Экстра: «4 месяца, два сердца».
В конце долгого пути тихо лёг снег.
Может, это и звучит романтично, но на самом деле это была настоящая метель. Благодаря месяцам распыления лечебного газа зомби-кризис был более-менее преодолён, но аномальная погода — от пустынной жары до полярного холода — с каждым годом становилась всё злее.
Этой зимой снегопады на Корейском полуострове, без особого преувеличения, измерялись уже не в сантиметрах, а в метрах. То, что раньше считалось стихией — 20-30 сантиметров, — теперь стало обыденностью. В иные дни всего за несколько часов сугробы вырастали по бедро.
Свежий снег ложился на старый, не давая ему растаять, и ситуация становилась всё серьёзнее. Люди оказывались в снежном плену даже в городах, не говоря уже об отдалённых домиках в горах.
Скромные надежды на то, что «летом станет лучше» или «зима будет помягче», были без следа погребены под сугробами. Словно погода мстила тем, кого не забрал зомби-вирус, и вымещала на них всю свою ярость.
Но Роун не то чтобы ненавидел снег.
Всепоглощающая стихия была безразлична и к выжившим, и к заражённым. Запертые метелью, люди были вынуждены объединяться, чтобы выжить, и в такие моменты им было уже не до того, чтобы разбираться, кто кем был в прошлом. Никто не знал, как долго продлится эта хрупкая солидарность, но метель, по крайней мере, надёжно заметала грехи людей.
И каждый раз, когда снег касался его, Роуну казалось, что и его собственные проступки ненадолго покрываются белой пеленой.
«И всё же, снег должен когда-нибудь закончиться. Не умирать же с голоду».
Одним утром в конце декабря, поймав короткое прояснение, Роун вышел разгребать снег. Картина удручала: снега навалило почти по окна первого этажа. Но нужно было расчистить дорогу, чтобы смог проехать грузовик с продовольствием. Если не сделать этого сейчас, снег смерзнётся, и потом будет ещё хуже.
Работа была тяжёлой, но простой. Маши себе лопатой, отбрасывай снег — и рано или поздно путь появится.
Спустя десятки минут борьбы ему удалось проложить тропу наружу. Он вытер пот со лба под ослепительным солнцем и поднял взгляд на здание, где они жили.
К счастью, вывеска висела достаточно высоко, чтобы её не занесло.
[Детский центр «Истинная любовь», район XX]
Он несколько секунд смотрел на надпись, перевёл дух и снова взялся за лопату.
«И всё же нам повезло найти крышу над головой. Без неё в такую метель было бы совсем худо…»
Удивительно, но центр работал в полном соответствии со своим названием: заботился о детях из неблагополучных семей, учил их и помогал им. В мире, где столько детей потеряли родителей, он, естественно, превратился в приют. Здесь постоянно жили почти тридцать ребят, которым больше некуда было идти.
Конечно, заботиться о детях в такие времена — дело нелёгкое. Даже взрослые едва выживали, что уж говорить о том, чтобы кормить и одевать малышню. Но центр был государственным, и правительство напрямую поставляло припасы, так что, по крайней мере, дети не голодали. При должных усилиях персонала всё работало как надо.
После месяцев скитаний и побега из своей квартиры Роун и Ён Иль наконец смогли найти работу и обосноваться в этом центре. Точнее, официально работу получил Ён Иль. Роун был всего лишь студентом, а вот у Ён Иля за плечами было пятнадцать лет опыта работы школьным учителем.
Сам Ён Иль лишь отмахивался, мол, чем его уроки этики могут помочь этим детям, но директор центра была непреклонна.
— Да кому теперь нужны эта математика с английским? В этом новом мире этим детям, может, нужнее всего именно этика.
— Не знаю. Не уверен, что я вправе учить детей морали… Но если это поможет хоть немного, то уже хорошо.
Ён Иль пробормотал это с горькой усмешкой, и Роун до сих пор помнил это выражение до мельчайших деталей.
Как бы то ни было, дети на удивление любили Ён Иля. Может, он инстинктивно умел о них заботиться, а может, просто ладил с ними, несмотря на свою суровую и пугающую внешность. А вот Роун…
— Учитель, учитель! Пойдёмте с нами снеговика лепить!
Из здания высыпала гурьба малышей. Их лица сияли, как долгожданное солнце, а голоса звенели радостью. Но Роун, немного растерявшись, ответил сдержанно.
— Учитель сейчас убирает снег. Если будете играть в такую погоду и простудитесь, директор будет ругаться. Не балуйтесь, идите в тепло.
Да, Роуна теперь тоже звали «учителем». Хотя он никогда не учил детей, даже волонтёром не подрабатывал. Так что «учителем» он был лишь на словах, а на деле выполнял разную работу по хозяйству.
Честно говоря, он понятия не имел, как общаться с детьми. Может, потому что сам был младшим в семье, под опекой старшего брата. Сталкиваясь с кем-то младше себя, он просто терялся. Пока что он общался с ними подчёркнуто вежливо, на «вы», но иногда слова просто застревали в горле, а сам он вёл себя так нелепо, что хотелось провалиться сквозь землю.
— И внутри холодно.
— Поэтому дядя… то есть, учитель Ён Иль утепляет окна плёнкой. Если нечего делать, идите помогите ему.
— Там старшие помогают, сказали, мы не нужны. Пойдёмте лучше снеговика лепить!
И всё же младшие дети от него не отлипали. Это сбивало с толку — неужели им так не хватало внимания, что они липли даже к такому неприступному и косноязычному человеку, как он? Но игнорировать их он тоже не мог.
— Тогда сначала помогите мне убрать снег. Соберём весь снег с обочины вон в ту кучу, как раз хватит на снеговика.
Дети со смехом схватили мётлы, невесть откуда притащенные.
Маленькие, но на удивление сильные, они играючи обрушивали сугробы, что были им почти по плечо. В одиночку он возился бы целую вечность, но с детьми работа пошла куда быстрее. Они визжали от холода, но двигались проворно и с весёлым азартом помогали Роуну. В какой-то момент стало уже непонятно: то ли Роун заботился о детях, то ли они о нём.
Видимо, они и правда славно потрудились — площадка перед центром, где ещё недавно было не пройти, расчистилась так, что стала видна тротуарная плитка. Конечно, новый снегопад вмиг похоронит все их старания, но сейчас смотреть на результат было приятно.
«Надо посыпать реагентом, может, хоть немного замедлит…»
Пока он думал об этом, утирая рукавом холодный пот, сзади раздался знакомый голос.
— Эй, как, чёрт возьми, ты уже столько расчистил?
Из дверей, пошатываясь, вышел мужчина, неся на одном плече тяжёлый мешок с реагентом. Роун встревоженно бросился к нему.
«И зачем он так надрывается со своей больной ногой?»
И хотя снега стало меньше, на ступеньках и тротуаре всё равно было скользко. Тут и с двумя здоровыми ногами, как у Роуна, поскользнуться было проще простого.
— Давайте я посыплю, дядь. А вы идите внутрь.
— Ничего страшного. Тут немного. Давай вместе. И вообще, ты только погляди, сколько снега. Из этого можно с десяток снеговиков слепить.
Ён Иль рассмеялся, глядя на возню детей. Похоже, с утеплением окон было покончено, и теперь на улицу высыпали и другие ребята. Хотя он и называл их «детьми», те, что вышли с Ён Илем, были гораздо старше малышни, возившейся со снегом.
Те, что с лопатами, — начальная школа, а эти — уже средние и старшие классы. Некоторые учились во втором классе средней школы, а кто-то был уже выпускником. Сложены они были так, что рядом с Роуном казались его ровесниками.
— Учитель, го в снежки! До первой крови!
— Что за бред? Мелкие засранцы, вы и пяти минут не продержитесь — поскользнётесь да сопли распустите. Не хотите, чтобы директор за сердце схватилась, — прекращайте, ясно?
— Тогда снеговика? Давайте снеговика слепим! Похожего на вас!
— А вот это неплохо. Снеговики — дело хорошее. Никто не пострадает, и всё мирно.
— А сломать его потом можно?
— Поглядите на этих мелких гадёнышей с их больными идеями. Слушайте, своего снеговика ломать можно, чужого — нет.
— Но чужих ломать веселее.
