Они отправились в Гонконг в августе, едва успев на последний пароход. Война закончилась почти десять лет назад, но покинуть страну всё ещё было непросто. В Гонконге оформлением документов занимался молодой человек; он был очень услужлив и говорил с лёгким цзянчжэским акцентом. По его словам, его дед был родом из Шанхая, в тридцатом году Китайской Республики (1941 по-нашему) его семья бежала, и их приютил командующий Му. После победы они перебрались в Гонконг, открыли чайный ресторанчик в Цимшацуй, а к поколению внуков дела уже шли вполне хорошо.
Билеты взяли в первый класс. Чжу Иньсяо пролежал без сна всю ночь, а на следующий день спустился в трюм, уступив двухместную каюту беременной женщине с ребёнком. Летом было жарко, по ночам не спалось. Всю ночь в коридоре гремели маджонговые столы. К середине плавания Чжу Иньсяо проиграл всё, что имел. Он уже собирался сделать последний ход, как вдруг за спиной раздался голос:
— Денег нет?
Чжу Иньсяо, не спавший несколько ночей, проговорил глухо:
— Второй, я есть хочу.
Сун Вэньтун отодвинул его в сторону, сел, взглянул на карты и махнул рукой:
— Иди спать.
Чжуцюэ принадлежит к стихии огня, вода на него плохо влияет, вот Чжу Иньсяо в море и не спалось. Ему снова приснилось то, что случилось несколько дней назад. Тогда Второй брат выбрал камень и повёл его в красное кирпичное здание во дворе.
Командующий Му слушал радио на балконе и, увидев их, указал на радио:
— Как раз, помогите настроить. На какой волне музыкальная опера?
Сун Вэньтун покрутил ручку, потом выключил приёмник и спросил прямо:
— Что вы хотите послушать? Я с Пятым вам сыграю.
Командующий Му подумал и сказал:
— Тогда давайте «Поразительную встречу».
За последние годы этот диалог повторялся много раз. Сун Вэньтун неизменно отвечал:
— Нас двое — не сыграть.
Но командующий Му рассмеялся — радостно, от души:
— А вот на этот раз я видел, что вас трое.
Вскоре У Цзысюй прислал весточку: старому генералу не нужно больше старательно вырезать надгробие. Он сказал, что не надо искать место для захоронения — лучше развеять прах над морем, так спокойнее.
Сун Вэньтун в точности исполнил его волю. Шихуном нарубил кипарисовое дерево и лично зажёг погребальный костёр.
В следующем месяце пришло письмо. Конверт был небольшой, весь в почтовых штемпелях. Сун Вэньтун пробежал глазами по строчкам, закинул Чжу Иньсяо в чемодан и на следующий день был уже в Гонконге.
Чжу Иньсяо проснулся от тишины — маджонга не слышно. Сун Вэньтун сидел напротив и рисовал карандашом чертёж. Он с самого начала куда-то исчез, а теперь на бумагу была перенесена вся внутренняя структура парохода. Остальные места в каюте пустовали — видимо, Мо-цзы выиграл у всех всё дочиста.
— Проснулся? — Сун Вэньтун прорисовывал детали машинного отделения. — На камбузе продукты неважные, я сварил тебе лапшу. Перебьешься.
Чжу Иньсяо вытянул шею, принюхался, выпил только бульон и снова рухнул на кровать:
— Лапша не из северо-восточной муки. Невкусно.
Не успел он договорить, как Шихун, вместе с ножнами, прилетел на кровать и припечатал его — в глазах потемнело. Чжу Иньсяо чуть не вырубился, но снов больше не видел.
Когда он снова очнулся, то был уже в облике Чжуцюэ, свернувшись на коленях у Сун Вэньтуна. Тот левой рукой перебирал его перья, а правой мастерил волан для ножного мяча.
Чжу Иньсяо приоткрыл один глаз:
— Второй, в прошлый раз, когда я видел тётю Чжао, она сказала, что я облысел.
Сун Вэньтун выдернул у него ещё одно перо:
— Я не взял подарок. Четвёртый, если узнает, начнёт причитать.
— Редкость рождает цену. Четвёртому воланы совсем ни к чему, — возразил Чжу Иньсяо.
Сун Вэньтун:
— Так блять, не ему же одному.
Чжу Иньсяо, который за годы общения привык говорить что думает, и часто получал за это по шее, всё же ляпнул:
— Ладно, мой брат тем более не оценит.
_____
В тридцать четвёртом Китайской Республики (1945 по-нашенски) Чай Шусинь уехал учиться за границу. Когда он уезжал, Чжу Иньсяо и Сун Вэньтун были в Башне-Мираже. За несколько лет писем почти не было.
Когда У Цзысюй женился, Лоча-цзы явился ему во сне и поднял тост. Водкой в алюминиевой фляге. Жених, понюхав, весь зашёлся в кашле и слезах. Потом троица просидела до утра перед дверью в брачный покой. Чжу Иньсяо сморило, а Чай Шусинь с Сун Вэньтуном допили и разошлись.
В письме Чай Шусинь сообщил только, что уезжает из Калифорнии в Англию. Чжу Иньсяо думал, что по прибытии в Гонконг придётся кого-то расспрашивать, но Сун Вэньтун, казалось, знал дорогу. За месяцы в море Мо-цзы освоил язык. Они пересели на метро, потом на поезд и без проблем добрались до Кембриджа.
