Готовый перевод The Seventh Year of Summer / Седьмое лето: Глава 75. Воссоединение

На обратном пути Цзян Шоуянь делился с Чэн Цзайе забавными случаями, произошедшими за день. Чэн Цзайе одной рукой держался за руль, а другой держал ладонь Цзян Шоуяня, с улыбкой поглаживая её.

Ехать было недалеко — добрались минут за десять. Цзян Шоуянь открыл дверь, щёлкнул выключателем и, как обычно, опустил голову, но не увидел у порога щенка, который обычно встречал его, виляя хвостом.

— А где Пушок? — повернув голову, спросил он у закрывающего дверь Чэн Цзайе.

Тот скользнул взглядом по лежанке в гостиной:

— Спит.

Цзян Шоуянь удивился:

— Чего это он сегодня так рано улёгся? Обычно в это время он крушит дом.

Чэн Цзайе с непроницаемым лицом промычал: «Угу».

Цзян Шоуянь с подозрением окинул его взглядом:

— Что ты с ним сделал?

Чэн Цзайе мысленно восстановил хронологию: ну, покидали немного мячик, причесали шёрстку, заплели косички... а когда уже почти дошли до дверей зоомагазина, наткнулись на школу для щенков, зашли на пробное занятие, потом ещё два часа играли в фрисби с собаками, у которых закончились уроки, и под конец отправились в зоомагазин на первое в собачьей жизни купание.

Видимо, Пушок и впрямь умаялся, потому что во время мытья вёл себя на редкость смирно. Настолько смирно, что девушка-грумер чуть не расплакалась от умиления. Ведь до этого ей пришлось мыть хаски, который вдоволь повалялся в грязи. Они вдвоём не могли удержать эту здоровенную брыкающуюся псину: проторчали в помывочной час, из которого полчаса заняла беготня за собакой. А когда наконец закончили, она опустила взгляд на разгромленную ванну, и у неё аж в глазах потемнело.

В повисшем молчании лицо Цзян Шоуяня становилось всё более серьёзным. Чэн Цзайе поднял обе руки, сдаваясь:

— Я просто вымотал его. В пределах разумного, клянусь, ничего из ряда вон выходящего. Пушок сегодня даже воды выпил больше, чем обычно.

Щенок не любил пить воду. За минуту мог сделать восемьсот обманных движений: зачёрпывал языком и тут же выливал с другой стороны пасти.

Цзян Шоуянь изогнул бровь. Чэн Цзайе честно признался:

— Я просто хотел заняться хоть чем-то, лишь бы отвлечься. Иначе всё время тянуло написать тебе. Хотелось знать, куда ты доехал, встретил ли клиентов, куда собираетесь дальше, весело ли тебе, отдохнул ли ты, если устал...

Слабый свет лампочки в прихожей отбрасывал желтоватые тени на глаза Чэн Цзайе. Цзян Шоуянь смотрел на него — и какое-то время не мог подобрать слов.

Цзян Шоуянь всегда с головой уходил в любое дело, чем бы ни занимался, так что почти не замечал, сколько сообщений прислал ему Чэн Цзайе. Теперь, вспоминая, он понял, что первое сообщение пришло, когда он стоял в гуще толпы и рассказывал туристам историю старинного здания. Телефон пиликнул: Чэн Цзайе спрашивал, поел ли он. Цзян Шоуянь ответил, что скоро пойдёт обедать, — как только закончат осмотр этой достопримечательности.

Второе сообщение пришло, когда Цзян Шоуянь ставил благовония в храме. На самом деле, он редко бывал в храмах и никогда не загадывал желаний. Но когда он зажёг палочки и закрыл глаза перед статуей Будды, в голове пронеслась лишь одна мысль: он пожелал Чэн Цзайе здоровья и безопасности.

Туристы, установив свои благовония, спросили у Цзян Шоуяня, сбываются ли желания в китайских храмах. Он оторвал взгляд от экрана телефона — Чэн Цзайе прислал ему фотографию: Пушок с фрисби в зубах умоляюще смотрел в камеру. Цзян Шоуянь всегда придерживался мнения «веришь — сбудется, не веришь — нет», но в тот момент он произнёс:

— Китайские храмы очень могущественные, все наши желания обязательно сбудутся.

В третьем сообщении Чэн Цзайе спрашивал, когда он заканчивает, чтобы выехать заранее и встретить его. В тот момент Цзян Шоуянь находился на шумной торговой улице и не услышал уведомления. А когда увидел сообщение спустя час, его рабочий день уже подошёл к концу.

Чэн Цзайе произнёс:

— Но я боялся, что если буду писать слишком часто, это начнёт на тебя давить. А так как других живых существ дома нет, пришлось отыгрываться на Пушке.