— Тогда меняйтесь. Слепите друг другу и ломайте по очереди. Только малышню не трогайте.
— А они, может, посильнее нас будут.
— Ты серьёзно? Не стыдно?
— Да мне всё равно язык прикусить и сдохнуть! Кстати, если прикусить язык, правда умрёшь?
— Человек не такая хрупкая тварь. Даже если дважды на табуретку с верёвкой встанешь, кому суждено жить — тот выживет.
Он всегда об этом думал, но так и не мог понять: они так играют или дерутся? Младшие были ещё ничего, но подростки сквернословили так, что уши вяли. Роун даже заговорить с ними не решался. А Ён Иль, который так запросто с ними управлялся, казался ему кем-то невероятным.
«Они ведут себя грубовато, но ты не обращай внимания. Думаю, у них просто стресс зашкаливает. И я им сказал, чтобы они к тебе не лезли, так что не переживай».
У каждого был свой способ справиться с чем-то таким чудовищным, как зомби-апокалипсис. Разве не говорят, что выплеснуть агрессию наружу лучше, чем копить её в себе? И всё же они огрызались только на Ён Иля, который сносил это молча, но никогда не обижали младших и не задирали Роуна. Для Ён Иля это означало, что в глубине души они не были плохими.
Но Роун всё равно порой ловил себя на мысли: а не держатся ли они на расстоянии просто потому, что он и другие дети — бывшие заражённые? Ходили слухи, будто недавние исследования показали, что переболевшие стали сильнее и выносливее обычных выживших. Проводились ли эти исследования на самом деле, и кто их проводил — никто не знал. В общем, уровень жёлтой прессы. Но люди на удивление охотно в это верили. Некоторые договорились до того, что называли бывших заражённых монстрами. Или новым витком эволюции. Может быть, эти подростки…
Роун решил не развивать эту мысль. По крайней мере, они, кажется, не проявляли к бывшим заражённым открытой враждебности. К тому же, подростки явно симпатизировали Ён Илю. Возможно, его тёплое жизнелюбие действовало на людей умиротворяюще.
— Так, я пока посыплю дорожки реагентом, чтобы не было скользко. А вы, пока мы с учителем заняты, идите помогите малышне лепить снеговиков. И как я уже говорил — без задирок.
— Только вы? А нам помочь нельзя?
— Мешок всего один. Толку от толпы не будет. Мы вдвоём справимся.
Честно говоря, Роун думал, что и одного хватит. Если уж и заниматься такой нудной работой, то лучше он сам, а мужчина пусть идёт развлекается с детьми. Но Ён Иль уже вскрыл мешок и маленьким совком зачерпывал реагент. Он выглядел таким решительным, что отговаривать его было бессмысленно.
И тут…
— Эй, не тупите. Дайте им побыть вдвоём. Учителя же на свидании.
— Что за чушь вы несёте, мелкие? А ну брысь отсюда!
Дети со смехом разбежались. Роун быстро отвернулся, пряча вспыхнувшее лицо. Ён Иль перевёл взгляд с Роуна на детей, усмехнулся и принялся рассыпать реагент. И хоть он понимал, что это всего лишь подростковые шутки, в такие моменты ему всё равно становилось неловко.
Жизнь здесь была до жути мирной. Хрупкий детский центр, приютивший подростков, чьих родителей забрали зомби, и малышей, которых самих едва спасли от заражения. Какой бы ни была реальность, на поверхности всё казалось гладко.
Прямо как их с Ён Илем отношения.
Мир медленно двигался вперёд. Возможно, и они тоже.
Погрузившись в свои мысли, Роун продолжал посыпать дорожку реагентом.
***
Провозившись на морозе весь день, они наконец расчистили дорогу. Даже когда дети, хихикая лепившие снеговиков, сдались и уползли в тепло, они с Ён Илем ещё несколько часов убирали снег.
Они почти не разговаривали. Дети, вообразившие себе какой-то великий роман, были бы разочарованы, увидев их. Двое мужчин просто молча работали. Как и все последние четыре месяца. Они шли одной дорогой. Иногда держась за руки, иногда нет. Делая вид, что это всё, что между ними есть.
— Ого, а вы быстро управились. Везде такие завалы, что нам пришлось бросить машину и тащить всё на себе.
— Было нелегко, это точно. Мы весь день махали лопатами, чтобы вы смогли проехать… Даже не помню, когда была последняя доставка. Спасибо огромное, что добрались.
И всё же их труды не пропали даром. Когда солнце коснулось горизонта, грузовик с припасами, который несколько дней не мог пробиться сквозь метель, наконец подъехал к центру. Еда и вещи были на исходе, так что это было настоящее спасение.
— Дядь, берите только это. Остальное я донесу.
— Да ладно. С этим я справлюсь, не проблема.
— У вас ботинки промокли. Поскользнётесь — и будет беда. Я могу унести за двоих, не волнуйтесь.
Словно так и надо, Роун забрал у Ён Иля всю его ношу и пошёл к лестнице.
«Этот сопляк обращается со взрослым мужиком как с ребёнком».
Конечно, ноги у Ён Иля были не в лучшем состоянии, но не до такой же степени. Хотя, если честно, таскать тяжести с его ногой было непросто, так что…
— Спасибо.
Бросив это слово, Ён Иль подхватил упаковку туалетной бумаги и кухонных полотенец. Ноша была не тяжёлой, но объёмной — создавала видимость полезной работы. Когда они, нагруженные, вошли в здание, уставшие и голодные дети с радостными криками тут же облепили их.
— Рис!
— Учитель, еду привезли?
— А вкусняшки есть? Шоколадки?
— В этот раз без сладкого. Зато привезли кимчи, кимчи! Вы вообще помните, когда в последний раз её ели?
— Больше года назад!
— Я тоже, наверное. А ещё привезли рисовые клёцки для новогоднего супа. Приготовим на праздник ттоккук*.
По правде говоря, кроме кимчи и клёцек, поставка мало чем отличалась от обычной. Но дети радовались так, словно наступил праздник. Странным было лишь то, что толпились они не вокруг Роуна, который нёс съестное. Они облепили Ён Иля, тащившего совершенно бесполезные рулоны бумаги. Роун с непроницаемым лицом вошёл на кухню и сгрузил коробки на пол. Заметив, как напряглись лица учительниц, занятых ужином, Ён Иль тут же взял ситуацию в свои руки.
— Учительница Да Ын, в этот раз привезли столько всего, что нам нужно сначала всё занести. Разберёмся потом, хорошо? Вы не против?
— А, д-да, мы потом сами всё разберём! Вы, должно быть, так устали после уборки снега, идите лучше поешьте…
— Нет, мы сначала всё занесём. Нам привезли сразу за несколько пропущенных дней, тут целая гора.
Благодаря Ён Илю напряжение на лицах учительниц спало. Роун, никак не отреагировав, молча повернулся, чтобы идти за остальными коробками. Ён Иль, коротко кивнув, последовал за ним.
Нельзя было сказать, что Роуна здесь сторонились. Он пробыл тут недолго, но успел освоиться, и остальные сотрудники относились к нему с должным уважением. И всё же во взглядах детей и учителей, обращённых на Роуна, всегда проскальзывало мимолётное колебание. Вероятно, дело было в той ауре, что его окружала.
Хотя с момента излечения прошло немало времени, в нём оставалось что-то холодное, безжизненное, словно он так и не вернулся до конца в мир людей. Большую часть времени он казался настолько отстранённым, что было непонятно, чувствует ли он хоть что-то. Но стоило его взгляду измениться, и казалось, он способен на любую, самую дикую выходку.
Именно об этом с тревогой в голосе шептали дети Ён Илю. Роуну они, конечно, ничего не говорили, но учителя, скорее всего, чувствовали то же самое.
Впрочем, Ён Иль и сам поначалу его боялся. Так что он их понимал.
«По-моему, это просто защитная броня…»
Ли Роун казался опасным именно потому, что оказался в чужой, незнакомой среде. Точно так же, как здешние подростки, которые часто вели себя вызывающе агрессивно, словно щетинясь иглами. Стоило им расслабиться, и наружу проглядывала их истинная натура — сумбурная, импульсивная и до смешного наивная. Но Роун, похоже, ещё не был готов сбросить свой панцирь.
