Готовый перевод Wine and Gun / Вино и револьвер: Глава 115. Оскорбленная богиня Луны – 4 ♥

Эрсталь долго молчал, и в свете бледного лунного света, пробивавшегося сквозь темные окна, его глаза приобрели причудливый серый оттенок. Казалось, он вздохнул, и его голос прозвучал очень тихо, но все же Альбариньо расслышал его.

— Тогда потом не сожалей об этом, — сказал он.

Год назад он точно не сказал бы ничего подобного. Год назад они все еще просчитывали каждый шаг, изощренно подставляя друг друга, чтобы доказать свое преимущество. А сейчас теплая ладонь Альбариньо прижималась к нижней части его влажного и липкого от телесных жидкостей и смазки живота.

— Я никогда не сожалею о том, что делаю, — прямо ответил Альбариньо. — Итак, хочешь повторить? 

Смена темы была довольно внезапной, но рука Альбариньо оказалась еще быстрее. Она уже скользнула вниз, касаясь внутренней стороны бедер Эрсталя и пробираясь между его ягодиц. Он сильно вспотел, и его кожа была разгоряченной и влажной. Его член все еще был в рефрактерной фазе, хотя можно ли было это вообще так назвать, если он вообще не стоял? И когда Альбариньо коснулся его, Эрсталь вздрогнул. (прим.пер. рефрактерная фаза – фаза восстановления после оргазма у мужчин, во время которой невозможна эрекция или получение дополнительных оргазмов)

Он хрипло прошептал:

— Подожди… 

Ни играющая на улице собака, ни носящийся по парку развлечений ребенок, ни даже любовник, с которым давно не виделся, не остановятся от одного лишь слова «подожди». Альбариньо с улыбкой наклонился и ласково прошептал ему на ухо:

— Я так по тебе соскучился.

— Ты это говорил всем своим партнерам по сексу? — огрызнулся Эрсталь.

— Это не так, — ответил Альбариньо. — Обычно это мои партнеры сами приходили ко мне со всем необходимым. Но я сам еще никогда ни к кому не ездил с презервативами и смазкой.

Эрсталь даже не знал, посмеяться или пнуть этого человека за такой ответ. К счастью, выбирать ему не пришлось. Альбариньо уже покрывал нежными липкими поцелуями его щеки и уголки губ, и в них не было прежней свирепости, когда он готов был искусать его губы.

В то же время его рука уже скользнула вниз. Ранее разработанное отверстие оставалось влажным и мягким, и из него все еще вытекала липкая жидкость. Эрсталь услышал тихий шорох, когда Альбариньо принялся снимать с себя одежду и разорвал упаковку с презервативом.

— Я сейчас думаю, как объяснять это, если вдруг войдет охранник, — прошептал Альбариньо ему на ухо. — Или просто буду вести себя как ни в чем не бывало и я просто не устоял перед твоим соблазном, как увечный Гефест, самонадеянно возжелавший прикоснуться к Афине.

Эрсталю хотелось что-то съязвить. Зная, что охрана может появиться в любой момент, тот все равно беззастенчиво продолжал свое абсурдное поведение, но слова тут же застряли в его горле, потому что Альбариньо уже медленно проникал в его тело. Действие препарата снизило его либидо, и, возможно, в силу психологических причин или из-за того, что они так долго не виделись, но ему казалось, что в этот раз было больнее.

Ноги Эрсталя терлись о талию Альбариньо, влага на его коже постепенно высыхала, и в это время года ночи уже были холодными. Когда Альбариньо вошел до конца, Эрсталь не выдержал и слегка запрокинул голову. В это мгновение он увидел висящий в черном ночном небе месяц, похожий на обломок ножа. 

Губы Альбариньо коснулись его век. Склонившись над ним, он не слишком нежно согнул его тело, что для мужчины в возрасте Эрсталя было несколько болезненно. Но по иронии судьбы, это было самое нежное чувство, что он когда-либо испытывал.

Слабый лунный свет отразился в его глазах серебристым сиянием. Пальцы Альбариньо слегка коснулись его сосков, заставив того зашипеть.

— Больно? — спросил Альбариньо. 

— …Один из побочных эффектов, — тихо ответил Эрсталь. На самом деле, он был рад, что побочные эффекты не дошли до выделения молозива. Кажется, среди испытуемых были и такие невезучие. Его жизнь в тюрьме была и без того достаточно тяжелой, и к этому совершенно не нужно добавлять то, что кто-то будет пялиться на его намокшую грудь.

