Ся Сюнь проснулся от жажды.
В горле так пересохло, что было больно; язык прилип к нёбу. Каждое глотательное движение казалось ожогом. Он сел, не открывая глаз, и попытался нащупать воду, но его руку тут же бережно подхватили мягкие ладони.
Он мгновенно пришел в себя. Подняв голову, он увидел лицо Чжигуй. Её глаза были необычного, светлого янтарного оттенка. Не успел он вымолвить и слова, как она вложила в его руку чашку теплого чая. Ся Сюнь осушил её в три глотка, и она тут же наполнила её снова. Так повторилось несколько раз, пока он не выпил целый чайник.
Он пил слишком жадно: вода стекала по подбородку. Ся Сюнь небрежно вытер её рукавом, чувствуя, как мокрые пряди волос липнут к лицу. Деревянная шпилька, которую ему дал Хэ Цун, куда-то исчезла, и волосы в полном беспорядке рассыпались по плечам.
— Где моя шпилька? — спросил он.
Чжигуй нерешительно взглянула на жаровню. Ся Сюнь проследил за её взглядом. В тлеющих углях виднелись остатки обугленного дерева, а рядом — обрывок несгоревшего платка. Чжигуй призналась: это Ци Янь бросил их в огонь.
Она рассказала, что когда Ся Сюнь потерял сознание, именно Ци Янь принес его обратно на руках. Раны на спине Ци Яня не переставали кровоточить: за ним тянулась цепочка кровавых следов. Пока Ся Сюнь был в забытьи, слуги долго отмывали дом.
— Ци Хуэй привел всех лекарей из округи. Вы лежали без чувств, вас никак не могли добудиться. Лекари обрабатывали ваши раны и одновременно перевязывали господина. Вся комната пропахла кровью... одежду господина можно было выжимать — столько в ней было крови...
Заметив, что Ся Сюнь остается безучастным, Чжигуй замолчала. Ся Сюнь просидел на кровати какое-то время и лишь тогда понял: солнце на горизонте — это не рассвет, а закат. Он проспал целый день.
Голова всё еще гудела, а рана на шее причиняла дискомфорт. Понаблюдав за уходящим солнцем, он спросил:
— Есть что-нибудь поесть?
Ужин подали быстро. Ся Сюнь оторвал полоску ткани от полога кровати, перевязал волосы на затылке и сел за стол. Но едва он увидел еду, аппетит пропал.
— Неужели за одну ночь поместье Ци так обеднело? На мясо денег не осталось?
На столе были лишь пустая рисовая каша и пресные закуски — ни капли жира. Рядом стояла чаша с черным, как смоль, отваром — его лекарство. Горечь, исходившая от него, казалось, имела форму и била прямо в лицо.
— Это наставления лекаря, — успокоила его Чжигуй. — Он сказал, что вам нужно легкое питание без жирного. Вот поправитесь, и сможете есть что захотите.
Ся Сюнь, поморщившись, поднес чашу с прозрачным рисовым отваром к губам и выпил его, зажав нос. Безвкусная каша была хуже горького лекарства. Чжигуй, видя его мучения, пыталась отвлечь его разговором:
— Вчера я так за вас испугалась! Когда узнала, что вы исчезли, а потом услышала, что Юйчжу умерла... я подумала, не решите ли вы... ох, я места себе не находила!
Ся Сюнь поставил чашку:
— И ты не винишь меня за то, что я усыпил тебя лекарством? Не злишься, что я ушел, не попрощавшись, и подставил тебя под гнев Ци Яня?
Чжигуй помедлила:
— На самом деле... господин не такой, как вы думаете. Он суров, но совсем не жесток к нам. Он никогда не срывает злость на слугах и не наказывает нас за ошибки.
Ся Сюнь отправил в рот кусочек овощей. Чжигуй, наблюдая за ним, осторожно добавила:
— Совсем как... как его отношение к вашей Юйчжу.