— С продуктами, кажется, всё. Осталось отнести масло и мелочи на склад. Мистер, отнесёте одеяла в спальни?
Спустя ещё несколько ходок они почти закончили. Конечно, не вдвоём. После ужина, набив животы и разомлев, некоторые ребята от нечего делать вызвались помочь таскать коробки. Даже директор и некоторые учительницы, уставшие от неугомонных детей, тоже подключились.
— Понял. Ох, кости ломит… Как отнесу одеяла, тоже пойду лягу. Выглядят они очень мягко.
— А ужинать не будешь?
— Сил нет, даже есть не хочется. Сначала вздремну, а потом, если отойду, поем.
На кухне пахло аппетитно, но Ён Иль лишь покачал головой. Он смертельно устал, да и желудок в последнее время пошаливал. Если сейчас через силу что-то в себя запихнуть, а потом лечь, точно скрутит. Лучше отоспаться и перекусить ночью. Или вообще проспать до утра. Роун бросил на него долгий, непроницаемый взгляд — то ли с беспокойством, то ли с упрёком — и коротко кивнул.
— Хорошо. Я скоро поднимусь, как только с этим закончу.
— Что? Ты тоже ужинать не будешь?
— Послушал тебя и понял, что тоже устал. Аппетита совсем нет. Думаю, лучше сначала поспать.
Роун сказал это спокойно и пошёл разбирать оставшиеся припасы.
«Ну да, он ведь тоже весь день на ногах, неудивительно…»
Решив, что ничего особенного в этом нет, Ён Иль подхватил одеяла, собираясь вздремнуть вместе, как только они закончат…
И тут где-то рядом раздалось хихиканье.
— Учитель, вы уже спать? В такой час?
— Это не то, о чём вы, мелкие гадёныши, подумали, ясно?
Ну что за народ — только дай повод, и они тут же налетают с горящими глазами.
Ён Иль хмурился, а ученики, хихикая, перешёптывались. Нет сомнений, они обсуждали свои фантазии на тему того, что происходит за дверями их с Роуном спальни.
«Надо же, не знал, что нынешние дети так спокойно относятся к однополым союзам или большой разнице в возрасте».
С тех пор как их однажды застали лежащими вместе, эти сопляки начинали подкалывать его, стоило ему просто оказаться рядом с Роуном. То, что их комната была на отшибе, или что главным критерием при её выборе была звукоизоляция, — всё это теперь стало лишь поводом для детских шуток.
К счастью, Роуна они всё ещё побаивались, так что к нему с подколками не лезли. Вся тяжесть их озорства обрушивалась на одного Ён Иля. Он делал вид, что ему всё равно, отмахивался и легонько щёлкал их по лбам, но смущение от этого никуда не девалось. Даже сейчас он чувствовал, как заливается краской шея.
— В общем, я отдыхать. Если что случится — обращайтесь к другим учителям или к директору. Поняли?
— Да-а-а. Сладких снов! Мы к вашей комнате и близко не подойдём, честно-честно!
Их тон был таким нарочито ехидным, что Ён Иль замахнулся на одного из них, но те разбежались, как мыши от кота, и след их простыл. С горькой усмешкой он поплёлся по лестнице.
Он не просто жаловался — он действительно вымотался до предела. Разложив одеяла по комнатам и добравшись до своей, он почувствовал, что готов рухнуть прямо на пол и уснуть.
«Роун скоро придёт. Он тоже, наверное, жутко устал. А потом… романтика».
Это слово, брошенное детьми со смехом, засело в голове. Он ни разу не возразил. Но ведь и не подтвердил.
Прошло четыре месяца с тех пор, как они, держась за руки, бежали прочь, но их отношения всё ещё оставались сложными и неопределёнными. Они давно уже были не просто чужими людьми. Раз уж они делили комнату и постель, их можно было назвать соседями, но всё, что лежало за этой гранью, оставалось чертой, которую ни один из них так и не пересёк.
Нельзя сказать, что между ними ничего не было. Ён Иль прекрасно понимал, какие чувства испытывает к нему Роун. И тот факт, что он, зная это, оставался рядом, означал, что надежда ещё есть.
Но вот что он сам чувствовал к Роуну — в этом он до сих пор не разобрался. Ему не было неприятно. Не было страшно или неловко. Но принять эти чувства… это рождало целую бурю вопросов и сомнений.
«Ну, то есть… Пожалуй…»
Запутавшись в мыслях, он решил отвлечься делом. Он разнёс тёплые одеяла по комнатам учителей и детей, а одно постелил на их с Роуном кровать. Лишнее одеяло не согреет в эту студеную пору, но всё же лучше, чем ничего.
Закончив, он так вымотался, что лишь наскоро умылся, залез под одеяло и закрыл глаза. Как он и ожидал, сон сморил его, едва голова коснулась подушки.
Спустя какое-то время щелчок замка и знакомое тепло, скользнувшее под одеяло, едва дошли до его сознания — уж точно недостаточно, чтобы разбудить. Напротив, это привычное присутствие лишь глубже погружало в дрёму.
Инстинктивно притянув Роуна ближе, обхватив его за талию и поддавшись этому теплу, Ён Иль быстро погрузился в глубокий сон.
***
Даже в самые мирные дни под покровом спокойствия таились свои кошмары. Может, виной тому был голод, но Роун метался в тревожном полусне, барахтаясь в обрывках сновидений.
Большинство из них были бессмыслицей, но некоторые вполне тянули на кошмар. В них приходили разные люди. Его брат. Безымянный байкер, которого он убил. И Пэк Сон Хён. Объединяло их одно — все они пострадали от его руки.
Пэк Сон Хён пугал больше всего, потому что казался до жути реальным. И хотя тот вроде бы отпустил его, не было никакой гарантии, что он отказался от мести. Иногда Роуну снилось, как Пэк Сон Хён с байкерами приезжают с канистрами бензина, чтобы сжечь их центр дотла. После таких снов ему было особенно тяжело смотреть в глаза детям и директору. Конечно, байкеры давно растеряли свою силу, а Пэк Сон Хён был где-то далеко.
«Какой жалкий кошмар. Это даже не чувство вины. Просто страх…»
Страх, что за ним придут в реальной жизни, давил куда сильнее, чем вина за тех, кого он убил. Кем бы он ни стал, ему никогда не быть порядочным человеком. Он забудет то, что ему не угрожает, и будет бояться лишь реальной опасности. Таким трусом он был. И таким останется. От этой мысли внутри становилось пусто.
«Но всё же. Но даже так, если есть причина, по которой я должен жить…»
Мечась в тревожном сне, Роун вдруг уловил знакомый, но странный звук.
Тяжесть сна мгновенно испарилась, сознание прояснилось. Не только голод мешал ему спать.
За последние месяцы Роун научился избегать глубокого сна. Когда-то он спал так крепко, что его можно было вынести из комнаты, и он бы не проснулся. Но человек ко всему привыкает. Когда есть ради чего, даже сон поддаётся контролю.
Едва открыв глаза, он включил фонарь на тумбочке. Он уже догадывался, что происходит, но при свете справляться с этим было немного легче.
— Хнф… кхх…
— …Дядь.
— А-ах… а-а-ах…
Это был звериный стон. Губы его шевелились, словно он что-то бормотал, но в этих звуках нельзя было разобрать не то что предложений — даже отдельных слов. Лишь обрывки разбитых кошмаров, наспех сшитые воедино.
Роун инстинктивно коснулся его лица. Как и всегда, оно было влажным от слёз. Мужчина плакал так отчаянно, что, казалось, задыхался, рыдания смешивались с удушливыми, прерывистыми вздохами.
Роун резко хлопнул его по спине, и тот наконец судорожно втянул воздух, словно что-то, мешавшее дышать, наконец отпустило. Но он не просыпался.
— Кхх… хнн… ха-ах…!
— Дядь, дышите. Дышите, слышите?
Он достал с тумбочки салфетки и принялся вытирать его лицо. Казалось бессмысленным вытирать слёзы, что текли не переставая, но Роун по опыту знал: когда лицо становилось мокрым, этот человек начинал задыхаться ещё сильнее. Пот или слёзы — неважно.
Роун поднёс салфетку к его носу, и мужчина по привычке высморкался. Иногда в слизи была кровь, но, к счастью, в этот раз ничего — ни следа тёмной, ржавой крови.