Чэн Цзайе ни словом не обмолвился о своей тревоге, но Цзян Шоуянь кожей чувствовал его страх и беспокойство. В груди внезапно защемило от ноющей боли, такой тяжёлой, что захотелось осесть на пол, чтобы перевести дух. Но он понимал, что по крайней мере сейчас, в этот самый момент, он не может отступить. Сделав несколько шагов вперёд, Цзян Шоуянь прижал Чэн Цзайе к двери. Возможно, почувствовав, что атмосфера стала слишком тяжёлой, Чэн Цзайе расслабленно рассмеялся:

— Решил попробовать что-то новенькое?

Цзян Шоуянь спросил:

— Знаешь, какие у меня ощущения от сегодняшнего дня?

Чэн Цзайе опустил взгляд, глядя ему прямо в глаза:

— Какие?

Цзян Шоуянь произносил слова медленно и предельно серьёзно:

— Мне кажется, я уже очень давно не жил настолько ярко и насыщенно. Заниматься тем, что у меня хорошо получается, смотреть на красивые пейзажи, любить того, кто этого достоин. И ещё у меня есть милый щенок, — Цзян Шоуянь улыбнулся. — Нет ничего прекраснее этого момента.

Глаза Чэн Цзайе покраснели. Цзян Шоуянь обвил руками его шею и, чуть приоткрыв губы, прошептал:

— Чэн Цзайе, ты собрал меня заново.

Цзян Шоуянь чувствовал себя разбитым зеркалом — холодными осколками. Но Чэн Цзайе было плевать на его острые края и внешнюю холодность. Зная, что может порезаться, он без колебаний подошёл ближе, стал подбирать эти изуродованные осколки и, шаг за шагом, осторожно и бережно, восстанавливать его.

Но разбитое остаётся разбитым. Как ни старайся, оно уже не будет прежним. У него навсегда останутся трещины, которые не склеить. Именно благодаря этим трещинам он осознал собственную ценность и ценность человека, который смог собрать его воедино. Поэтому теперь Цзян Шоуянь хотел сделать всё возможное, чтобы стать целостным, больше не рассыпа́ться. И на этом этапе никто, кроме него самого, не мог ему помочь. Любовь залечила его раны, сделав их менее пугающими, и придала ему внутренних сил.

Погладив Чэн Цзайе по щеке, Цзян Шоуянь сказал:

— Так что тебе не нужно так сильно за меня волноваться. Сейчас я чувствую себя очень хорошо.

***

Слова Цзян Шоуяня действительно успокоили Чэн Цзайе и сняли часть его тревоги. Он по-прежнему ластился к Цзян Шоуяню перед его уходом, повторяя: «Я люблю тебя», и по-прежнему стоял на балконе, провожая его взглядом. Писал сообщения, если начинал скучать, или замечал что-то забавное, или готовил что-то вкусное... По натуре он был из тех, кому просто жизненно необходимо делиться всем на свете.

Поэтому в последующие дни телефон Цзян Шоуяня пиликал так часто, что клиенты не удержались от шутки: «Твой партнёр такой прилипчивый». Цзян Шоуянь молча улыбнулся и даже не подумал перевести телефон в беззвучный режим.

Когда программа в Чэнду подошла к концу, паре так не хотелось расставаться с Цзян Шоуянем, что они спросили, не сможет ли он сопровождать их и в Чунцине. Цзян Шоуянь не планировал маршрут по Чунцину детально и уже собирался отказаться, когда они добавили:

— (Мы доплатим).

Слова отказа моментально испарились, сменившись на:

— (Мне, возможно, понадобится немного времени на составление маршрута).

Туристы радостно согласились, сказав, что это не проблема. Вернувшись вечером с работы, Цзян Шоуянь рассказал об этом Чэн Цзайе. Говоря, он внимательно следил за выражением лица партнёра, опасаясь, что тот начнёт за него волноваться. Но Чэн Цзайе оставался спокоен. Цзян Шоуянь занимается любимым делом, всё складывается как нельзя лучшеидёт к лучшему — с чего бы ему возражать? Он лишь спросил:

— На сколько дней?

— Примерно на неделю, — ответил Цзян Шоуянь.

Чэн Цзайе кивнул:

— Тогда надо заранее съездить в больницу, у тебя не хватит таблеток.

Цзян Шоуянь замер. Порой, когда приём лекарств становится привычкой, о таких вещах просто забываешь.

В день отъезда Чэн Цзайе поехал провожать их на вокзал. Он придержал чемодан Цзян Шоуяня.

— Врач сказал, что тебе стало намного лучше, дозировку сократили вдвое. Не пей больше положенного.

— Угу, — кивнул Цзян Шоуянь.

— Обязательно ешь перед тем, как пить таблетки, они сажают желудок.

— Угу.

— Как приедешь, обязательно позвони. И не забывай: каждый вечер в восемь часов созваниваемся по видео.

— Угу.

— И ещё...

Чэн Цзайе не успел договорить — Цзян Шоуянь вдруг поднял руку и прикрыл ему рот ладонью и со смехом произнёс:

— Я знаю, знаю, ты уже несколько раз это повторил.

Чэн Цзайе с лёгкой безысходностью поцеловал его в ладонь. Вроде бы договаривались, что он не будет волноваться, но сдержаться было просто выше его сил.