Рука Ся Сюня замерла, но он не перебил её. Чжигуй продолжила смелее:
— Юйчжу не любила господина, да и он не стремился её видеть. Все эти годы её держали в отдельном дворе и запрещали выпускать. Но при этом господин велел Ци Хуэю лично присматривать за ней и не перепоручать это никому другому. Ей давали самую лучшую еду. Слуги поговаривали, что собаки этой породы (1) живут не больше пяти лет, а Юйчжу прожила семь — только благодаря такому уходу.
Она замолчала на мгновение, а затем спросила:
— Как вы думаете, господин всё-таки любил Юйчжу или нет?
Ся Сюнь не знал. Раньше он думал, что Ци Янь любит его самого, но жестоко ошибся. Теперь он и подавно не мог разгадать мысли этого человека. Он отложил палочки:
— Где тело Юйчжу? — Господин велел похоронить её там же, где вы и просили, вместе с вашей шпилькой.
Ся Сюнь кивнул, взял чашу с лекарством и, сделав глубокий вдох, осушил её до дна. Когда вошел Ци Янь, во рту Ся Сюня еще стоял жгучий, горький привкус. Чжигуй понимающе удалилась.
Ци Янь пришел к нему с кувшином вина. Он был смертельно бледен, губы обескровлены, а взгляд, обычно острый как лезвие, сегодня казался затуманенным. Его торс был обмотан толстым слоем бинтов, движения стали скованными и тяжелыми. Опираясь на стол, он поставил вино; каждое движение давалось ему с трудом из-за боли в ранах.
Ся Сюнь, сжимая в руках пустую чашу из-под лекарства, игнорировал его присутствие. Ци Янь не смотрел на него и не начинал разговор. Они сидели в тишине. Стемнело, в комнату начал заглядывать лунный свет, а снаружи слышался шелест ветра в кронах деревьев.
Внезапно Ци Янь поднял руку и слегка коснулся шеи Ся Сюня.
— Рана... еще болит?
Шея Ся Сюня была плотно забинтована, так что прикосновение было почти неощутимым. Но он всё равно отпрянул, словно на пальцах Ци Яня были шипы. Резкое движение отозвалось болью в ране, у Ся Сюня перехватило дыхание, на глазах выступили слезы. Он судорожно втянул воздух, сжав кулаки и ожидая, когда боль утихнет.
Ци Янь пристально смотрел на него. Смотрел на то, как Ся Сюнь избегает его, словно дикого зверя, как он мучительно борется с болью. Спустя мгновение он молча протянул руку и стер слезу, скатившуюся из уголка глаза юноши. У Ся Сюня не осталось сил уворачиваться.
Ци Янь убрал руку:
— Сегодняшний день еще не закончился. Твой день рождения продолжается. Есть ли что-то, чего ты хочешь?
Ся Сюнь ответил без колебаний:
— Я хочу вернуться в Линнань (2). Отпустишь меня?
Ци Янь промолчал. Он пододвинул вино к Ся Сюню:
— Того, что ты просишь, я дать не могу... Пусть это вино будет моим подарком.
— Я не пью и подарков мне не нужно, — Ся Сюнь покачал игловой.
Ци Янь словно не слышал:
— Это вино я сварил сам в тот год, когда ты «умер». Тогда я тяжело заболел, а когда смог встать на ноги, прошло уже десять дней с твоей кончины. Вести говорили, что тебя уже похоронили.
Он погрузился в мучительные воспоминания:
— Я не знал, как почтить твою память. Позже я приготовил это вино и закопал его под тем деревом, на которое ты обычно забирался, когда перелезал через стену. Я до сих пор помню, как ты выглядывал из цветущих ветвей и, не спеша спускаться, просто улыбался мне. Я всегда боялся, что ты упадешь, но ты был ловким и ни разу не оступился... даже с Юйчжу на руках.
Он сжал кувшин так, что побелели кончики пальцев:
— Я зарыл вино под деревом и запретил кому-либо приближаться к нему. Я сказал Ци Хуэю: когда я умру, пусть выльет это вино на мою могилу. Может быть, там, под землей, мы бы встретились...