Может, его здоровье и правда пошло на поправку здесь, в центре. Когда они бродяжничали, оба были в ужасном состоянии.
Но кошмары, похоже, его не отпускали. С этим ничего нельзя было поделать. Спокойная постель не избавляет от ночных демонов. Всё, что им оставалось — укрываться в самой тихой и звуконепроницаемой комнате, чтобы кошмары не вырывались наружу. Хотя звериные стоны, наверное, всё равно просачивались сквозь стены. Возможно, так было даже лучше — все, наверное, думали, что это кошмары мучают Роуна.
Одной рукой Роун продолжал вытирать его лицо. Другой — крепко прижал его к себе. Ему приходилось наваливаться всем весом, почти вдавливая мужчину в постель, — только так это действовало. Тот корчился и стонал под его тяжестью, словно задыхаясь, но, возможно, именно это отвлекало его, и стоны начали стихать.
— Дядь, всё хорошо. Правда, всё хорошо. Успокойтесь…
— Кх… ха-а… ха-а-ах… ху-у…
Роун продолжал шептать ему на ухо, и напряжённое тело мужчины начало понемногу расслабляться. Рыдания сменились тяжёлым, рваным дыханием.Он всё ещё не был спокоен, но выглядел гораздо лучше.
К этому времени всё это стало рутиной. Ничего из ряда вон выходящего. Этот человек, как и всегда, страдал от кошмаров, заставлявших его биться в агонии.
И всегда именно Роун, проснувшись, успокаивал его. Он не знал, что именно снилось Ён Илю. Раньше он думал, что дело в дочери и жене, но позже, когда он спросил, тот ответил, что не всегда.
Он говорил, что видел бесчисленное множество смертей. Кого-то убили другие. Кого-то убил он сам. И пусть эти смерти не ранили так же сильно, как гибель семьи, каждая из них, без сомнения, оставляла на его сердце глубокие шрамы.
Ён Иль также говорил, что ему до сих пор снится, как он бежал от Пэк Сон Хёна. И сон этот всегда заканчивался одним и тем же — горящим зданием. Судя по его рассказам, его мучило чувство вины: вдруг из-за того пожара кто-то погиб или пострадал.
«Я боюсь, что они придут сюда и всё сожгут. Вот в чём мы и отличаемся».
Даже если на наших сердцах одни и те же шрамы, воспринимаем мы их совершенно по-разному. Мысли о том, как им удаётся находить равновесие, не утопая в боли друг друга, немного облегчали дыхание.
— Ха-а… хфф… ммм…
Кажется, он наконец успокоился. Ён Иль медленно выдохнул и обнял Роуна. Его сильная рука легла Роуну на талию, а грудь и бёдра, и без того прижатые вплотную, теперь прильнули мягче. Это была уже не отчаянная хватка, а нежное, интимное прикосновение.
Когда наступала эта стадия, можно было выдохнуть. Иногда, если ему было совсем плохо, он мог снова вздрогнуть и провалиться в кошмар, но сегодня его тело было расслаблено, и казалось, всё в порядке.
Если не случится ничего непредвиденного, он скоро мирно уснёт. Но, по правде говоря, для Роуна именно в этот момент начиналось самое тревожное. Объятие — естественный поиск утешения. Но это с точки зрения Ён Иля.
«Минуточку… это уже…»
Для Роуна этот момент затишья был самым опасным. Он знал, что Ён Илю нужна опора, и не мог его оттолкнуть, но оставаться так дальше было выше сил его собственного тела. Если тело Ён Иля реагировало на кошмары напряжением, то Роун в таких ситуациях…
— Эм… Дядь?
— ……
— Мне нужно в уборную.
— ……
— Мне правда нужно на секунду выйти…
Может, мужчина и расслабился, но Роун напрягся до предела по совершенно иной причине. Острая необходимость прошла, и теперь изнутри поднималось другое, глубинное желание. Когда их тела так плотно прижаты, игнорировать его было невозможно. Его тело, напряжённое до боли, плотно упиралось в бедро мужчины. Каждый вдох наполнял лёгкие его запахом.
Когда Роун попытался отодвинуться, мужчина в полусне застонал и лишь крепче обнял его. Стало только хуже.
Не то чтобы Роун не знал, что делать. Лучше всего было дождаться, пока тот уснёт по-настоящему.
Рано или поздно его руки ослабнут, и тогда можно будет тайком выбраться и справиться с этим в одиночку, собственными руками…
Он делал так уже не раз. И это было унизительно, что уж скрывать.
В панике ждать, пока мужчина уснёт, затаив дыхание, а потом, словно вор, выбираться из постели, чтобы унять дрожь, — приятного в этом было мало. Но выбора не было.
Он не мог поддаться желанию, когда другой человек спал и ничего не осознавал…
— Чего ты всё ёрзаешь?
— …!
Прозвучало сонное бормотание, и рука мужчины слегка ослабла. Недостаточно, чтобы сбежать, но всё же.
Одна его рука по-прежнему обнимала Роуна за талию, а другая принялась похлопывать по спине. Со стороны могло показаться, что это он успокаивает Роуна после кошмара.
«Тоже мне, усиленная мощь заражённых. Была бы она у меня, я бы от такого точно не страдал».
Впрочем, дело было не в силе. Его тело словно оцепенело. Разум кричал, что нужно бежать, но тело не слушалось.
Это окутывающее тепло было слишком уютным, и ему отчаянно хотелось остаться так ещё хоть на мгновение, зная, что нельзя. К тому же, в такой ситуации… разве проблема не в самом Ён Иле?
При такой тесноте он не мог не почувствовать, что упирается ему в бедро. И всё же он не отталкивал Роуна. Наоборот, обнимал крепче.
Роун подумал, может, тот и не проснулся толком? Может, это было просто бормотание во сне, и он всё ещё плыл по волнам сновидений. Но тут…
— Совсем невтерпёж? Хочешь, я помогу?
Когда этот шёпот коснулся его уха, Роун усомнился, не снится ли ему всё это. Лицо и низ живота вспыхнули жаром.
***
Наполовину — от сонливости. Наполовину — от внезапного порыва.
Хоть слова и сорвались с его губ, Ён Иль сам удивился им больше всех. По правде говоря, он давно заметил, что Роун иногда возбуждается, когда они лежат рядом. Особенно после того, как он успокаивал его после очередного кошмара.
Но признаваться в этом было плохой идеей. Их отношения были слишком туманны, и если бы он признал желание Роуна, позволил ему вырваться наружу, им пришлось бы дать этому какое-то определение. Ён Иль всегда считал, что не готов к этому.
«Я думал, что не готов. Так какого чёрта я это ляпнул? В моём-то возрасте бросаться словами, как мальчишка. Что за глупости?»
Может… может, всё дело во сне. Голоса из него — полные ненависти и проклятий — всё ещё звучали в ушах…
— Просто… отпустите меня.
Ён Иль уже был готов снова провалиться в кошмар, из которого только что выбрался, как до него донёсся тихий голос Роуна.
Слова-то он произносил правильные, но его тело говорило об обратном. Стоило Ён Илю легонько провести по нему рукой, как он почувствовал, как под ней всё напряглось и дёрнулось. Роун глухо застонал.
— Не надо.
— Который час?
— Не знаю. А что?
— Мы вырубились часов в шесть. Даже если спали долго, сейчас вряд ли больше полуночи. Думаю, около девяти. В это время даже мелюзга ещё не спит.
— ……
— Если тебя сейчас застукают по дороге в туалет, ты потом от стыда сгоришь.
— И надо же вам замечать всякую чушь, дядь, — недовольно проворчал Роун, но Ён Иль сделал вид, что не расслышал.
Их и так постоянно подкалывали, что они парочка. Если кто-то из детей застанет этого парня крадущимся по коридору с таким… состоянием, позора не оберёшься. А то, чего доброго, ещё и в слёзы ударится от такого зрелища.
«Хотя, если честно, этому парню, скорее всего, плевать, увидят его дети или нет. Скорее, это дети будут так травмированы, что с рёвом убегут. А впрочем… может, я и преувеличиваю. Правда в том, что ему всё это безразлично. И, возможно, половина моих слов — это просто попытка убежать от реальности».