Альбариньо хмыкнул, и в следующее мгновение его пальцы легли на грудь Эрсталя, подушечками осторожно и нежно массируя кожу вокруг ареолы. Иногда во время секса Альбариньо играл с его сосками, но, это было не такое тщательное исследование, как сейчас. С другой стороны, подобные прикосновения казались даже более откровенными, чем грубое покусывание зубами.

Эрсталь попытался сопротивляться. Но Альбариньо продолжал медленно двигался внутри него, и он, ощущая, что вся нижняя часть его тела уже обмякла, спросил между вздохами:

— Что ты делаешь…?

— Проверяю, нет ли узелков, — серьезно ответил Альбариньо, — В некоторых медицинских статьях указывается, что флутамид может спровоцировать рак молочной железы. 

Если бы руки Эрсталя не были скованы, он бы, наверное, сейчас задушил его. Но Альбариньо в следующее мгновение надавил ему на плечи, одновременно с этим резко толкнулся в него. Этот неожиданный удар заставил Эрсталя содрогнуться, и он почувствовал, как его бедра задрожали как от судороги.

Он подавил все стоны, не произнеся ни слова. Их грудные клетки прижимались друг другу, и сквозь ребра и кожу они слышали сильное сердцебиение друг друга. В следующее мгновение Альбариньо приподнялся, одной рукой все еще удерживая плечо Эрсталя, а другой уперся в спинку кушетки. Он склонился, и его губы снова коснулись груди мужчины.

Он принялся нежно касаться ими кожи вокруг сосков, медленно целуя в разных местах чуть сильнее, чем раньше, и вызывая терпимую боль. Феминизирующие побочные эффекты флутамида были очень распространены. Эрсталь прекрасно понимал, что тактильные ощущения от прикосновения к его груди в этот момент были совершенно иными, чем когда это были лишь хорошо развитые мышцы. Побочный эффект привносил более мягкие ощущения и… отвратительную дряблость, которая бывает у тех тучных мужчин, грудь которых нарастает из-за слишком большого количества фастфуда. Эрсталь знал, что, учитывая длительность приема лекарств и процент жира в его теле, все было не настолько плохо, но это был не первый его секс с Альбариньо, и тот наверняка заметит разницу.

Альбариньо услышал его шипение. На самом деле Эрсталю не должно быть так больно, и он был не из тех, кто не может терпеть боль. Так что этот звук, вероятно, был просто выражением желания отстраниться.

Альбариньо снова выпрямился. Это был необычайно медленный секс, и их тела по-прежнему были соединены, что являло собой близость в буквальном смысле. Эрсталь смотрел на него, лунный свет отражался в его голубых глазах яркими осколками, а мочки его ушей слегка потемнели, на вид явно горячие и мягкие.

— Что? — спросил Альбариньо. — Ты можешь невозмутимо пойти на жертвы, необходимые для достижения желаемого, и принять предложение этих ученых, но при этом стесняешься меня?

Эрсталь медленно прикрыл глаза. Под его высокими надбровными дугами пролегла темная тень.

— Стыд — это человеческий инстинкт, — сказал он. Он сделал паузу и добавил: — Так себя чувствуют люди, когда им кажется, что они одинокие и беспомощные. 

Альбариньо улыбнулся и снова начал двигаться, в комнате послышалось тихое хлюпанье. Он наклонился и лизнул мочку уха Эрсталя. Она действительно была горячей и мягкой, более мягкой, чем сам Эрсталь, более живой и откровенной.

Тело под ним дрожало от чрезмерного удовольствия, но у него не было ощущения, что сплетенная им сеть, наконец, накрыла добычу с головой. Это ощущение сильно отличалось от прежнего, потому что под ним находилась не шкура добычи, а хищник со скованными когтями. Это чувство было скорее похоже на то, как они стоят на вершине горы в предрассветной тьме, и новый мир лишь слегка приоткрылся им.

— Тогда откажись от этих инстинктов, — пробормотал Альбариньо ему на ухо, — Ты неуязвим.

Он очень точно рассчитал время, поэтому, когда они закончили одеваться, до согласованного с охранником "часа" оставалось еще немного времени. Оставшееся время позволило Альбариньо открыть окно, чтобы рассеять царящую в комнате чувственную атмосферу, и убрать все остальные вещи.

Свет снова был включен, показавшись привыкшему к темноте Эрсталю немного резким. Он сидел на краю кровати, разминая онемевшие от давления пальцы, и смотрел, как Альбариньо складывает латексные перчатки, салфетки, которыми он вытирал различные жидкости, и прочие вещи в герметичный пакет, затем забросив его в студенческий рюкзак, стоящий в углу. Очевидно, это тоже было реквизитом, который он использовал для маскировки под "Уильяма Куина".

