22 декабря, в канун Рождества, Барт Харди гнал машину по пустынной дороге. Холодный ветер со свистом бился в лобовое стекло. Снова начался снегопад, огромные белые хлопья поблескивали в свете фонарей, а деревья по обеим сторонам дороги превратились в черных безмолвных великанов, наблюдавших за происходящим.
Александр все еще разговаривал по телефону, вероятно, подкрепление из управления уже было в пути, но Харди не слышал, о чем тот говорит. Его голос, похожий на странный ритм, вскользь проносился мимо его ушей, из-за чего все казалось совершенно нереальным.
Еще совсем немного. Харди плотно сжал губы и на повороте он даже разглядел возвышающиеся среди деревьев серые стены федеральной тюрьмы Нью-Такер.
Совсем скоро игра закончится.
— Итак, — Эрсталь Армалайт посмотрел на Джерома, и его голос звучал спокойно и непринужденно, что еще больше раздражало. — Тебе еще не надоело посылать людей, чтобы досаждать мне на прогулках и в столовой, или подстрекать подкупленную тобой охрану усложнять мне жизнь?
Джером, высокий и свирепый главарь тюремной банды, медленно прищурился. Этот взгляд вызывал дрожь у большинства заключенных, не состоявших в бандах, поскольку зачастую он предвещал нечто ужасное, что еще не произошло, но обязательно произойдет, а ожидание смерти, как известно, хуже самой смерти.
Поэтому все праздно шатающиеся по коридору внезапно умолкли. Те, кто шел куда-то, остановились, игравшие в карты или громко болтавшие тоже замерли. Многочисленные немигающие взгляды были направлены в их сторону из камер с полуоткрытыми железными решетками, опутывая их, словно паутина.
В считанные секунды коридор опустел, заключенные поспешили вернуться в свои камеры. Было понятно, что сейчас что-то произойдет, поэтому они молчаливо расчистили пространство вокруг, оставив место для разборок нескольким людям, оставшимся в тюремном коридоре.
Или на скотобойне.
Между этими двумя понятиями не было особой разницы.
Альбариньо Бахус, неспешно перебиравший в руках рабочие записи, остановился.
Он замер, словно статуя. В комнате кроме него не было ни души, лишь снаружи холодный ветер закручивал снежинки, с силой ударяя их в оконное стекло. Альбариньо задержался в медкабинете, чтобы убрать все отпечатки пальцев, волосы и прочее, ведь сегодня он был здесь в последний раз.
Когда он замер, на его руках все еще были латексные перчатки, и он собирался положить оставшиеся вещи в рюкзак. Он слегка склонил голову, будто прислушиваясь к чему-то, хотя в этой комнате звукоизоляция была прекрасной, и теоретически он не мог ничего услышать.
Возможно, это было некое шестое чувство, звериное чутье или мгновенное предвидение будущего, свойственное монстрам. Так или иначе, Альбариньо слегка повернул голову и посмотрел на дверь: она была плотно закрыта и заперта им изнутри, но из щели под дверью пробивалась полоска света из коридора, и в ней можно было разглядеть мелькающие черные тени кого-то, кто был снаружи.
И, кажется, людей снаружи было слишком много.
Альбариньо раздумывал пару секунд, а потом вдруг тихо рассмеялся.
— Барт...
Он тихо вздохнул и подумал: «Сегодня ты наконец-то на шаг впереди».
Когда Ольга Молотова ответила на звонок, Мидален и Хантер боролись за пульт от телевизора: периодически у них возникали разногласия на тему "какой фильм посмотреть", например, один хотел посмотреть боевик, а другой — фильм про войну.
Люди среднего и пожилого возраста не любят вычурные спецэффекты в боевиках, а подросткам неинтересно смотреть на грохочущие самолеты и пушки, так что это было вполне понятно. Когда Ольга ответила на звонок, они, не сговариваясь, сделали звук телевизора тише, поскольку знали, насколько скучна была светская жизнь Ольги. Она могла разве что иногда выпить с коллегами из полиции после работы, а после "смерти" Альбариньо таких встреч стало еще меньше. Так что, если кто и звонил ей в это время, то это, скорее всего, по работе.
