— Какой худший исход ты себе представлял? — опустив глаза и глядя на нож, спросил Эрсталь.
— Что ты не придешь, и тогда мне пришлось бы в одиночку столкнуться с этим пустым залом, — открыто признался Альбариньо. Даже говоря о таком, в его голосе все еще, казалось, была улыбка. — Возможно, у тебя еще есть шанс вернуться к нормальной жизни, а самое жестокое для художника — потерять аудиторию, которая лучше всех его понимает.
Эрсталь какое-то время молчал. В этой тишине Альбариньо лишь смотрел как смутное сияние разливается по его волосам под светом ламп. Затем Эрсталь протянул руку и с невозмутимым спокойствием взял нож из руки Альбариньо.
Тот по-настоящему улыбнулся, хотя, возможно, и не был так уж удивлен результату. Он даже любезно отошел в сторону, словно ведущий уступает сцену последнему исполнителю.
А Эрсталь, перешагнув через синее море лепестков васильков, гортензий и разорванных на кусочки соцветий дельфиниума, встал на нос "корабля". Его осанка была настолько прямой и элегантной, что было приятно смотреть.
Альбариньо представлял себе эту сцену, когда делал наброски в своем блокноте с засохшими пятнами крови на полях. Эрсталь Армалайт стоит на носу этого безумного корабля, готового вот-вот отправиться на дно. Это было место, где стояли ученики Иисуса, когда тот ходил по воде, и место, где стояла Шана тем туманным утром.
Эрсталь взошел на нос корабля, и пленники окончательно проснулись: чтобы заставить их замолчать во время подготовки сегодняшней сцены, Альбариньо ввел им довольно большую дозу анестетика, и, к счастью, он точно рассчитал ее — они пришли в себя не слишком рано, но и не слишком поздно. Первое могло привести к кровопролитию, а последнее определенно нанесло бы Альбариньо огромную душевную травму.
Теперь этих осознавших свое положение людей обуял панический страх. Осознание своей неминуемой гибели страшнее, чем непредсказуемая внезапная смерть. Подняв головы, они словно увидели призрак гигантской гильотины, парящей над ними в воздухе. Люди задергались в своих путах из проволоки и подпорок, фиксирующих их положение, издавая при этом резкий скрип, из ран потекло еще больше крови, а украшавшие их цветочные ветви непрерывно дрожали.
Эрсталь медленно подошел к первому человеку, Дереку Коммину, лежащему на полу. Этот мужчина средних лет был более вменяем, чем раньше, и пытался двигать ослабевшими конечностями, но этот порыв здравого смысла, очевидно, не возымел никакого эффекта. Только когда Эрсталь приблизился, он обнаружил, что под прикрытием цветочных ветвей конечности Коммина были накрепко прибиты гвоздями к доскам под ним, и кровь непрерывно сочилась из ран.
— Ты должен меня понять, они совершенно не хотели сотрудничать, — сказал Альбариньо, оставаясь снаружи "корабля". Он не собирался взойти на этот прочный алтарь, сложенный из растений и древесины, потому что этот путь он приготовил не для себя. — Конечно, если ты считаешь, что ограничение их сопротивления уменьшит твое удовольствие, можешь вытащить эти гвозди.
Эрсталь ничего не ответил, он медленно, как зверь, собирающийся напасть, присел перед первой жертвой. Из горла Дерека доносились испуганные, невнятные звуки, он извивался, пытаясь убежать, но эта борьба ни к чему не приводила. Эрсталь приложил холодное лезвие к его лицу и услышал, как человек издал сдавленный стон.
— В этом и правда есть что-то странное, — задумчиво признался Эрсталь. — Обычно я сам выбираю жертв.
Жертва — какой официальный термин. Сразу видно, что этот серийный убийца работает в юридической сфере, ведь другие, подобные ему, обычно так не называют убитых ими людей.
