Готовый перевод The Seventh Year of Summer / Седьмое лето: Глава 76. Тебе

— Назови ещё раз, и тогда можешь делать всё что захочешь.

В полумраке взгляд Цзян Шоуяня был полон нежности, туманный и обволакивающий, как облако. Чэн Цзайе перехватил руку, которой тот только что вытирал ему пот, поднёс к губам, поцеловал и, искоса взглянув на него, спросил:

— Правда?

Цзян Шоуянь провёл подушечкой пальца по его верхней губе, его кадык дрогнул:

— Угу.

Чэн Цзайе рассмеялся.

— Тогда, может, сначала включишь свет?

Он нарочито растянул последние слова, отчего у Цзян Шоуяня закружилась голова. Не раздумывая, он потянул за шнурок прикроватной лампы. Мягкий свет, похожий на отблески догорающего заката, залил их тела.

Ноги Цзян Шоуяня всё ещё были разведены коленями Чэн Цзайе, и, опустив взгляд, он мог видеть его напряжённое естество. Чэн Цзайе медленно и неторопливо разорвал упаковку зубами. Свет и тени играли на его высоких надбровных дугах и переносице, отчего взгляд казался ещё более глубоким и пронзительным.

— Гэгэ, — слегка склонив голову, он посмотрел Цзян Шоуяню прямо в глаза невинным и кротким взглядом, — сможешь сам подержать свои ноги?

Цзян Шоуянь прикусил губу. Акцент на разнице в возрасте и их статусах пробудил в нём невыразимое чувство стыда. С раскрасневшимися уголками глаз он потянулся руками. В этот раз разрядка наступила как никогда быстро.

Но Чэн Цзайе не собирался останавливаться на достигнутом. Казалось, он был возбуждён куда сильнее, чем когда-либо. Подхватив Цзян Шоуяня, он перевернул его и прижал к прикроватной тумбочке. Стоя на коленях у изголовья кровати, Цзян Шоуянь вздрогнул от прикосновения к прохладной поверхности. Чэн Цзайе наклонился и, целуя его влажную от пота шею, произнёс низким, хриплым голосом:

— Гэгэ, можешь приподняться повыше?

Пальцы Цзян Шоуяня сжались.

— Гэгэ, можешь сам раздвинуть?

Цзян Шоуянь густо покраснел — краска стыда залила даже его плечи и спину.

— Гэгэ, скажи, докуда я достал?

Цзян Шоуянь запрокинул голову: он дрожал так сильно, что не мог вымолвить ни слова. Неизвестно, сколько прошло времени, когда Чэн Цзайе, целуя его пылающую мочку уха сзади, тихо спросил:

— Тебе хорошо?

Цзян Шоуянь покосился на него, собираясь ответить: «С тебя хватит», но дыхание Чэн Цзайе коснулось его приоткрытых губ:

— Гэгэ.

Цзян Шоуянь редко открыто выражал свои чувства в такие моменты. Его дыхание совершенно сбилось. Он закрыл глаза, и казалось, даже его ресницы дрожали от смеси стыда и возмущения:

— Хорошо…

Казалось, время растянулось до бесконечности. Обессиленный Цзян Шоуянь рухнул на кровать и с головы до ног закутался в одеяло. Чэн Цзайе выбросил использованные салфетки и чуть оттянул край одеяла вниз, но стоило показаться лишь кончику раскрасневшегося уха, как Цзян Шоуянь тут же натянул его обратно.

Чэн Цзайе пододвинулся ближе и жалобно произнёс:

— Гэгэ, мне холодно.

Спустя две секунды край одеяла приоткрылся. Чэн Цзайе протиснулся внутрь, поцеловал Цзян Шоуяня в макушку, затем спустился поцелуями к затылку, плечам и спине — всё здесь пахло им.

Спустя пару минут Цзян Шоуянь резко откинул одеяло, развернулся, приподнял подбородок Чэн Цзайе и хрипло спросил:

— Тебе не душно?

Чэн Цзайе ответил:

— Гэгэ, я...

Цзян Шоуянь мгновенно зажал ему рот рукой и процедил сквозь зубы:

— Запрещаю так меня называть.

Чэн Цзайе только рассмеялся. Цзян Шоуянь снова отвернулся. На этот раз он не стал прятаться с головой, а лишь натянул одеяло до подбородка. Его лицо пылало влажным румянцем после бурной страсти. Чэн Цзайе обнял его со спины, перекинул через него руку и принялся перебирать пальцы Цзян Шоуяня, лежащие на животе.

Тот, совершенно вымотанный, едва держал глаза открытыми, но из последних сил старался не уснуть. Заметив это, Чэн Цзайе повернул голову, поцеловал его и сказал:

— Пойду наберу ванну.

Цзян Шоуянь удержал его:

— Подожди немного.

Чэн Цзайе только собирался спросить: «Почему?», как в комнате внезапно раздалась мелодия будильника.