О чем она говорила, было непонятно, она лишь кивала, "угукала", а затем повесила трубку. Когда она бросила телефон на стол, Мидален с любопытством спросил:
— Что-то случилось? Новое дело? Злой Санта-Клаус—убийца?
— ...Я уже говорила тебе, что в последнее время ты слишком много смотришь "Сверхъестественное", — пожурила его Ольга, — Нет никакого нового маньяка, полиция думает, что они поймают Альбариньо.
— Что?! — оба воскликнули хором, а Хантер даже ругнулся от потрясения.
— Долго объяснять, я лучше сразу скажу вывод, — Ольга пожала плечами, ее голос был слишком спокойным, и любой, кто следил за делом Эрсталя, был бы огорчен подобным отношением. — Вывод следующий: они думают, что Альбариньо сейчас в федеральной тюрьме Нью-Такер, поэтому сейчас туда едет куча полицейских, и они спросили, хочу ли я тоже поехать, ведь я всегда отвечала за профайлинг дел Пианиста и Садовника, а если Ал жив, то это почти докажет, что "Эрсталь — Пианист, а Ал — Садовник".
— И что потом? — Мидален взволнованно выпрямился. — Ты поедешь?
Ольга решительно покачала головой:
— Профайлеры не занимаются выбиванием дверей.
— Но...
— Мидален, — мягко прервала его Ольга, и этот удивительно красивый юноша умолк, нахмурив брови.
— Ты помнишь, как мы вместе ездили в лес за городом, поэтому должен знать мою позицию в таких вопросах, — спокойно объяснила она, хотя ее логика большинству людей могла показаться безумной. — Меня интересует лишь конечный результат, я никак не влияю на исход, и мне даже все равно, чем все закончится. Моя единственная задача — дождаться финала, и тогда начнется моя работа.
Мидален понял, он был молод и довольно проницателен. Конечно, слишком молод, чтобы знать, какой выбор ему следует сделать, но он уже мог ясно видеть ход событий. Не беспокоится тот, кто ничего не знает, а Мидален был явно не из таких.
Он очень хотел своими глазами увидеть финал этой истории, но не знал, что предпринять и какой выбор сделать в конце. Поэтому он мог только кивнуть, прикусив губу.
Они немного помолчали, а затем Хантер наигранно кашлянул.
Иногда Ольге казалось, что Хантер видит всех насквозь. Этот человек работал охотником за головами, полагаясь на свою невероятную интуицию. Порой она чувствовала, что Орион Хантер давно понял, что "Ольга знает многое, но предпочитает молчать". Он знал, что Ольга наблюдала за многими событиями, но никогда не задавала вопросов, а просто пыталась сама найти ответы.
У них могли быть разные взгляды на вещи, но все же они вместе спокойно сидели сейчас здесь, и это тоже было своего рода чудо.
— К тому же, — добавил Хантер, — сейчас не самое лучшее время для прогулок, вы только посмотрите на погоду.
Все повернулись к окну, за которым в темноте падал серый снег.
Последовала еще одна пауза, а затем Мидален согласился:
— Ты прав.
— Не стоит слишком расстраиваться, — утешающим тоном сказала Ольга. — Возможно, это еще не конец, у тебя еще будет возможность увидеть окончательный финал.
— Это предположение основано на вере? — не удержался Хантер.
— Я бы не сказала, что "верю" в маньяка, — возразила Ольга. — Это просто моя догадка, основанная на знаниях о них. Я думаю, если человека не арестовали в течение предыдущих одиннадцати лет, то у него, вероятно, есть способности продолжить историю.
Харди с Александром выскочили из машины, захлопнув за собой двери. Они подъехали к главному входу в здание Восточного блока, едва не наехав колесом на ступени. Обычно здесь нельзя было парковаться, машины должны стоять на тюремной стоянке, но сегодня был особый случай, и было не до этого.