— Но мало кто доставляет их тебе в подарочной упаковке, — улыбнувшись, сказал Альбариньо.
Эрсталь оставался в той же позе, скользя острием ножа по лицу Коммина, как кошка, играющая когтями со своей добычей. Он взглянул на Альбариньо и фыркнул:
— Как правило, подарочная упаковка — это бесполезная мишура.
— Достаточно и того, что она красивая, — ответил Альбариньо.
Эрсталь хмыкнул, а затем с усилием вонзил нож в щеку Коммина, проткнул тонкий слой кожи и мышц и воткнул его в рот.
Джентльмен издал довольно громкий крик для человека, которого перед этим на целый день накачали анестетиками, и во рту которого торчит нож.
Эрсталь ловко вытащил лезвие, оставив на лице длинный разрез от щеки до уголка рта, изгиб которого напоминал жуткую, окровавленную улыбку. В то же время в толпе поднялся шум, многие пленники тоже закричали, среди них послышалось громкое рыдание дамы.
Альбариньо с улыбкой наблюдал за этой сценой: и одеждой, и выражением лица он был похож на респектабельного зрителя в ложе оперного театра, слушающего не резкие, пронзительные крики, а колоратурное сопрано, поющее "Смерть и отчаяние пылают вокруг меня" (прим.пер.: Моцарт «Ария Царицы Ночи»). Почти с восхищением он наблюдал, как Эрсталь мастерски сдирает с него кожу и мышцы, а затем, среди хаоса криков и стонов, принялся отрезать ему конечности.
Работа была сделана наполовину, когда Эрсталь поднял голову. Альбариньо заметил на его лице брызги крови, от надбровной дуги левого глаза до скулы, и еще несколько капель застыли на его золотистых ресницах.
— Я испорчу твою "подарочную упаковку", — сказал он Альбариньо почти предостерегающим тоном. — Когда прибудет полиция, никто не сможет понять, что ты здесь устроил.
Очевидно, Вестерлендский пианист разрушит этот корабль: где бы он ни прошел, останутся только разрубленные останки и кровь. Альбариньо внимательно наблюдал, как нож вонзается в плоть, с филигранной точностью и мастерством перерезая сухожилия и суставы, а затем он пожал плечами и сказал:
— В этом и смысл упаковки — она существует для того, чтобы ее разорвал нужный человек. Хотя я не очень люблю современное искусство, но Пикассо сказал одну правильную вещь: "Желание разрушать — это также желание творить".
Эрсталь тихонько рассмеялся и отвел взгляд, чтобы продолжить свою работу.
И Альбариньо наблюдал, как он разрывает эту упаковку, что соответствовало настолько безжалостному слову. Когда Эрсталь склонил голову, его губы слегка поджались, а между нахмуренными бровями пролегла бледная тень. Выражение его лица было похоже на человека, пытающегося решить головоломку, или одержимого исследованием неизведанного. Но на самом деле, с таким лицом он разрезал ножом чужую плоть и структуру мышц, и потоки крови под его ногами постепенно превращались в реку.
Когда он достал из внутреннего кармана пиджака фортепианную струну, которую Альбариньо заранее положил в ящик стола в молельне, а тот ее успешно нашел, лежащий на земле человек уже утратил способность стонать.
На самом деле, в зале царила почти безмолвная тишина, даже плач дамы застрял у нее в горле. Все накрепко связанные люди уставились на окровавленное тело на полу, они видели, как Эрсталь обматывает струну вокруг его шеи, натягивает ее, и изо рта Коммина вырывается невнятный, странный звук, который возникает, когда кровь заливает трахею. Они стали свидетелями ухода человека из жизни, и для некоторых из этих беззаконных лицемеров, вероятно, это было не впервые, но ни разу прежде это не происходило в такой форме.
Альбариньо почти ощущал витавший в воздухе привкус страха.