— Кто может звонить в такое время?

Телефон лежал на прикроватной тумбочке. Видя, что Цзян Шоуянь не спешит за ним тянуться, Чэн Цзайе перегнулся через него, собираясь ответить сам.

— Это не звонок, — вдруг сказал Цзян Шоуянь.

На лице Чэн Цзайе отчётливо отобразился знак вопроса. В следующее мгновение он почувствовал, как его вытянутый палец коснулся чего-то прохладного. Холодок скользнул от подушечки безымянного пальца — и до самого его основания.

— Это будильник, — сказал Цзян Шоуянь.

Пальцы Чэн Цзайе дрогнули. Цзян Шоуянь повернулся, посмотрел ему прямо в глаза и произнёс:

— С двадцатипятилетием!

Его голос всё ещё был хриплым, а уголки глаз — красными. Чэн Цзайе посмотрел на платиновое кольцо на своём безымянном пальце, замер на несколько долгих секунд и смог выдавить лишь:

— Откуда ты узнал?

Цзян Шоуянь не выдержал и улыбнулся:

— Из твоего удостоверения личности.

Чэн Цзайе снова замер. Он посмотрел на Цзян Шоуяня, потом на кольцо на руке, и так несколько раз подряд, после чего выдал:

— О.

Раньше Цзян Шоуянь никак не мог взять в толк, почему его мать так маниакально дорожила тем старым серебряным кольцом: не снимала ни во время еды, ни во сне, и даже перед смертью крепко сжимала его в ладони. Но позже, когда он тщательно выбирал кольца среди множества ослепительных витрин, он всё понял — по крайней мере, в ту самую секунду, когда она получила это кольцо, она была счастлива.

Возможно, из-за того, что перед глазами всегда был пример трагичного и неудавшегося брака, Цзян Шоуянь всегда считал, что не способен создать нормальную семью, и думал, что никогда не встретит человека, с которым захочет провести остаток жизни. Пока не встретил Чэн Цзайе — пылкого, безрассудного, настойчивого.

Цзян Шоуянь коснулся его щеки и мягко произнёс:

— Я буду заботиться о тебе.

Глаза Чэн Цзайе слегка покраснели, он повернул голову и потёрся щекой о его ладонь:

— А где твоё?

Цзян Шоуянь снова полез под подушку. Чэн Цзайе взял кольцо, надел ему на палец, а затем наклонился и поцеловал его у основания пальца прямо поверх металла.

Чэн Цзайе пошутил:

— Никогда не слышал, чтобы кто-то делал предложение прямо в постели.

Цзян Шоуянь вскинул брови:

— Это не предложение, можешь считать это просто подарком.

— Решил пойти на попятную?

— Нет, просто я считаю, что предложение должно быть сделано в более официальной обстановке.

— Мне всё равно. Раз кольцо надето — значит, это было предложение, — Чэн Цзайе крепко обнял его. — А это значит, что теперь ты мой и больше никому не можешь дарить кольца.

Цзян Шоуянь с улыбкой обнял его в ответ:

— Нет никого, кроме тебя, кому я мог бы подарить кольцо.

Чэн Цзайе целовал его шею, всё ещё слегка розовевшую:

— Я люблю тебя, Цзян Шоуянь.

Цзян Шоуянь поцеловал его в ключицу, прямо в след от укуса:

— Я тоже тебя люблю.

***

Поскольку в Чэнду у них было мало знакомых, Ци Чжоу и Линь Хуань стали первыми друзьями, которые увидели их кольца.

Стоял ясный воскресный день, и они вчетвером договорились пойти в горы. В весеннем горном лесу даже солнечный свет казался нежным, а воздух был пропитан неповторимым ароматом влажной земли.

В последнее время у Цзян Шоуяня заметно улучшился аппетит, а благодаря регулярным утренним и вечерним прогулкам с Пушком его физическая форма значительно улучшилась. Когда Ци Чжоу во время подъёма начал задыхаться, дыхание Цзян Шоуяня оставалось ровным.

— Больше не могу. — Ци Чжоу на полпути к вершине с размаху плюхнулся на камень. Линь Хуань открутил крышку термоса и протянул ему.

Сделав большой глоток, Ци Чжоу остановил взгляд на палатке с закусками вдалеке. На гору вели две дороги: одна асфальтированная, с уклоном, для машин; другая — каменная лестница, специально для пеших прогулок туристов. Там, где могли проехать машины — на площадках на склоне и вершине горы, — всегда было много торговцев с лотками, особенно по выходным.

Ци Чжоу протянул:

— Проголодался. Хочу блинчик с зелёным луком.

— Угу, я схожу куплю, — Линь Хуань посмотрел на Цзян Шоуяня и Чэн Цзайе: — Вы будете что-нибудь?

Чэн Цзайе повернулся к Цзян Шоуяню:

— Что бы ты хотел?