Дженни Гриффин нервно последовала за Харди, всю дорогу бормоча что-то вроде: "Вот оно что! Так это все объясняет! Неудивительно, что данные экспериментов были неточными!". В иное время Харди спросил бы, что она имеет в виду, но сегодня у него на это не было времени.
Земля была покрыта тонким, но довольно скользким слоем снега, и они с трудом направились к зданию: это было многофункциональное здание в Восточном блоке, в котором располагались лазарет, библиотека, офисы персонала и тому подобное. Двухместные камеры находились в другом здании сбоку от него, и между двумя постройками было менее десяти метров.
Из-за немалого расстояния и плохой погоды Харди и его спутники были первыми прибывшими сюда полицейскими, и сам начальник тюрьмы ждал их у входа. Завидев их, он широким шагом направился навстречу, говоря на ходу:
— Скорее за мной! Он все еще должен быть в лазарете!
Харди поспешно кивнул и поднял глаза на здание: все было погружено в непроглядную ночь и кружащийся снег, и хотя во многих окнах еще горел свет, здание выглядело очень темным и мрачным, напоминая застывшее чудовище.
Харди бессознательно сглотнул и сказал:
— Пойдем.
В этой жуткой тишине, под пристальными взглядами многочисленных зрителей, заговорил второй человек.
— Ты перешел черту. Если бы ты раньше вел себя хорошо, возможно, мы могли бы мирно ужиться, но, очевидно, ты выбрал иной путь, — сказал Джером. — Я не знаю, почему ты решил сделать это сейчас, и не знаю, было ли это по твоей воле или по чьему-то приказу, но это не имеет значения, ты зашел слишком далеко.
Такие, как Джером, пережили многое до и во время заключения: убийства, пытки, взятки и тому подобное. Возможно, он мог бы стерпеть смерть одного из своих приспешников в драке, но, когда его помощника убили без причины, выпотрошили и повесили, как тушу животного — это было провокацией и оскорблением для него и его банды.
Поэтому такую проблему нужно было решить как можно быстрее. И если ответ не будет достаточно ощутимым, его банда и его личный авторитет быстро окажутся под угрозой, ведь здесь все не так, как в цивилизованном обществе. Тюрьма похожа на стаю зверей, дикую, но организованную, и любая оплошность может привести к немедленному падению в пропасть.
Очевидно, Эрсталь это тоже понимал, но он лишь кивнул, и даже в этом его жесте чувствовалось пренебрежение.
— Ты имеешь в виду то ужасное убийство, которое произошло сегодня утром? — холодно и равнодушно спросил он, явно не считая, что в этом было что-то "ужасное". — Думаю, даже полиция еще не установила, кто убийца.
— Ха, да, ты адвокат, — язвительно усмехнулся Джером. — Но ты, наверное, не знаешь, Армалайт, что в таких местах, как Нью-Такер, не всегда нужны доказательства.
— Ах да, — небрежно ответил Эрсталь, — Тогда, возможно, я и правда убил его. Я убил Баммонда, вынул его внутренности и подвесил, как дохлую свинью. О чем вообще речь? О смерти?
Он увидел, как брови разгневанного главаря нахмурились, тот холодно махнул рукой, и три латиноамериканца с угрожающим видом выступили вперед.
— Да, мы говорим о смерти, — сказал Джером позади них. — И скоро ты с ней познакомишься, мистер Армалайт.
Альбариньо быстро собрал последние вещи в рюкзак и закинул его на плечо.
Он не был уверен, когда именно полиция решит действовать, но, глядя на подозрительные тени снаружи медкабинета, понял, что дела плохи, и было бы глупо медлить.
Он направился к единственному окну в комнате, открыл его, и внутрь ворвался ледяной ветер со снегом. Альбариньо тихо цокнул языком и протянул руку, ухватившись за решетку за окном. Обычно в помещениях, где работали сотрудники, решетки не устанавливали, но в лазарет часто приходили заключенные, и чтобы какой-нибудь отчаянный парень не выпрыгнул в окно, оконная решетка здесь была. Он обеими руками схватился за нее, пару раз сильно дернул, раздался щелчок, как будто что-то отделилось от оконной рамы, и решетка открылась наружу.