Это послевкусие было горьким и идеально сочеталось с голубыми глазами убийцы. В этот момент Эрсталь уже отстранился от окровавленного тела — Альбариньо подумал, что его ноги, должно быть, онемели от долгого пребывания в одном положении, и он представил себе движение мышц под его кожей — а оставшиеся в живых тут же хором издали вопли ужаса, словно нажатые одновременно клавиши под пальцами Вестерлендского пианиста.
Вторым был переодетый в Авессалома Джейсон Фриман, на котором до этого большей частью своего тела лежал Коммен. Теперь же бывший присяжный заседатель был всего лишь остывающим трупом на его ногах.
Фриман был ближе всех к происходящему, и теперь половина его тела была покрыта брызгами крови и бесформенными кусками плоти. Лицо этого довольно красивого молодого человека было бледным, глаза широко распахнуты, и, когда Вестерлендский пианист остановил на нем свой взгляд, он дрожащим голосом забормотал:
— Пожалуйста, пожалуйста... У меня есть деньги! У меня много денег! Что вы хотите?! Только...
Он не договорил, когда Эрсталь резко вонзил окровавленный нож ему в шею.
Вытаскивая лезвие, он прижал голову жертвы к своему плечу. Рана не задела важные кровеносные сосуды, но, видимо, перерезала голосовые связки. Фриман прерывисто захрипел, пенящаяся кровь хлынула из пореза на горле и через рот, она пролилась рекой на белоснежный костюм, добавляя красные подтеки к пятнам от кровавых брызг.
Дама неподалеку наконец-то окончательно сломалась. Все услышали ее вой раненого зверя, а затем она полностью обмякла и повисла на подпорке, на которой Альбариньо закрепил ее. Эрсталь даже не взглянул в ее сторону, а лишь крепко ухватил Фримана за волосы.
Альбариньо присвистнул.
Это был довольно звонкий, с фривольным оттенком свист, такой издают старшеклассники, глядя на колышущуюся грудь девушки, бегущей трусцой. Казалось, в этот момент Альбариньо вырвался из торжественной атмосферы зрительного зала оперного театра и теперь с улыбкой смотрел на Эрсталя, на его окрашенные алым кончики пальцев и на нежный лепесток, прилипший к окровавленному манжету. Он смотрел, как Эрсталь вонзил пальцы в кровоточащую рану на шее, и плоть издала сочный, липкий звук.
Он так пристально наблюдал за ним, что, когда Эрсталь оглянулся на этот легкомысленный свист, он решил не стесняться, обнажив зубы, словно волк, бродящий по пустоши.
— Ты заставляешь меня чувствовать себя стриптизершей, — прямо пожаловался Эрсталь.
— Твой уровень эстетики намного выше, — не задумываясь ответил Альбариньо, пока тот уже намеревался вскрыть грудную клетку Джейсону Фриману методом, который используют судмедэксперты: проведя дугу от левого плеча к правому, а затем прорезав вертикальную линию вниз вдоль грудины.
Если бы жертва не была еще жива, то такой способ вскрытия выглядел бы более профессионально.
Альбариньо внутренне оценивал его, раскладывая каждую картину по полочкам. Он обнаружил, что Вестерлендский пианист убивает практически по заранее продуманному плану. И хотя Альбариньо предоставил ему шестерых, тот нисколько не колебался в своих замыслах; он методично расчленял их, душил струнами и ступал по постепенно образовывающейся под ногами реке крови. Ни с кем из жертв он не разговаривал, хотя те проклинали его, умоляли, соблазняли деньгами и любыми благами, которые только могли придумать, являя ему свои жалкие и трусливые выражения лиц.
Когда Эрсталь приставил нож к бывшему начальнику тюрьмы, тот вдруг начал неистово проклинать Страйдера, говорил, что был вынужден делать пожертвования в «Усадьбу “Редвуд”», и что с самого начала был на стороне Эрсталя.