Иногда, когда только вынырнешь из кошмара, хочется отвлечься на что угодно. Пусть даже на такую ерунду. Возможно, этот намеренный уход в абсурд помог, потому что навязчивый шёпот кошмара почти стих.
Изо всех сил делая вид, что ничего не происходит, Ён Иль вгляделся в лицо Роуна. Щёки парня пылали. Если бы Ён Иль и впрямь решил «позаботиться» о нём, тот бы, кажется, сейчас просто потек со всех сторон. Как бы грубо это ни звучало, но именно такая мысль пришла в голову.
— И всё же, как вы могли такое сказать? Что… поможете.
— Тогда оставить тебя в покое?
— А вы уверены, что справитесь?
— …Мм-м.
— Честно говоря, я не думал, что именно вы заведёте этот разговор, дядь. Особенно после нашей первой встречи.
Роун пробормотал с ноткой обиды в голосе. И он был прав.
Даже сейчас, когда он немного привык к прикосновениям этого человека, одно воспоминание о том первом разе заставляло кожу покрываться мурашками, а тело — рефлекторно сжиматься.
Начало было отвратительным. Хуже, чем просто насилие. Не было даже тени притворства — он не чувствовал ровным счётом ничего. Лишь боль. И всё же…
— Мы вместе уже четыре месяца.
— …
— Та первая встреча и правда была полным дерьмом. Но с тех пор ты больше ста дней подряд вёл себя как побитый пёс… Ну серьёзно.
Если обида Роуна и не сжигала его дотла, то лишь потому, что с того дня Ён Иль ни разу не сделал ни единого шага, ни намёка в ту сторону. Ни в той квартире, ни за всё время их скитаний.
Когда Роуна одолевало желание, он справлялся с ним сам, никогда не пытаясь прикоснуться к Ён Илю. Даже во время их объятий, когда он успокаивал его после кошмаров, ничего не менялось.
Характер, до смешного жалкий в своей способности терпеть и избегать. Если становилось невмоготу, он делал вид, что не замечает. А если игнорировать было уже невозможно, он просто давил это в себе.
Роун был терпелив от природы. Он умел сдерживаться, скрывать свои чувства так искусно, что никто бы и не догадался, чего ему это стоит. И вот так, сдерживая всё в себе, он четыре месяца оберегал его ночной покой. Такое не рождается из половинчатых чувств. Называй это терпением или привязанностью — это было серьёзно.
— …Не надо ничего делать только из жалости, хорошо? Правда.
— Дело не только в этом… Ты кем меня считаешь?
— Говорите, не только, но ведь и в этом тоже, да? Стоит посмотреть, как вы с детьми возитесь, и сразу ясно, какой вы мягкосердечный.
«И надо же обижаться совсем не на то».
Ён Илю захотелось бросить Роуну в лицо его же слова. В конце концов, такие вещи нельзя решать из одной лишь жалости. У Роуна были свои чувства. Он не из тех, кто обрадуется подачке, — он лишь ранит его. А может, даже и не ранит? Он слишком привык от всего отказываться. Возможно, он просто смирится, даже не успев почувствовать боль.
— Я, в общем-то, ни на что и не надеюсь. Слишком много причин, по которым я не могу вам нравиться. Их даже сосчитать трудно.
— …Ну-ка, выкладывай, что это за причины.
— Ну, во-первых, тебе не нравятся мужчины.
— Какое смелое заявление. Ты хоть раз у меня спрашивал?
— Вы же говорили, что у вас с женой был брак по любви? Значит, вам нравились женщины.
— То, что мне нравятся женщины, не значит, что мне не могут нравиться и мужчины.
— Ладно, допустим, вы би. Но есть и другое.
— Что ещё?
— У нас огромная разница в возрасте. У вас правда встаёт на пацана, который на двадцать лет младше?
— А не я ли должен задавать тебе такие вопросы?
— Вам правда нужно спрашивать, чтобы понять?
— Ну да, я вижу, что у тебя сейчас всё дыбом стоит! Но обычно, когда такая разница, разве не младший остаётся в дураках? Я об этом говорю!
Их перепалка походила на шутку, но если вслушаться, в ней был свой извращённый смысл.
Если бы Роун когда-нибудь взмолился о любви, Ён Иль мог бы швырнуть ему в лицо те же самые слова — и они были бы квиты. Возможно, Роун уже прокрутил в голове все возможные сценарии.
«Ты мне нравишься. Очень».
Произнося это, он, должно быть, уже представил себе все виды отказов, проигрывая их снова и снова, чтобы смягчить удар, когда он последует. И, готовясь к этому, он, наверное, решил просто не считать ран, полученных по пути.
Чем дольше Ён Иль смотрел на него, тем острее становилась жалость. Даже понимая всё умом, он чувствовал непреодолимое желание просто протянуть руку и принять его. Мир кишит зомби, метели поглощают всё. Какое теперь значение имеют пол или возраст?
У них не было никого, кроме друг друга. Они лежали так близко, что чувствовали дыхание друг друга. Мир всё ещё лежал в руинах, так что, может, и не было ничего дурного в том, чтобы закрыть глаза на то, что не вписывалось в старые рамки. Кривая логика, конечно. Но она всё равно трогала сердце. Вот только была одна фундаментальная проблема.
— Вы так и будете цепляться к словам? У вас ведь были… жена и ребёнок. Это факт. Всё закончилось ещё тогда — зачем теперь продолжать?
— …Были.
Стоило ему произнести это слово, как внутри что-то вскипело и хлынуло через край.
«Были. Ребёнок. Жена. Люди, которых я убил собственными руками. Именно потому, что они были… Именно поэтому всё это — неправильно».
Кошмар, который он едва сдерживал, цепляясь за тёплую кожу, снова поднял голову.
«И ты счастлив?»
Желудок свело судорогой. Малейшей искры было достаточно, чтобы кошмар впился когтями в сознание и начал пожирать изнутри. Голос, который он, казалось, забыл, эхом застыл в ушах. Сама мысль о том, что такое можно забыть, была бредом.
«Ты убил нас всех и выжил один, только чтобы присосаться к мальчишке, который тебя обожает, паразитируя на нём, чтобы кое-как прожить ещё один день. И ты называешь это счастьем?»
Чей это был голос? Жены? Дочери? Или всех тех зомби, что он убил? Он был до боли знакомым, но в нём сплелось слишком много голосов, чтобы разобрать.
«Надо же, каким бесстыжим может быть человек. Знала бы я, лучше бы сама тебя убила и выжила».
Насмешливый, издевательский смех зазвенел в голове.
«Бесстыжий. Абсолютно бесстыжий».
Он пытался отмахнуться от этого, как от сна, но отрицать реальность было куда сложнее. Даже наяву, в минуты полной ясности, кошмар не отступал.
— Дядь… на вас лица нет…
— Их больше нет, но да. Были. Ты прав. Уже одно это делает всё это неправильным.
Выдавив из себя эти слова, он всем нутром ощутил, насколько позорна его жизнь. Он сокрушил бесчисленное множество людей, даже собственную семью, и теперь жил на этих костях.
И при этом смел кого-то любить? Абсурд.
Даже если он отвергнет Роуна, ничего не изменится. Он так и будет паразитировать на преданности этого парня, прячась за отговорками. Он твердил себе, что боится, потому что их первая встреча была насилием. Твердил, что рад, что Роун больше никогда так не прикасался к нему. И при этом каждую ночь, мучаясь кошмарами, он зарывался в объятия парня, позволяя ему утолять свою боль. Сколько раз он бы покончил с собой, не будь рядом Роуна?
— Почему вы вдруг об этом? Вы в порядке? Сон вернулся?
— А был ли это сон? Я уже не знаю. То есть… был, но… Какое тебе дело до меня? Посмотри на меня. Это я здесь жалкое ничтожество.
Он убеждал себя, что должен отвергнуть Роуна, потому что в его памяти всё ещё живы жена и дочь. Он убеждал себя, что не может умереть, потому что Роун в нём нуждается и без него пропадёт. Он возводил оправдания в обе стороны, выстраивал двойную защиту, ничего не решал и просто плыл по течению, цепляясь за тот хрупкий баланс, что причинял меньше всего боли.
«Хитрый ублюдок. Нет — просто мразь».
Голоса мертвецов насмехались над ним.
«Ни желания умереть, ни смелости любить — лишь брать, брать, брать и называть это жизнью».