Когда Альбариньо впервые появился в этом кабинете в качестве стажера, первым делом он потратил время на то, чтобы выкрутить большую часть шурупов, крепящих решетку к оконной раме, и теперь на трех сторонах окна фактически не было креплений. Приложив немного силы, он отодвинул решетку в сторону, и образовавшийся зазор между решеткой и рамой позволял взрослому человеку пролезть наружу.
Он сделал это чисто по привычке, также как и в его лесной хижине был подземный ход, ведущий наружу, а у выхода из него был припаркован спрятанный в лесу автомобиль с большой суммой наличных в багажнике.
В отличие от Вестерлендского пианиста, Садовник был серийным убийцей, который не любил строить планы, но даже он не стал бы опрометчиво сажать себя в клетку с железными прутьями со всех сторон, даже если дверь клетки открыта.
Поэтому, конечно, у него был план, а еще запасной план на случай, если план пойдет не так, и еще один план на случай, если запасной план не сработает, например, если в поддельной личности, предоставленной Габриэль Моргенштерн, будут какие-то изъяны. Хотя ей не было смысла обманывать его, все же он не особо доверял этой женщине.
Похоже, в том, что происходило сейчас, нельзя было винить только Моргенштерн, но, по крайней мере, запасной план можно использовать после некоторой модификации.
Альбариньо вылез из окна и наступил на внешний блок кондиционера, располагавшийся чуть ниже. Старый агрегат скрипнул под его ногами, а холодная металлическая поверхность была пугающе скользкой в такую снежную ночь. Он протянул руку, чтобы закрыть окно и вернуть ограждение на место, при этом внешний блок кондиционера снова издал зловещий скрип, и он почти мог представить, как старые, ржавые металлические части постепенно ломаются.
И снятая решетка, и следы на внешнем блоке не ускользнут надолго от глаз проницательной полиции, но Альбариньо не особо беспокоился.
Он всегда предпочитал сложные и нестандартные задачи, и то, что ему предстояло сделать сейчас, не было исключением. Ему не нужно было, чтобы полиция никогда не узнала, как он сбежал из этой комнаты, ему нужно было лишь немного времени, даже десяти минут было бы достаточно.
Очень медленно Альбариньо опустил одну ногу с внешнего блока и ступил на бесполезную декоративную линию на стене. Этот тонкий и узкий выступ был шириной не более десяти сантиметров и укрыт тонким слоем снега.
Он выровнял баланс, одной рукой ухватился за оконную раму и обеими ногами встал на выступ, прилипнув к холодной стене как геккон. Белый халат лаборанта трепетал на ветру. Под ним была узкая декоративная линия, а внизу, на высоте пяти этажей, укрытая снегом холодная земля.
Альбариньо медленно двинулся от окна и как можно дальше вытянул другую руку, ощупывая стену, пока не коснулся оконной рамы с другой стороны.
Комната, примыкающая к медкабинету, была кабинетом врача, где дежурный тюремный врач оставался на ночь.
Поскольку заключенные не посещали эту комнату, на оконной раме не было решеток, но внутри должен был находиться скучающий врач, хотя это было неважно.
Альбариньо искренне улыбнулся.
Эрсталя с силой повалили на спину.
На этот раз он ударился головой, и его виски запульсировали от боли, но, в целом, если только его не стошнит прямо сейчас, сотрясение его не особо волновало. Он схватил запястье крупного парня, лежащего на нем, а нож в руке нападавшего пытался вонзиться ему в горло. В этой борьбе, похожей на армрестлинг, другой громила, которому он только что нанес удар в глаз, пошатнулся и пнул его в бок.
Эрсталь ощутил пронзительную боль, видимо, его ребра оказались сломаны, и как раз в тот момент, когда он не смог удержаться от болезненного стона, нож в руке первого внезапно опустился на несколько сантиметров и едва не задел его шею. Жгучая боль пронзила Эрсталя.