— Иначе зачем бы я познакомил вас с теми исследователями из университетской лаборатории? — сказал он. Увидев, что это нисколько не тронуло ужасного убийцу, он начал дрожащим голосом перечислять имена членов клуба, не зная, что большинство из них уже арестовано полицией. — Брюс Прицкер! — выкрикнул он имя, знакомое каждому, кто хоть немного интересуется политикой, и его голос эхом отдавался под куполом церкви. — Он тоже один из нас! Вы должны убить его! Не убивайте меня!
В ответ Вестерлендский пианист вонзил нож в его тело, пробив легкое.
Такова человеческая природа: женщина, которая обманом заманила бесчисленное количество беспризорных детей для Страйдера, кричала: "У меня тоже есть ребенок, ему в этом году исполнится всего пятнадцать!", отец Андерсон, подвешенный на деревянной раме, непрестанно рыдал и мысленно каялся своему богу, но тот на этот раз не спас его. Каменные изваяния Христа и Богоматери лишь холодно взирали на происходящее, а под куполом в стиле барокко были изображены прекрасные картины рая, но никто не знал, существует ли он вообще.
Так Эрсталь Армалайт перешел через эту кровавую реку.
Наконец он остановился перед Лукасом Маккардом, стоя на предпоследней ступеньке уже залитой кровью лестницы, среди беспорядочного месива конечностей и кусков плоти, всего в одном шаге от самой вершины. Маккард с трудом повернул голову, чтобы разглядеть лицо Эрсталя, и его голос был очень хриплым, когда он заговорил.
Его первой фразой было:
— ...Ты и правда Вестерлендский пианист.
Значит, предположения его и Ольги Молотовой были верны, они всегда были в одном шаге от правды. Лицо Маккарда было мертвенно-бледным, на подбородке отросла иссиня-черная щетина, и выглядел он особенно изможденным. Но его взгляд все еще оставался ясным, холодным и дерзким, как у человека, готового принять благородную смерть.
Эрсталь молча внимательно разглядывал его, а Альбариньо с интересом наблюдал за происходящим, словно ему было очень любопытно, что он будет делать дальше.
Маккард помолчал, а затем медленно произнес:
— Пианист получает удовольствие от пыток своих жертв, от меня ты этого не получишь.
Спустя пару мгновений Эрсталь тихо рассмеялся, и этот холодный смех разнесся под сводом купола. Он сказал:
— Я и не ждал от тебя чего-то подобного. Возможно, если бы мы встретились при иных обстоятельствах, я бы даже восхищался тобой.
Сказав это, он медленно обвил струной шею Маккарда, а затем принялся постепенно затягивать ее, и тот слегка задергался от нарастающего удушья, а сдерживающие его струны и подпорки заскрипели.
Эрсталь бесстрастно наблюдал, как он бьется в агонии из-за недостатка воздуха, пока струна окончательно не затянулась и глубоко не врезалась в мягкую кожу, не давая последнему глотку воздуха проникнуть в трахею. Он услышал, как дыхание его противника остановилось. В такой момент Маккард мог лишь подчиниться своим инстинктам, безумно дергаясь и сопротивляясь, и широко распахнутыми глазами глядя на убийцу. Это было явным свидетельством того, что смерть не пощадит никого, и теперь он был охвачен великим ужасом.
— Суть в том, — Эрсталь смотрел прямо в глаза тому, кто разрушил многие его планы, и можно сказать, что, если бы не действия этого человека, он бы не стоял здесь сегодня, — что ты прекрасно знал, что из нас двоих выжить может только один. В итоге я победил.
Он сжал струну обеими руками и резко дернул в стороны.
И тогда Эрсталь увидел, как жизнь медленно покидает эти глаза: что-то невыразимое померкло в них, словно закрылось невидимое окно. Каким бы выдающимся и необычным ни был человек при жизни, после смерти он становится похожим на всех остальных; сияние жизни дает людям эту уникальность, но на деле большинство из них используют ее совершенно бездарно.