Но даже у него был ответ, хотя бы мысленный. Он пытался умереть, но не смог. Он жил, но отказался от любых желаний. Он по-своему пытался сохранить равновесие — жить, не смея мечтать о счастье, зная, что его руки по локоть в крови.
— …Что вы такое говорите? При чём здесь я?
— Идти за ними уже поздно. Но выжить — не значит получить право жить свободно. Поэтому я бесстыдно цепляюсь за тебя, просто чтобы плыть по течению.
— …Бесстыдно? Вы хотите сказать…
— Я выбрал. И то, и другое. Я выбрал оба пути. Поэтому я не могу забыть и не могу игнорировать. Ты ведь понимаешь меня, Роун? Ты должен понять.
Роун, конечно, умел забывать и игнорировать, но даже он понимал. Человек, убивший стольких, потерявший всё по своей вине — как он посмеет снова прикоснуться к чему-то драгоценному? В таком случае уж лучше умереть.
— Ты был прав. Лучше мне тебя не любить. Даже если это обречёт тебя на страдания, так будет…
Вот почему Роуну было не победить. Сколько бы он ни приводил разумных доводов в пользу их союза, какими бы соблазнительными они ни были, ничто не могло перевесить вину Ён Иля. А Роун, по иронии, сам же подкидывал ему всё новые и новые причины для отказа. Так они никогда не будут вместе. Не в этой жизни.
Роун будет вечно отдавать всего себя, ничего не получая взамен. Ён Иль будет вечно делать вид, что не замечает, и вечно на него опираться. Если только какой-то решительный перелом не вскроет этот нарыв…
Но проблема была в том…
Что этот «перелом» случился гораздо раньше, чем можно было ожидать.
— Ясно. Значит, вот вы какой.
Сразу за этим шёпотом что-то накрыло его губы. Что-то мягкое коснулось его языка.
***
В эту секунду Роун наконец понял, о чём этот человек думал всё это время. Почему он упорно отворачивался от него. Конечно, объяснял он это из рук вон плохо. Его слова были полным сумбуром.
За кем он не мог последовать? Почему не мог жить полной жизнью? Что значит «обреку тебя на страдания»? Ничего не сходилось, и посторонний человек не понял бы ни слова.
Это была даже не половина его истинных чувств — лишь обрывки эмоций, наспех облечённые в слова. Но Роун собирал эти обрывки последние четыре месяца. Каждую ночь, когда мужчину мучили кошмары, когда он просыпался и бормотал в полубреду, Роун слушал. И терпел. И вот теперь, казалось, мозаика наконец сложилась.
— Хннгх, ммф…!
Он притянул дрожащего мужчину к себе, запечатывая его губы своими, чтобы заглушить рвущийся наружу стон. Они впились друг в друга в неистовом, хаотичном поцелуе, языки сплетались в беспорядочном танце, и во рту всё ещё стоял лёгкий привкус соли.
Кстати, а ведь их первый поцелуй тоже был солёным. Тогда мужчина прокусил себе язык до крови.
Хорошо хоть, в этот раз обошлось без укусов. Мужчина застыл, напрягся, но не отталкивал. Роун нежно посасывал его губы и язык, давая передохнуть, гладил по волосам, похлопывал по спине, и тот вёл себя так, словно напрочь забыл, как сопротивляться. Однако, как только Роун прекратил его успокаивать и принялся раздевать, тот начал понемногу извиваться.
— Кх, а…?!
Роун расстегнул пряжку ремня и одним движением стянул бельё. Всё шло гладко, но лишь до определённого момента. Испуганный мужчина начал вырываться, поняв, что происходит, или просто приходя в себя.
Прервав поцелуй, Роун принялся стаскивать с него одежду уже более решительно. Он сдёрнул штаны, уже спущенные до бёдер, и мужчина в панике задёргал ногами, но это лишь помогло Роуну окончательно его раздеть.
— Стой, эй, ты…?!
Ясный, осознанный голос — хороший знак. Его недавнее бормотание пугало куда больше. Роун поспешно скинул с себя штаны и бельё, отшвырнув их в сторону, задрал свободный свитер мужчины и уткнулся лицом ему в грудь.
Ён Иль попытался удержать свитер, но Роуну было плевать — он впился губами в его сосок.
Он покусывал, всасывал, облизывал, и мужчина издал серию сдавленных, странных стонов.
— П-подожди, кхх… ты что, с ума сошёл, щенок?!
— Ага, так и считай. Считай, что я спятил. Тогда это будет не твоя вина.
Бросил Роун без тени раскаяния и снова припал к его груди. Свитер, задравшись, накрыл голову Роуна, и он не видел лица мужчины. Но по дрожи в голосе и судорогам, пробегавшим по телу, было ясно — ему это не совсем неприятно.
Когда Роун прижался своим твёрдым членом к его паху, тело мужчины снова резко дёрнулось. Его собственный член был ещё мягким, но даже это ощущение было неплохим. Если не жадничать, то и этого хватило бы. Самое сокровенное уже соприкасалось.
Но на этом нельзя было останавливаться. Дело было не в похоти и не в спешке. Если он сейчас остановится, мужчина никогда не примет и не поймёт.
— И ты думаешь, что это не твоя вина? Как это…
— Это и правда не моя вина. Я просто… разозлился от твоих слов. Почувствовал, что ты меня за нос водишь, взбесился и решил вот так поступить. Логика простая, правда?
С каждым их движением член мужчины постепенно твердел, но Роун делал вид, что не замечает. Он не хотел снова видеть, как тот тонет в ненависти к себе. Вместо этого он укусил его сосок так, чтобы остался след, впился зубами в грудь, в шею — переключая его внимание на боль. Слабую, терпимую.
— Прекрати… подожди, нгх, ах…
В голосе человека, который твердил, что не хочет этого, проскользнула нотка облегчения. Противоречие. Но Роун понимал. Все его странные, мучительные реакции от начала и до конца произрастали из одного корня — из ненависти к себе. Притворяться, что открываешь душу, лишь чтобы в последний момент отпрянуть. Чувствовать облегчение, лишь когда удовольствие погребено под болью.
«Я не знаю, как избавить тебя от вины. И не знаю, есть ли вообще способ».
Отрицать содеянное было бессмысленно. Никто из них не мог считать себя безгрешным. Сколько ни отмывай воспоминания, сколько ни приукрашивай — становилось только хуже. Не суметь спасти любимых — или убить их собственными руками — а потом осмелиться быть счастливым с кем-то новым? У такой жизни нет оправдания. Роун не мог его найти, как ни старался. Но если всё так и оставить, этот человек сгниёт изнутри.
Роун мог задвинуть свою вину куда подальше, закопать, забыть. Но этот человек так не умел. Умел бы — не корчился бы в кошмарах месяцами напролёт.
— Знаешь… у меня всё ещё… так много причин… кхх… не любить тебя.
— Нгх… ах, больно!..
— Но… кажется, я нашёл одну. Одну причину, что важнее всех остальных. Причину, по которой я должен тебя любить…
Роун оторвался от его груди и вынырнул из-под свитера. Он рывком стянул одежду, обнажая блестящие от слюны соски и грудь, испещрённую багровыми отметинами. Он развёл его ноги, и взгляду открылась влажная, скользкая плоть. Теперь совершенно нагой, мужчина смотрел на Роуна растерянными глазами, словно не понимая, что происходит.
«И пусть. Иногда неплохо просто плыть по течению, ничего не понимая. Не понимаешь — значит, и не несёшь ответственности. Не властен над ситуацией — значит, и греха на тебе нет. В каком-то смысле, это даже удобно. Раз ты не можешь решиться полюбить меня, я решу за нас обоих».
Если он не мог ответить на чувства Роуна, Роун просто будет любить за двоих.
Он знал, что это можно счесть насилием. Грехом. Но об этом он решил забыть. Он хорошо умел забывать и притворяться. Он привык быть плохим.
— Что… ты куда… ах, нгх…!
— Всё хорошо. В этот раз больно не будет. Просто расслабься…
Даже силой, Роун не собирался причинять ему лишней боли.