Он наполнил две чаши прозрачной жидкостью.
— Теперь, когда ты вернулся, хранить его нет смысла. Знаю, ты не ценишь простое вино (3), но... выпей со мной.
Ци Янь выпил три чаши подряд. Ся Сюнь не шелохнулся. С того момента, как вошел Ци Янь, Ся Сюнь чувствовал едва уловимый запах крови. Он понимал: либо его раны открылись, либо раны Ци Яня. Ни одному из них сейчас нельзя было пить алкоголь.
Но вдруг Ся Сюнь схватил чашу и выпил всё залпом.
— Я выпил. Можешь уходить.
На самом деле Ся Сюнь совсем не умел пить. В Доучжоу люди пили крепкие настойки на змеях и насекомых, чтобы изгнать сырость и яд. Зерна там было мало, и качественное вино было редкостью. В первые годы ссылки братья жили в нужде, работая с утра до ночи. Ся Вэнь от тоски иногда пил местное пойло на многоножках и муравьях. Ся Сюнь пробовал его пару раз — он мгновенно краснел, а голова начинала кружиться. Ему это не нравилось, и с тех пор он не пил.
Позже жизнь наладилась, Ся Вэнь женился, у него появились дети, и он бросил пить. Ци Янь зря думал, что Ся Сюнь «не ценит» его вино — тот просто не понимал разницы между изысканным напитком и дешевым пойлом.
От одной чаши Ся Сюнь быстро начал краснеть. Не желая, чтобы Ци Янь это заметил, он с грохотом поставил чашу и направился во внутренние покои. Ци Янь перехватил его за руку. Ся Сюнь не обернулся:
— Вино выпито. Что тебе еще нужно?
Рука Ци Яня была ледяной. Этот холод, казалось, пополз вверх по запястью Ся Сюня, пробираясь к самому сердцу. Ци Янь резко дернул его на себя, и Ся Сюнь упал к нему на колени. Прежде чем он успел опомниться, Ци Янь зажал его затылок и впился в его губы поцелуем.
В его рту еще было вино. В этом жарком поцелуе Ся Сюнь невольно проглотил его. Вино было обжигающим — куда крепче тех настоек с ядовитыми тварями. Огонь разлился от горла до самого живота.
Ся Сюнь попытался вырваться, но Ци Янь не отступал. Он выпил еще чашу и снова накрыл его губы «винным» поцелуем(4). Ся Сюнь был вынужден выпить и вторую. Ци Янь удерживал его руки за спиной. Когда Ся Сюнь начал отчаянно бороться, Ци Янь сорвал его ленту для волос и крепко связал ему запястья.
Волосы Ся Сюня снова рассыпались. Его лицо горело — от вина и от близости, совсем как в тот первый раз, когда Ци Янь поцеловал его семь лет назад. Сознание начало путаться. Он понял: скоро он окончательно опьянеет.
---
Примечания:
(1) Фолиньская собака (弗菻犬) — в древнем Китае так называли мальтийских болонок или подобных мелких декоративных собак, привезенных из Византии (Фолинь). Они считались предметом роскоши.
(2) Линнань (岭南) — историческая область на юге Китая (современные Гуандун, Гуанси). В древности — место ссылки из-за тяжелого климата и болезней.
(3) Чжоцзю (浊酒) — буквально «мутное вино». Часто используется как поэтическое самоназвание простого, домашнего вина, даже если оно прозрачное. Ци Янь проявляет здесь напускную скромность.
(4)«Винный поцелуй» - в китайских новеллах это классический троп, подчеркивающий доминирование одного героя над другим и интимность момента, смешанную с принуждением.
---
Название главы «Пролитый закатный блеск» (流霞倾). Образ означает разливающееся по небу золото заката. Слово Цин (倾) (опрокидывать/проливать) подчеркивает избыток чувств, предвещая неизбежный переход света во тьму.
http://bllate.org/book/14872/1576450