Закрутив крышку бутылки с водой, Цзян Шоуянь ответил:

— Мы с Линь-гэ пойдём купим. Что тебе взять?

Чэн Цзайе улыбнулся:

— Одэн.

Примечание переводчика. Одэн — японское блюдо из различных ингредиентов, тушённых в бульоне на основе соевого соуса. Популярный стритфуд в Азии.

Чэн Цзайе и Ци Чжоу сидели на камне, каждый дожидаясь возвращения своих мужчин. Ци Чжоу бросил взгляд на кольцо на руке Чэн Цзайе, затем перевёл глаза на Цзян Шоуяня, который стоял у лотка с одэном и то и дело оборачивался в их сторону. Потом Ци Чжоу уставился на игру света и тени, в которую ветер играл с ветвями, и произнёс:

— Ты очень хорошо о нём заботишься.

Ци Чжоу уже очень давно не видел Цзян Шоуяня таким: светлым, уверенным в себе, искренне счастливым. Внимание Чэн Цзайе ни на секунду не отрывалось от Цзян Шоуяня: его взгляд был искренним, полным восхищения и переполненным любовью.

Чн Цзайе не стал отрицать своих заслуг:

— Да, я хорошо о нём забочусь. — Но и стараний самого Цзян Шоуяня преуменьшать не стал: — В большей степени он выбрался из этого сам.

Наблюдая, как Цзян Шоуянь расплачивается и направляется к ним с огромной порцией одэна, Чэн Цзайе добавил:

— На самом деле, то, что я могу сделать, — это очень, очень мало.

Он не мог в полной мере прочувствовать его боль, не мог прожить эту боль за него. Всё, что ему оставалось, — изо всех сил заботиться о повседневной жизни Цзян Шоуяня, утешать, когда ему плохо, раз за разом подтверждать его значимость, когда он сомневается в себе, поддерживать, хвалить и дарить ему льющуюся через край любовь. Для многих людей с депрессией требуются дни и ночи, чтобы накопить смелость хотя бы для того, чтобы жить дальше, но для шага в бездну порой достаточно одного-единственного слова, одного мгновения. Он прекрасно осознавал эту хрупкость, поэтому был предельно, маниакально осторожен.

— О чём болтали? — Цзян Шоуянь вложил одэн в руки Чэн Цзайе: он взял несколько видов, порция оказалась внушительной.

— Спорили, кто из вас двоих вернётся первым, — ответил Чэн Цзайе.

Цзян Шоуянь посмотрел на Ци Чжоу:

— Да? И на что спорили?

Ци Чжоу перевёл взгляд на Чэн Цзайе. Тот приподнял стакан с одэном:

— Вернувшийся последним оплачивает еду пришедшего первым.

Он встретился взглядом с Ци Чжоу, и они поняли друг друга без слов:

— Придётся раскошелиться, доктор Ци.

Спустившись с горы, они вчетвером поужинали. Ци Чжоу и Линь Хуань хотели ещё куда-то зайти, поэтому они распрощались прямо у дверей ресторана, который находился недалеко от их дома. Цзян Шоуянь сунул руку в карман куртки Чэн Цзайе, и они неспешно побрели к своему жилому комплексу. В тусклом свете фонарей их тени стали длинными-длинными.

— Мы сегодня вечером ещё не выгуливали Пушка. Как думаешь, он на нас обидится, когда мы вернёмся?

Большой палец Чэн Цзайе поглаживал тыльную сторону его ладони прямо в кармане:

— Если и обидится, то только на меня. Наверняка сейчас грызёт мои тапочки.

Цзян Шоуянь рассмеялся, а Чэн Цзайе повернул голову и потёрся щекой о его волосы. Они шли по дороге, которой обычно не пользовались, — она вела к задним воротам комплекса. Фонарей здесь горело мало; перед ними возникла маленькая постройка, похожая на газетный киоск. Чэн Цзайе, который никогда раньше не ходил этим маршрутом, указал на домик свободной рукой:

— А это что такое?

— Комната для корреспонденции, — ответил Цзян Шоуянь. — Сюда приносят газеты и журналы, которые выписывают жильцы.

Чэн Цзайе вдруг кое-что пришло в голову, и он спросил:

— А письма сюда тоже доставляют?

Цзян Шоуянь замер — он вспомнил о двух письмах, которые они отправили из Гэньхэ. Они отправляли их как простые, а не заказные — просто бросили в почтовый ящик, без кода для отслеживания. Узнать, где находится письмо, было невозможно, и дойдёт ли оно вообще — зависело исключительно от судьбы.

Порывшись какое-то время в корзине с почтой в комнате для корреспонденции, они и вправду их нашли. Каждый держал в руках конверт с именем адресата на обратной стороне:

«Для Цзян Шоуяня».

«Для Чэн Цзайе».

http://bllate.org/book/14908/1747952