Он зачерпнул с тумбочки пригоршню лосьона и скользнул пальцами внутрь. Мужчина дёрнулся, его тело пробила дрожь, но он не оттолкнул Роуна. Осторожно подготовив его, Роун склонился ниже и взял его член в рот. Поначалу получалось неловко, но он всё равно нежно дразнил головку языком, и тело под ним тут же отозвалось. Удовольствие, видимо, оказалось достаточно сильным, чтобы заглушить дискомфорт сзади.
— С-стой, нгх, ах, нет… не там…
Конечно, он продолжал это говорить. Продолжал до боли ясно давать понять: это не по согласию. Он отвергал всё до последнего, а Роун — заставлял. Только так мог сохраниться баланс их извращённых отношений. Только так весь груз вины ложился на Роуна, а не на него.
Наконец, почувствовав, что тело под ним немного подалось, Роун выпустил его член изо рта и навис сверху, прижимаясь своей плотью к подготовленному входу. Его член ныл от напряжения, готовый ворваться внутрь, но торопиться было нельзя. Ещё нет.
Роун посмотрел вниз, на широко разведённые бёдра, а затем медленно поднял взгляд на его лицо. Если он хотел его остановить — то сейчас был самый момент. Руки свободны, ноги тоже. Одно движение — и он мог бы выскользнуть. Если бы он действительно этого не хотел… если бы был не готов, а Роун просто поторопился…
Но мужчина лишь закрыл глаза.
Роун сразу понял: всё, на что его хватило, — это прикрыть лицо рукой. В этом и заключалось всё его сопротивление.
***
Даже со всей подготовкой, в тот миг, когда эта толстая плоть вошла внутрь, стало адски больно.
— Кх… нгх!..
Толчок. Член безжалостно вонзился в самое нутро. Этот силовой, неумолимый напор — он ничем не отличался от того раза. Может, благодаря лосьону ничего и не порвалось, но это не значило, что не было боли.
Он вцепился зубами в предплечье, инстинктивно глуша рвущиеся наружу звуки. Если кто-то услышит… Конечно, Ён Иль часто кричал во сне. Скорее всего, все просто решат, что это очередной кошмар.
И всё же, сам факт, что он об этом подумал… что-то уже пошло не так. Но сейчас было не до этого…
— Если и кусать, — выдохнул он, — то кусай меня.
— Ах!..
Роун силой отвёл его руку. Затуманенное слезами зрение прояснилось. Он грубо вытер его слёзы и поднёс свои пальцы к его губам.
«Не надо…» — слова застряли в горле. Прежде чем он успел что-то сказать, тело пронзила новая вспышка ослепляющей боли. Рот приоткрылся в беззвучном крике, и пальцы скользнули внутрь, надавливая на язык. Он рефлекторно сжал челюсти, но парень даже не вздрогнул.
— Угх… нгх… ммф… кх!..
Если уж на то пошло, больнее сейчас было самому Ён Илю. Хлюп. Толчок. Каждый раз, когда эта тяжёлая плоть взрывала его изнутри, перед глазами темнело, и новые слёзы катились по щекам. Сколько бы он ни мотал головой, сколько бы ни хватал ртом воздух, член лишь на мгновение выходил наружу, чтобы тут же вонзиться обратно.
Когда во рту появился солёный привкус — не от слёз — желание кусаться пропало. Он выплюнул пальцы и жадно сглотнул воздух. Вместо этого он вцепился в простыню так, что костяшки побелели. Невыносимо. Это грубое вторжение, скребущее по внутренностям, было слишком болезненным — казалось, удушье было бы милосерднее.
И всё же, даже сейчас, он не мог заставить себя оттолкнуть его. Признать странную, расцветающую внизу живота тяжесть… было проще, чем отвергнуть её.
— Больно?
— Аах… нгх… хах…
— Так и должно быть… нгх… Я делаю тебе больно. За твои слова. Я разозлился. Так что это… я просто срываю злость.
Ложь прозвучала мягко, нежно — словно он утешал, а не терзал. Боль была настоящей, а вот гнев, который он изображал, — смехотворным. Ён Иль не знал, плакать ему или смеяться; в горле першило от смятения.
— Ногу… закинь мне на плечо. Нет, не эту. Другую… так будет неудобно.
Дрожа всем телом, он перекинул ослабевшую ногу через плечо Роуна. Угол изменился, и член вошёл ещё глубже. Роун с пошлым хлюпаньем толкнулся вверх, бёдра Ён Иля дёрнулись, пальцы на ногах скрючились. «Больно. Очень больно». Он тяжело дышал, повторяя это про себя, как мантру. Словно только она и помогала ему не развалиться на части.
— Ннх… хаах… угх!..
Но была ли это боль? Или скорее… острое жжение? Каждый раз, когда тяжёлая плоть скользила по его внутренним стенкам, вместо боли поднимался жар. Не больно, а горячо — как то знакомое тепло, за которое он цеплялся после кошмаров. Нет… ещё горячее.
Иногда казалось, что он снова и снова бьёт по точке, которую трогать нельзя. И когда он попадал в неё, острый жар простреливал позвоночник, взрывая сознание головокружительным электрическим разрядом. Ощущение было пугающим — словно взмываешь в небо, чтобы тут же рухнуть вниз, задыхаясь в невесомости. Он задрожал, неосознанно шепча: «не хочу, не хочу…»
— Не хочешь?
— …нгх, аах…
— Теперь… у тебя будет ещё одна причина, хах… меня не любить. Каждый раз, когда я пытаюсь тебе довериться, я вытворяю что-то подобное. Так что всё в порядке.
Задыхающийся, пьяный от наслаждения голос шептал так, будто ничего не происходило. Ён Илю хотелось рявкнуть: «Да что тут в порядке?!» — но в каком-то смысле парень был прав. Если Роун говорит, что всё в порядке, может, так оно и есть. В конце концов, некоторые живут во лжи и как-то движутся дальше.
Тем временем жар внутри разгорался, выжигая мысли добела. Член, терзавший его, впивался в стенки так, словно был там всегда. С каждым влажным, хлюпающим толчком звук отдавался эхом, заставляя слёзы литься, а бёдра — намокать. Не нужно было смотреть, чтобы знать: от одного того, что его брали сзади, он уже стоял, истекая смазкой.
И всё же Ён Иль позволил ощущениям унести себя, притворяясь, что ничего не замечает. Не нужно было бояться жара, охватывающего тело, когда член выходил, или дрожи, пробивающей насквозь, когда он врывался обратно. Пока это был он… пока он был с этим парнем…
— Ах!.. Хаа!..
Когда тяжёлая плоть с силой впечаталась в ту самую точку, Ён Иль больше не сдержался — он кончил. Семя яростно вырвалось наружу, пачкая его живот. Задыхаясь от невыносимых отголосков удовольствия, которые он больше не мог отрицать, он дрожал всем телом.
Роун мгновение молча смотрел на него, а затем, не разрывая их связи, сменил позу. Он усадил Ён Иля, прислонив его спиной к стене, лицом к себе. Горя от стыда, Ён Иль попытался отвернуться, но Роун наклонился первым.
Чмок.
Мягкий поцелуй успокоил бешено колотящееся сердце. Вкус слёз — непонятно чьих — пощипывал язык. Когда дыхание выровнялось, Роун отстранился и заглянул ему в глаза. От этого ясного, честного взгляда хотелось сгореть со стыда, но отвернуться было уже невозможно.
— …И всё же, — тихо спросил Роун, — тебе было хорошо?
— Я… я…
— Всё в порядке. Как это называется?.. Знаешь? Стокгольмский синдром. Это когда из-за инстинкта выживания начинаешь симпатизировать своему мучителю.
Зачем говорить такое с лицом, готовым вот-вот расплакаться? Ён Иль глубоко, судорожно вздохнул, пытаясь сглотнуть подступивший к горлу ком. Роун сделал вид, что не заметил, и протянул руку. Когда его пальцы скользнули по груди и шее Ён Иля, место укуса слабо защипало. Соски, которые он так долго терзал, снова готовы были напрячься, но он заставил себя не обращать на это внимания.
— По сути, это оправдание, — продолжил Роун. — Но ведь оправдания разрешены, правда? Это не значит, что мне и правда это нравится.
— …
— Я тоже всё время ищу оправдания. Я убил бесчисленное множество людей, когда был зомби. И даже придя в себя, убил человека. Я — мразь. Но я… живу каждый день, оправдывая себя тем, что хочу спасти тебя. Жалко, правда? Использовать другого человека как предлог.