Многие собрались в камерах по обе стороны коридора, чтобы поглазеть на эту драку, До него слабо доносились свист и крики зрителей. Джером тоже наблюдал неподалеку: его первый боец получил удар в пах вскоре после начала драки и корчился на полу от боли, но Джером даже не взглянул на него. Наверняка охрана была подкуплена. Иначе как объяснить, что во время такой драки никто не пришел их остановить, а дежурный охранник странным образом исчез в столь критический момент?
Эрсталь видел отвратительную улыбку на лице человека, который хотел вонзить нож ему в горло, тот, должно быть, уже чувствовал себя победителем. В то же время он ощущал, как кровь постепенно заливает ему уши по линии роста волос, и он даже не знал, где именно находится рана... Эрсталь отчаянно боролся под давлением нападавшего и, наконец, нашел возможность согнуть колени и сильно ударить бандита в живот, одновременно с этим вывернув ему руку.
Раздался щелчок, и нож тяжело упал рядом с ухом Эрсталя.
Он отреагировал быстро, даже быстрее, чем двое рядом с ним. Он схватил упавший нож и, не глядя, ударил им в лицо здоровяка, который все еще был на нем. Нож вонзился в скулу, с усилием скользнул в глазницу и оставил длинный порез на лице.
Человек прикрыл глаз и закричал от боли, и в то же время Эрсталь поднял ногу и пнул его в живот, тот пошатнулся и упал, дрожа всем телом.
Эрсталь крепко сжал нож, чувствуя на руках липкую кровь и, оттолкнувшись рукой от пола, быстро встал.
Он уже был весь в крови, отчасти чужой, но большая часть вытекала из нанесенных ему ран. В это мгновение он даже не чувствовал особой боли, а его глаза на фоне окровавленного лица казались удивительно яркими.
Бандит, который еще не упал, подсознательно сделал шаг назад, и Джером гневно уставился на него.
Эрсталь слегка скривил уголки губ, обнажив холодную улыбку, больше похожую на оскал.
Альбариньо с помощью проволоки вскрыл старомодную задвижку на окне кабинета тюремного врача. На протяжении всего процесса он даже видел человека внутри — тот сидел спиной к нему, увлеченно глядя в свой телефон с беспроводными наушниками в ушах.
Альбариньо захотелось посмеяться над ним, ведь он сам не стал бы так беззаботно сидеть спиной к окну, даже если оно находилось на пятом этаже. Либо у него была мания преследования, либо он полагал, что осторожность никогда не повредит, недаром столько убийц было поймано из-за их гордости и самонадеянности.
Он осторожно открыл окно и перелез в помещение. Ощущение твердой почвы под ногами подсказывало, что ему совершенно не нравится висеть на внешней стене здания в снежную ночь. Уголки рта Альбариньо приподнялись, он бесшумно вытащил кинжал из ножен на поясе и на цыпочках подошел к ничего не подозревающему врачу.
Далее все произошло мгновенно: он рукой заткнул рот врачу, а затем одним движением перерезал ему сонную артерию. Когда хлынула кровь, лишь небольшая часть ее попала на его латексные перчатки, а остальное щедро забрызгало стену. Белоснежная стена и дверь теперь были хаотично окрашены алым, что выглядело крайне странно.
Не обратив на это внимания, он осторожно положил тело врача на пол и попутно закрыл его широко распахнутые от удивления глаза.
— Покойся с миром, — тихо пробормотал он с улыбкой, вытирая кровь с лезвия об одежду убитого и засовывая кинжал обратно в ножны. Затем он неспешно снял латексные перчатки, вывернув их окровавленной стороной внутрь и засунул их в карман брюк.
Альбариньо стоял посреди комнаты над постепенно растекающейся по полу лужей крови. Он знал, что еще далеко не в безопасности: чтобы покинуть здание через коридор, ему нужно было пройти как минимум три железные двери, управляемые электронными замками, и у каждой двери дежурили как минимум двое тюремных охранников с огнестрельным оружием. Даже если бы он мог спуститься вниз через окно, что на самом деле невозможно из-за отсутствия труб между верхними и нижними этажами, он бы оказался под наблюдением бесчисленных часовых, у которых имелись снайперские винтовки.
