалась сквозь ускорявшуюся мелодию. И хотя Альбариньо не разбирался в музыкальных инструментах, благодаря домашнему образованию, он слушал много разной музыки, и уже понял, что это за пьеса. Автор создал ее для описания нарастающей и неудержимой любви, но для Эрсталя эта музыка, казалось, была чем-то более сильным, болезненным и сложным.
Снежно-белый свет лился сквозь окна зимнего сада, и Альбариньо видел, как пряди волос, упавшие на лоб Эрсталя, слегка покачивались в такт его движениям, отражая солнечные лучи. Он слегка хмурился, отчего особенно хотелось пальцами или губами разгладить эту морщинку между его бровями. О чем он думает? Об этой мелодии? Или о самом Альбариньо? Поэт сказал: «Люби, пока любить ты можешь! Люби, пока еще живешь!» * — думает ли он об этих пророческих словах?
Мелодия подошла к третьей части, вернувшись к лирическому, спокойному ритму, и Альбариньо наконец положил руку ему на плечо, так нежно и легко, словно собирался прикоснуться к испуганной птице, которая вот-вот вспорхнет.
Почувствовав прикосновение, Эрсталь на миг напрягся, но тут же расслабился. В паузах между нотами Альбариньо даже услышал, как тот слегка вздохнул, и этот звук был очень тихим, но таким мягким.
Финальная часть музыкальной композиции лилась нежно, как грезы, тихо и долго, как глубокий сон, и плавно, как сама жизнь. Пальцы Альбариньо ощущали сквозь ткань рубашки тепло кожи Эрсталя, комок снега на краю стеклянной крыши растаял под солнечными лучами и с тихим шуршанием сорвался вниз.
Такое могло случиться только в рождественское утро: последняя протяжная нота растворилась под пальцами этих рук, державших револьвер и нож, пронзавших плоть и душу, но также способных создавать нечто столь хрупкое, прекрасное и вечное. Когда последняя нота стихла, между ними воцарилась уютная тишина, пока Альбариньо наконец-то тихонько не кашлянул в знак того, что собирается заговорить.
Он мягко погладил пальцами шов на плече рубашки Эрсталя и спросил:
— ...Ты хочешь, чтобы я поаплодировал или поцеловал тебя?
Эрсталь тихо фыркнул, но, казалось, на самом деле не был раздражен. Он развернулся, схватил рукой ворот пижамы Альбариньо и грубовато потянул вниз.
Поза была не очень удобной. Опираясь на его плечи, Альбариньо пытался сохранять равновесие, и, целуя эти холодные, безжалостные губы, слегка улыбнулся и в промежутке между поцелуями пробормотал:
— «Грезы о любви» Листа?
Возможно, Альбариньо улыбался слишком явно, или его хорошее настроение чересчур бурлило, и Эрсталь, схватив его за плечи, отстранился. Когда он заговорил, то показался немного угрюмым из-за смущения, неловкости или какой-то иной, более сложной эмоции.
Нахмурив брови, он спросил:
— Чего смеешься?
Он думал, что достаточно спокоен, но Альбариньо заметил, как мочки его ушей слегка покраснели, и этот румянец выглядел таким нежным, что его очень хотелось потрогать. Но, зная себя, Альбариньо сдержался, понимая, что, если так сделает, Эрсталь непременно рассердится.
Потому что они оба знали, что происходит между ними: это было нечто более интимное, чем поцелуи, секс или совместное выбрасывание трупов в лес темной ночью. Потому что много лет назад было много бессонных ночей в церкви Святого Антония, потому что Эрсталь тридцать лет не прикасался к клавишам, потому что в мире так много фортепианных пьес, но он выбрал именно «Грезы о любви», и потому что это было рождественское утро, и эта мелодия — подарок для Альбариньо.
— Я не хотел смеяться, просто в тот момент я плохо себя контролировал, — так ответил Альбариньо, зная, что после такого поступка Эрсталя (для него это было словно распахнуть свою душу и обнажить перед другим свое сердце), тот заслужил хотя бы пару добрых слов.
Но через мгновение он все же не удержался и спросил:
— Как долго ты репетировал?... Дома я никогда не слышал, чтобы ты играл.
— Недолго, — ответил Эрсталь, как обычно с холодным и недовольным выражением лица. Он помолчал, а потом добавил: — Пока ты ходил за товарами для цветочного магазина.
Это была не совсем правда. Правильный ответ — «три месяца». Он не забыл нотную грамоту и обладал хорошим музыкальным слухом, но из-за того, что он слишком давно не прикасался к клавишам, его пальцы едва ли не дрались друг с другом, и иногда в конце занятий он злился на самого себя. Освоить навык, который он никогда не хотел приобретать, оказалось сложнее, чем он предполагал.
Но... Альбариньо действительно нуждался в рождественском подарке, ведь за три предыдущих Рождества он так ничего и не получил. И у Эрсталя было предчувствие, что что бы он ни приготовил для него, подарок ему от Альбариньо всегда будет лучше.
(И это было действительно так. Взгляд Эрсталя упал на вырез пижамы Альбариньо, из-под воротника которой выглядывал край бинта, скрывавшего имя).
Воскресный садовник смотрел на него, и в этих ярких зеленых глазах промелькнула почти нежная улыбка. Через мгновение она исчезла, и Альбариньо немного посерьезнел. Он обнял Эрсталя за плечи, притянул к себе и, поцеловав в лоб, тихо сказал:
— Спасибо тебе.
Эрсталь посмотрел на него, приподняв бровь:
— Мне кажется, или ты сегодня гораздо откровеннее, чем обычно?
— Это действительно так, — Альбариньо подмигнул и весело улыбнулся. — Это рождественское чудо.
От переводчика:
* Это цитата из стихотворения “O lieb’, solang du lieben kannst!.”. (“Люби, пока любить ты можешь…”), написанного Фердинандом Фрейлигратом. Первые четыре строфы стиха были положены на музыку знаменитым венгерским композитором Францом Листом.
Фортепианная композиция “Liebestraum No. 3” является самым популярным произведением Листа.
Благодарю за прочтение! ♥
http://bllate.org/book/14913/1609017