Он отпустил руки и посмотрел на струны, удерживающие Маккарда. Они постепенно сходились вместе, искусно сплетаясь в жгут под куполом, а затем единым целым спускались к центру и крепились к деревянной доске на борту корабля. Эрсталь несколько мгновений смотрел на них, а затем лезвием ножа разрезал соединявший их с доской узел.
В результате струны внезапно ослабли, и удерживаемое в воздухе тело Маккарда, почти неповрежденное по сравнению с другими жертвами, с грохотом рухнуло на пол, упав в лужу еще не застывшей крови и останков. Эрсталь с бесстрастным лицом перешагнул через него и поднялся на самую верхнюю ступень лестницы.
Она представляла собой относительно широкую платформу, примыкающую к алтарному столу. Сами по себе ступени были довольно пологими, и между самой высокой ступенью и столом, достигающим груди человека, имелась значительная разница в высоте. Теперь же столешница находилась примерно на уровне бедер Эрсталя. По другую сторону покрытого белой скатертью алтарного стола, с хаотично размещенной на нем серебряной утварью для религиозных церемоний, был подвешен Каба Страйдер.
Мужчина, которому было уже за шестьдесят, в ужасе смотрел на Эрсталя. Вероятно, у тех, кто стал свидетелем гнева Божьего, разрушившего Содом, было такое же выражение лица. Глядя на этого испуганного человека, Эрсталь с трудом мог связать его с тем священником, который тридцать лет назад часто улыбался. Он до сих пор помнил мягкие интонации его голоса, с которыми тот заставлял своих мальчиков ощущать угрозу без кровопролития. Но между этими ясными воспоминаниями и лицом Страйдера все еще стояла туманная преграда, похожая на матовое стекло.
Это заставило его отчетливо понять, что кое-что все-таки изменилось: он никогда не признает, что был сформирован этим человеком, но все же он неизбежно изменился по прошествии долгого времени и ценой перенесенных страданий. Тот, кто стоял сейчас здесь, уже не был четырнадцатилетним белокурым мальчиком из хора, а священник уже не был таким страшным, как в его памяти.
Он сжимал в руке нож, кровь пропитала его кожу, отчего рукоять скользила между пальцами. Страйдер со страхом смотрел на него, и если бы он сейчас был способен говорить, то обязательно покаялся бы, молился и давал какие-то сладкоречивые обещания. Но он больше не мог этого сделать. Эрсталь все еще чувствовал, как что-то застряло у него в горле, как горячая жидкость растекалась по его венам, но это больше не причиняло ему такой боли. Он шагнул вперед… и внезапно остановился.
Эрсталь медленно опустил голову. Сейчас он стоял на краю деревянной платформы, которая также служила кормой тонущего корабля, а Альбариньо стоял на полу, чуть ниже его.
И тогда Альбариньо очень медленно опустился на одно колено и ласково коснулся рукой лодыжки Эрсталя.
Тот почувствовал тепло кончиков его пальцев сквозь тонкую ткань своих брюк и только собирался что-то сказать, как Альбариньо склонился и мягко и бережно поцеловал его обувь, нежно прижав пальцы к углублению под косточкой на его лодыжке.
Наконец, Эрсталь тихо произнес:
— Альбариньо…
Воскресный садовник поднял на него глаза и улыбнулся. Эрсталь увидел эти зеленые глаза с настолько расширенными зрачками, что из-за их черноты радужная оболочка оказалась сжата в тонкое кольцо. Его взгляд был наполнен страстью и чем-то еще более глубоким. Уголки губ Альбариньо приподнялись, его губы были алыми, а на нижней губе виднелась полоска не высохшей крови, случайно попавшей туда во время поцелуя.
— Когда ученики Христа узрели чудо его хождения по воде, они почувствовали, что Он заслуживает их поклонения, — произнес Альбариньо, глядя вверх. — Прямо сейчас я думаю то же самое.
http://bllate.org/book/14913/1608886