— Почему "Уильям"? — вдруг спросил Эрсталь, пока тот тщательно вытирал все отпечатки пальцев и следы ДНК, которые могли остаться.

— Почему "Уильям"? — задала тот же вопрос Габриэль Моргенштерн. Это была их последняя встреча в "Содоме". На этот раз на удобном диване сидела только она, Захария отсутствовал, а поза Габриэль была настолько непринужденной, что можно было усомниться, понимает ли она, что совершенно беззащитна, и что сидящий напротив нее мужчина может легко свернуть ей шею.

Перед ними было не только хорошее вино, но и полный комплект фальшивых документов: под "полным" подразумевалось, что к удостоверению прилагались все аттестаты, начиная со средней школы, и в любом учреждении можно было найти соответствующие записи. 

С этой точки зрения, их даже нельзя было назвать фальшивыми. Альбариньо не знал, где эта женщина раздобыла подобные вещи, и, похоже, лучше было не спрашивать.

Документы были на имя "Уильям Куин".

— А вы как думаете? — с хорошим настроением спросил Альбариньо. 

— Это прежнее имя человека, которого ты ищешь. Я тоже читаю газеты, — тихо сказала Габриэль. — Уильямов тысячи, но я уверена, что ты, как, и  Пианист, точно не затеряешься в толпе… Тогда почему ты так уверен, что он, увидев это имя, поймет, что это ты? Думаешь, учитывая твой необычный стиль поведения, это можно гарантировать?

В ответ Альбариньо лишь улыбнулся. 

— Тогда что на счет фамилии, которую ты выбрал, "Куин"? —Габриэль неторопливо накрутила на палец ярко-красный кончик волоса, — Это не очень распространенная фамилия. С такой фамилией я могу вспомнить только известного автора детективов. 

— А значит, этот писатель важен для нас обоих настолько, что когда это имя появится перед Эрсталем, он сможет связать его со мной, — тихо сказал Альбариньо. — Так каков ваш вывод? Это мой или его любимый автор?

— Думаю, ни то, ни другое. Честно говоря, мне кажется, мистер Армалайт не из тех, кто ценит подобного рода детективные романы, — улыбнулась Габриэль, казалось, проявляя чрезмерный интерес к подобным мелочам. — Если мне нужно угадать… Думаю, это любимый писатель твоего отца.

И сейчас Эрсталь задал тот же вопрос.

— Потому что это означает "воля", сильный воин, Эрсталь, — откровенно ответил Альбариньо. (прим.пер.: Will (англ.) — воля, сила воли, желание). Он протер последнее место, где мог оставить отпечатки пальцев, выпрямился и снова надел чистые перчатки. — Это именно то, что у тебя есть – краеугольный камень, который сделал тебя таким, какой ты есть теперь.

— Этим именем меня назвала мать, — после небольшой паузы вдруг сказал Эрсталь, в его голосе неизбежно прозвучал сарказм. — Конечно, она вскоре бросила нас, оставив грудного младенца на отца-алкоголика. 

— Каждый ищет лучшей жизни. На самом деле, ты должен понимать, о чем она тогда думала , — просто ответил Альбариньо. 

Уголки губ Эрсталя холодно скривились:

— Да, люди всегда выбирают между ребенком и свободой.

— Моего отца? — с странным выражением переспросил Альбариньо. — Почему вы так решили? 

Габриэль взглянула на него и ленивым тоном ответила:

— Потому что, насколько я понимаю, твоя мать тоже не была большой поклонницей детективов, а ты сам не настолько самовлюблен, чтобы вплетать свои предпочтения в имя и при этом хотеть, чтобы другие узнавали тебя с первого взгляда… Таким образом, методом исключения, это должен быть твой отец. 

— Значит, вы думаете, что я все еще чту их память? — спросил Альбариньо. — Многие профайлеры не делали таких выводов о Воскресном садовнике.

— Потому что они считают, что, раз ты психопат, то должен быть хладнокровным и безжалостным. Поскольку все люди в твоих глазах одинаково неполноценны, значит, в твоем сердце не должно остаться ничего, — улыбнулась Габриэль. — Но даже если не говорить о "любви", есть что-то, что каким-то образом остается в твоей жизни, и это именно то, что является ключом выживания для любого человека. 

— С чего вы взяли?

— Потому что револьвер, из которого Эрсталь Армалайт стрелял в Страйдера, был подарком от тебя. Твой отец покончил с собой из этого оружия. — Она слегка понизила голос. — А еще потому, что ты попросил меня сделать документы на две разные личности и два билета в Марокко. Ты прекрасно осознаешь, что не можешь дать Армалайту то, чего он хочет — назовем это "любовью" — и он тоже об этом знает, но, несмотря на это, ты все же надеешься на счастливый финал, не так ли? 