Руй несколько раз перевёл взгляд с одного на другого. Хоть он и не понимал по-китайски, но прекрасно видел нежелание расставаться в глазах этого высокого метиса. Переглянувшись со своей девушкой, он произнёс:

— (На самом деле, вы можете поехать с нами, мы совсем не против).

Чэн Цзайе покачал головой и ответил:

— (Спасибо за приглашение, но не стоит).

Руй не понимал: раз им так тяжело расставаться, почему бы не поехать вместе? Но для Цзян Шоуяня и Чэн Цзайе разлука была их уроком взросления. И именно благодаря этой горечи расставания ожидание новой встречи становилось таким трепетным.

Цзян Шоуянь вернулся чуть раньше, чем они договаривались изначально. Он скинул Чэн Цзайе номер поезда и время прибытия: 19:23.

Чэн Цзайе всё свободное время после обеда приводил себя в порядок. Он принял душ, вымыл голову, побрился, нанёс лосьон после бритья, который больше всего нравился Цзян Шоуяню, примерил перед зеркалом не меньше десятка комплектов одежды, а затем сходил в цветочный магазинчик неподалёку от их жилого комплекса и купил букет подсолнухов.

Вокруг сновали люди, но они с первого взгляда узнали друг друга в толпе — потому что каждый из них держал в руках букет. Цзян Шоуянь взглянул на подсолнухи в своих руках, потом на Чэн Цзайе, стоящего под уличным фонарём, и невольно рассмеялся вслух.

Чэн Цзайе забрал у него чемодан, и они обменялись букетами так серьёзно, словно обменивались обручальными кольцами, а затем одновременно рассмеялись.

— Как тебе вообще пришло в голову купить цветы? — спросил Цзян Шоуянь.

— Не хотел встречать тебя с пустыми руками, — Чэн Цзайе повёл его в сторону парковки. — А ты почему с цветами?

Цзян Шоуянь протянул:

— Захотелось ощутить романтику юности.

Чэн Цзайе рассмеялся:

— На тебя, наверное, глазели по пути сюда?

— Ещё как. Даже спросили, не для девушки ли букет.

— И что ты ответил?

— Я сказал, что купил его для любимого человека.

Они сели в машину и положили цветы на заднее сиденье. Оба букета состояли из махровых подсолнухов, их пушистые головки прижались друг к другу, а Чэн Цзайе и Цзян Шоуянь слились в поцелуе на передних сиденьях. Разлука не возвела между ними стену отчуждения, а лишь заставила пламя тоски разгореться ещё жарче.

Едва они переступили порог, их одежда начала падать на пол. От поцелуев мысли Цзян Шоуяня путались, и он мог лишь урывками вставлять слова:

— М-м... А где... Пушок?

Чэн Цзайе потянул себя сзади за воротник, избавляясь от стесняющей одежды:

— Перед уходом запер его в клетке, так что мешать не будет.

Он подхватил Цзян Шоуяня на руки и слегка подбросил вверх. Цзян Шоуянь рефлекторно прикрыл рукой свой карман, обхватил ногами его талию, наклонился и, взяв его лицо в ладони, ответил на поцелуй. Чэн Цзайе опустил его на кровать. В полумраке Цзян Шоуянь поспешно выудил что-то из кармана и сунул под подушку.

Нависший над ним Чэн Цзайе перехватил его запястья, отводя их в стороны, а затем начал проникать в него всё глубже и глубже. Цзян Шоуянь всё ещё не мог привыкнуть к его размеру и полноте — его распирало так сильно, что на глаза едва не наворачивались слёзы.

Чэн Цзайе удерживал его ноги под коленями, склоняясь и целуя ресницы, кончик носа, подбородок и губы медленно и нежно, давая время привыкнуть, заставляя выдыхать стоны, которые уже невозможно было сдерживать.

Атмосфера накалялась: даже воздух будто стал вязким. Чэн Цзайе уткнулся лицом в плечо Цзян Шоуяня, обжигая его тяжёлым дыханием. Он сделал несколько глубоких, резких толчков, и пальцы Цзян Шоуяня впились в его широкую спину.

Чэн Цзайе замер на мгновение, чтобы перевести дух. Затем он приподнялся, садясь на пятки, и откинул со лба влажные от пота волосы. В полумраке комнаты встретившись с влажным взглядом Цзян Шоуяня, он словно поддался какому-то наваждению и выдохнул:

— Гэгэ.

Цзян Шоуянь слегка опешил:

— Как ты меня назвал?

Чэн Цзайе стёр влагу, выступившую в уголках его глаз от дрожи возбуждения, и с улыбкой ответил:

— Никак.

Цзян Шоуянь поднял руку и смахнул каплю пота, скатившуюся к его подбородку.

— Назови ещё раз, — с нежностью глядя на Чэн Цзайе, произнёс он. — И тогда можешь делать всё что захочешь.

http://bllate.org/book/14908/1747950