«Это не предлог», — мысленно огрызнулся Ён Иль. Иногда ему казалось, что это единственная причина, по которой Роун вообще жив. Но он понял, что парень пытался сказать.
Прямо сейчас Роун учил его притворяться. Тому, чего сам Ён Иль не умел никогда — даже ценой собственной жизни.
— Поэтому, пожалуйста… используй меня как своё оправдание.
— …
— Если ты меня не полюбишь, я могу умереть. Поэтому ты должен меня любить. У тебя нет выбора. Даже если ты жалеешь о многом, даже если есть тысяча причин этого не делать, ты просто… не можешь иначе.
Он говорил, глядя прямо в глаза, словно ведя за руку. «Не можешь забыть — сделай меня своим оправданием». Используй, вини, цепляйся — что угодно.
Ён Иль нахмурился, и мягкая рука легла ему на лицо. На пальцах Роуна виднелись следы от зубов, и Ён Иля пронзил укол вины. «Надо будет перевязать», — промелькнула здравая мысль, но тело двинулось раньше.
Он наклонился и провёл языком по отметинам. Роун вздрогнул, но его губы скривились в странной гримасе — не то смех, не то рыдание. Лицо человека, который не знает, плакать ему или улыбаться.
…Неужели так и правда можно?
Словно пёс, вылизывающий руку хозяина, Ён Иль медленно обвёл языком израненные пальцы, молча глядя на Роуна. Разве это не сделает ему только больнее? Если он, человек, сотканный из страха, так на него обопрётся — не придётся ли Роуну взвалить на себя непосильную ношу как плату за любовь к сломленному существу?
Но глаза Роуна будто говорили: «Всё хорошо». Одного этого ясного взгляда было достаточно. Он говорил: даже искалеченный человек может стать лучше, если обопрётся на другого. Ты спас меня — теперь моя очередь.
— …Что ж. Кажется, выбора нет.
Когда Ён Иль прошептал это, лицо Роуна просияло. И правда, выбора больше не было. Он всегда бежал, всегда пытался забыть — но теперь этот парень, наконец, посмотрел своим чувствам в лицо и протянул руку.
— Да как, чёрт возьми, я мог тебя не любить?
Не успели эти слова сорваться с губ, как тело Ён Иля качнулось вперёд. Влажные от слюны пальцы впились ему в волосы, и губы Роуна отчаянно впились в его. В тот же миг член, всё это время ждавший своего часа, вошёл до самого основания, одним движением, словно Роун вложил в этот толчок всего себя. Ён Иль ахнул, задыхаясь.
— Нгх—хах!..
За веками снова взорвался фейерверк. Дрожащее тело не слушалось, и он в панике вцепился в Роуна. Спина впечаталась в холодную стену, по коже побежали мурашки, но жар тела Роуна, прижимавшегося к нему, прогнал холод. Собственный член Ён Иля, снова твёрдый и влажный, дёргался в такт каждому толчку.
Кусать пальцы или комкать простыни — всё это было ничто по сравнению с тем, чтобы всасывать в себя язык Роуна. Каждый раз, когда их губы размыкались в поисках воздуха, с них срывались прерывистые стоны, похожие на вздохи. «Хорошо… так хорошо…» Сколько бы раз он это ни шептал, всё было правильно. С ним — всегда было правильно.
— Хорошо… нгх… Люблю тебя…
Роун шептал в ответ, снова и снова, входя всё глубже, всё яростнее. И когда Ён Иль забился в агонии удовольствия, принимая его без остатка, плоть внутри наконец излила свой жар. Роун уткнулся лбом ему в плечо, тяжело дыша.
— …Я тоже.
Но ответ Ён Иля утонул в новом, солёном от слёз поцелуе. Шёпот постыдной правды, укрытой ложью, за которую они оба теперь цеплялись.
***
Он не знал, сколько часов они провели, вцепившись друг в друга, словно звери.
Ён Иль больше не сопротивлялся и не сдерживал стонов. Каждый раз, когда Роун попадал в ту самую точку, он издавал звуки, которых тот никогда не слышал. Сгорая от стыда, он мычал и извивался, и Роун успокаивал его поцелуями. Честно говоря, целоваться Ён Иль умел куда лучше — от одного сплетения их языков Роун был готов кончить.
В какой-то момент член Ён Иля, излившийся уже несколько раз, начал брызгать прозрачной жидкостью. Роун не знал, что это, но смотреть, как старик от этого смущается, было до смешного трогательно.
Первым сдался Ён Иль. Стоя на четвереньках, он достиг последнего пика, а через мгновение начал тихо скулить, бормоча, что ему холодно и болят ноги. Роун усмехнулся, сел и включил обогреватель. Толку мало, но лучше, чем ничего.
Он взял влажные салфетки и осторожно обтёр его. Живот был липким от пота и семени. Роун аккуратно раздвинул припухшее колечко мышц, вычищая остатки спермы. Ён Иль застонал и закрыл лицо руками.
— Надо было презерватив раздобыть, — пробормотал Роун. — Может, в следующую поставку попросить?
— Да кому он тут нужен, кроме нас? И вообще, как мне завтра на глаза показываться? Комната хоть и на отшибе, но нас сто процентов слышали… Дети, учителя, директор… Господи, как я им в глаза посмотрю?
— А ты и не выходи завтра. Лежи в кровати. Проспишь весь день мёртвым сном — они всё поймут. Я скажу, что ты заболел.
— Ну, я-то выживу… а вот ты… хотя нет, тебе бесстыдства всегда хватало. Ты справишься.
— Можешь мне так не льстить.
— А это был не комплимент.
Ён Иль сгорал от стыда при мысли, что их могли услышать, но Роуну, казалось, было плевать. Да и вряд ли что-то случится. Когда кто-то ведёт себя с полным бесстыдством, окружающим проще отвернуться и сделать вид, что ничего не происходит.
Может, если просто сказать: «Мы теперь вместе», и пообещать впредь быть потише, все оставят их в покое. Их и так уже давно дразнили парочкой.
— …И всё же спасибо тебе.
Когда Роун закончил его обтирать и помог одеться, Ён Иль прошептал это с лёгкой, горькой улыбкой. Не было причин благодарить его так, будто он спас ему жизнь, а не просто прибрал за ним.
Роун догадался, что на самом деле он хотел сказать «прости», но выбрал «спасибо». И Роун не стал давить.
— Когда-нибудь, — сказал он.
— …
— Когда-нибудь настанет день, когда мне больше не придётся бежать. Когда ты сможешь всё забыть.
Это была ложь. Наполовину. Может, такой день никогда и не наступит. Мир сотрясали всё новые бедствия, и покой этого убежища мог развеяться в любой миг, как мираж. И всё же…
— Ты как-то сказал, что люди становятся настоящими, лишь когда опираются друг на друга.
— …Ты помнишь?
— Разве такое забудешь? В общем… если ты оступишься, я тебя поддержу. Как когда-то ты поддержал меня.
— …
— Мы оба — ходячая катастрофа. Искалечены донельзя. Но если мы будем вместе… может, мы сможем стать хоть немного счастливее.
Ён Иль улыбнулся — болезненно, почти плача — и крепко обнял Роуна. Они лежали на кровати, всё ещё пахнущие потом и сексом. Когда одеяло накрыло их с головой, даже ледяная ночь показалась чуточку теплее.
Пусть их руки и были в крови. Пусть им никогда не забыть тех, кого они потеряли. Но пока у них есть на кого опереться, они смогут пережить эту ночь. А за ней — и все последующие дни, что пронесутся у них под ногами. И как этот разбитый, израненный мир продолжал существовать, так и они будут жить.
И если такие ночи возможны, пусть даже изредка… может, жизнь и правда стоит того, чтобы жить.
И так, в долгой-долгой зимней ночи, они оба закрыли глаза.
———
Примечание переводчика:
* Ттоккук — блюдо корейской кухни, суп с клёцками «тток». Его обычно едят на Корейский Новый год. В ттоккук два ингредиента — подливка и тонко нарезанные рисовые лепёшки тток. Считается, что есть ттоккук — хорошее предзнаменование, а чашка ттоккука продлевает жизнь на год.
———
Переводчик и редактор — Rudiment.
http://bllate.org/book/14788/1318849