Альбариньо слегка прищурился и вздохнул.

— Не всем нравится общение с людьми, столь же умными, как и ты сам, — просто сказал он.

— Что ж, хоть ты и не будешь сожалеть о печальном конце любого из них, они все равно оставят свой след в твоей жизни, — сладко улыбнулась Габриэль, и в ее голосе было больше притворства, чем искренности. — Для меня так же. Даже если я тебе не очень нравлюсь, во мне все равно есть нечто настолько впечатляющее, что тебе придется меня запомнить.

Она многозначительно подмигнула. 

— Было приятно познакомиться, Воскресный садовник.

— Моя мать сделала похожий выбор. И последствием этого стало то, что мне пришлось придумывать, что солгать отцу и полиции, чтобы объяснить, почему она утонула, — весело подмигнул Альбариньо. Он взял со стола пузырек с таблетками, высыпал две штуки — ровно столько, сколько Эрсталь принимал по вечерам — и подошел к нему, протягивая руку к его рту.

— Если бы она выбрала любовь, она бы выжила, —  сказал Эрсталь, скользнув взглядом по пальцам, прижатым к его губам.

— Но в жизни есть не только любовь, — улыбнулся Альбариньо.

Эрсталь посмотрел на него и позволил скормить ему лекарства, запив их водой из стакана, который тот поднес ему.

Форма таблеток отличалась от тех, что приносил Дуден Коос. И это не удивительно. Эрсталь прекрасно понимал, что, поскольку Альбариньо уже проник сюда под фальшивым именем, он больше не будет давать ему прежние препараты. Одних побочных эффектов флутамида было достаточно, чтобы страдать, не говоря уже о том, что таблетки содержали и другие седативные вещества. 

Возможным последствием было то, что Альбариньо придется очень постараться, чтобы обмануть Дженни Гриффин. Действия Эрсталя в тюрьме уже вызвали у нее подозрения, что препарат не действует, а если он вообще перестанет его принимать…

Эрсталь задумался и спросил:

— Что ты мне дал? 

К этому моменту Альбариньо уже вернул стакан на стол. Он обернулся, и на его губах не было улыбки. Он даже выглядел слегка озадаченным. Помолчав пару секунд и о чем-то размышляя, он затем вздохнул и сказал:

— Значит, ты просто взял и проглотил, не спросив, что это?

Эрсталь усмехнулся:

— Что за вопрос? Я знаю, что ты не станешь…

Он не успел договорить, потому что Альбариньо наклонился и быстро, словно порыв ветра, поцеловал его в губы.

— Это витамин С, — прошептал он, скользнув губами по его уху. Затем он выпрямился, но его ладони все еще оставались на плечах Эрсталя. 

Руки Эрсталя были по-прежнему скованы за спиной. Он сидел на кушетке и смотрел на него снизу вверх. В последний раз они находились в похожей ситуации на том старом, разваливающемся матрасе в подвале Джонни-убийцы. Припомнив это, Альбариньо внезапно рассмеялся и сказал:

— Помню, я уже однажды говорил, что ты выглядишь, как Диана после купания с картины Буше.

Эрсталь с насмешкой взглянул на него и своим привычным едким тоном заметил:

— Да, ты такое сказал, хотя я даже не хочу вспоминать, что ты тогда вытворял.

Когда Эрсталь лежал связанным в подвале Джонни-убийцы и пытался перерезать веревки окровавленным осколком разбитой чашки, он и представить себе не мог, что у него с Альбариньо Бахусом когда-нибудь будет нечто подобное. Прошло меньше года, а большинство людей вокруг него уже сильно отличались от того, какими они были в это же время в прошлом году.

— Тогда, — тихо сказал Альбариньо, — я думал, что мой конец будет как у оленя, разорванного гончими Актеона (1).

— Тогда я действительно очень хотел это сделать, — ответил Эрсталь с намеком на озорную улыбку. 

— Как я уже сказал, твоя золотая стрела пронзила мое сердце, — с притворной улыбкой ответил Альбариньо.

Примечание автора:

[1] Актеон – сын Аристая и Автонои; герой и охотник из Виотинии. Согласно "Метаморфозам" Овидия, он случайно увидел на горе Китерон купающуюся богиню Артемиду (богиню дикой природы, Луны, роста и деторождения). Оскорбленная богиня превратила его в оленя, которого преследовали и разорвали на куски его собственные пятьдесят гончих.

http://bllate.org/book/14913/1596117