Так что сейчас он находился в сложной ситуации: в каком бы направлении он ни пошел, он все равно находился в клетке, но, если он ничего не предпримет, последствия будут еще более ужасными. Когда полиция обнаружит, что его нет в лазарете, они немедленно обыщут другие комнаты на том же этаже и без лишних церемоний вытащат его наружу.
Именно в этот момент до Альбариньо донесся грохот.
Дверь в соседнюю комнату оказалась выбита полицией.
Харди осмотрел пустующее помещение и на секунду опешил.
Начальник тюрьмы тоже явно был ошеломлен. Он огляделся: рядом с ним находились четыре охранника, и они не покидали свои посты с тех пор, как был получен звонок от Харди. В системе контроля доступа к зданию также не было информации о том, что кто-то входил или выходил. Он помолчал пару мгновений и сказал:
— Это невозможно! ... Никто не сообщал о каких-либо передвижениях, он не мог покинуть эту комнату...
Харди быстро окинул взглядом окно с железной решеткой, будто намереваясь подойти к нему, и сказал:
— Он не мог уйти через окно? Что, если...
Не успел он договорить, как его прервал пронзительный звук сирены. Харди услышал зловещий сигнал тревоги, раздающийся из соседнего здания, где содержались заключенные. В то же мгновение у одного из охранников заработала рация, он прослушал несколько слов и поднял голову, сообщая начальнику тюрьмы и Харди:
— Сэр, в двухместных камерах произошла драка, кажется, это как-то связано с Армалайтом, несколько человек пострадали!
Армалайт. От этого имени сердце Харди почему-то дрогнуло. Он почувствовал, что здесь что-то не так... Все, произошедшее сегодня, было пронизано совпадениями, настолько значительными, что это казалось невозможным.
Он быстро подошел к окну и посмотрел вниз, убедившись, что Альбариньо не мог спуститься отсюда. В старом здании были очень высокие потолки, между этажами было большое расстояние, а посередине не за что было зацепиться, так что спуск отсюда практически был равносилен смерти. Он быстро отдал распоряжение:
— Альбариньо не мог спуститься отсюда, должно быть, он все еще в этом здании. Прикажите вашим людям охранять все выходы, а мы сначала пойдем к Армалайту.
Начальник тюрьмы согласился с его решением. Они вдвоем первыми выскочили из комнаты и побежали по коридору. Другие охранники гуськом последовали за ними, а посередине шла совершенно растерянная Дженни Гриффин. В этом старом здании не было лифта, и им пришлось спускаться по лестнице с пятого этажа под звуки тревожно вопившей сигнализации.
Харди не помнил, как пробежал весь этот путь, кажется, он никогда так не бегал, даже когда в молодости патрулировал улицы и ловил воров. По дороге его зловещее предчувствие становилось все сильнее, но он не знал, в чем именно заключалась проблема.
Блок, где находился Армалайт, располагался на первом этаже, они прошли через несколько тщательно охраняемых железных дверей, и когда оказались на месте, весь коридор был заполнен заключенными. Несколько охранников изо всех сил пытались поддерживать порядок, и вскоре охранники, последовавшие за Харди, присоединились к ним. Им удалось расчистить путь для Харди, начальника тюрьмы и Дженни Гриффин.
В воздухе витал сильный запах крови.
Дорога, которую для них расчистили, была вся в крови. Из-за большого количества людей в коридоре, весь пол был истоптан кровавыми следами, которые размазывались и застывали, приобретая желтовато-коричневый цвет.
В конце коридора лежало несколько тел: три рослых латиноамериканца лежали на полу, двое из них все еще корчились от боли, а третий лежал неподвижно лицом в луже крови. Джером из «Латинских королей» сидел, прислонившись к стене, и смотрел в пустоту. Его голова была неестественно наклонена, а на шее зияла огромная рана, из-за которой казалось, что голова вот-вот отвалится.
Неподалеку от него, на другом конце кровавой реки, вытекающей из-под Джерома, спиной к Барту Харди лежал еще один человек, а его золотисто-светлые волосы медленно пропитывались кровью.
http://bllate.org/book/14913/1608877