Выйдя из поезда, Сун Вэньтун стал расспрашивать не о дороге к университету, а о том, где можно взять лодку напрокат.
На реке Кэм было много лодочников — в основном студенты, работающие неполный день. Аренда стоила несколько фунтов, но можно было поторговаться. Сун Вэньтун снял лодку. Утки на реке не знали, что за существо Чжу Иньсяо, и, уставившись на него, отчаянно крякали. На Кэме туристов предупреждали: ловить уток — к тюрьме, останавливаться где попало — к штрафу. Сун Вэньтун, однако, причалил у моста, заплатил штраф и, схватив Чжу Иньсяо, перепрыгнул на другую лодку.
Чжу Иньсяо не сопротивлялся. На берегу кто-то играл на скрипке. Сун Вэньтун вдруг швырнул его вперёд, а следом прыгнул сам. Когда лодка проплыла под аркой моста, Чжу Иньсяо увидел Чай Шусиня. Он лежал на противоположном борту, накрыв лицо книгой.
Он спал крепко. Лодка сделала несколько кругов по реке, прежде чем он проснулся. Сун Вэньтун смотрел, как он медленно садится, и приподнял бровь:
— Хорошо выспался?
Чай Шусинь, казалось, ничуть не удивился этой встрече. Он спрятал книгу за пазуху:
— Хороший сон был.
Сун Вэньтун объяснил, зачем приехал, коротко, по делу, и протянул ему шкатулку:
— Старый вояка уже ушёл в перерождение. Это — на память. — Помолчал. — Всё-таки последнее прощание.
Чай Шусинь, ещё не отошедший ото сна, не взял. Помолчав, ответил:
— …Он ещё не очнулся.
— Я, блядь, не о Четвёртом, — сказал Сун Вэньтун нетерпеливо. — Ты что, не поклонишься?
Чай Шусинь подумал и кивнул:
— А, да, верно.
Чжу Иньсяо разморило. Он слушал краем уха. За эти годы они редко собирались вместе, казалось, время и расстояния их развели. Но на самом деле такие разговоры он слышал много раз. Второй брат не был похож на Мо-цзы, а его брат — на Ракшасу.
Чай Шусинь принял шкатулку. На следующий день они с Сун Вэньтуном снова встретились на реке Кэм. Пожалуй, ни один Лоча-цзы с древности до наших дней не проводил время так, как он: накрывшись книгой, спать в лодке целый день. Сун Вэньтун терпеливо ждал. Когда Чай Шусинь проснулся, у носа лодки собралась целая толпа уток.
Сун Вэньтун, разминая в пальцах хлебные крошки, другой рукой помахал шкатулкой:
— Поклонишься — я увезу.
Чай Шусинь, всё ещё не до конца проснувшийся, спросил:
— Не хочешь его увидеть?
— Увижу, как же, — не оборачиваясь, сказал Сун Вэньтун. — Не очнулся — значит, его нет.
Чай Шусинь помолчал, потом спросил:
— Ещё долго?
Сун Вэньтун цокнул:
— Ты, блядь, сам не можешь посчитать? У тебя же математическое образование.
Чай Шусинь спросил в ответ:
— Откуда ты знаешь, о чём я говорю?
Сун Вэньтун промолчал.
На этот раз Чжу Иньсяо не пошёл с ними. Он знал, что его старшим братьям нужно поговорить. Он бродил по Кембриджу весь день. К вечеру Сун Вэньтун причалил. Чай Шусинь уже ушёл.
Чжу Иньсяо не спросил, куда. Сун Вэньтун всё равно не знал. Представители Школ — сами себе господа, могут быть где угодно. Не спрашивают, куда идут, не ждут, когда вернутся. Только иногда видятся.
Разве может юность длиться вечно?*
*少年安得长少年 (shàonián ān dé cháng shàonián) — строка из стихотворения Ли Бо.
На обратном пути, когда пароход пересекал границу, Сун Вэньтун высыпал прах в море. Вместе с прахом он выбросил и шкатулку. Чжу Иньсяо стоял рядом. Волны бились о борт, в небе зажглись звёзды.
Наступала эпоха процветания. Время, когда Синсю-цзы снисходят в мир людей.
Мо-цзы, помолчав, сказал:
— Старый генерал придумал неплохо. Когда я умру, сделаю так же.
Позже Чжу Иньсяо, случайно проходя мимо чайной в Фэнду, снова увидел игроков. Казалось бы, их поколение ещё при жизни вошло в «Завершающий штрих к летописи расцвета» как гвоздь программы. Никакая игра уже не могла их впечатлить. Но он задержался на минуту. В этот раз ставили на Сун Вэньтуна. Спорили, когда Мо-цзы состарится.
Никто не спорил о том, когда он умрёт. Когда великий Мо-цзы сбросит оковы плоти, сами Десять Владык Преисподней выйдут встречать. Они могли спорить только о том, когда он начнёт стареть. Будто только медленное, дряхлеющее тело могло удержать его хотя бы на миг. Потому что сейчас в мире никто не мог победить Мо-цзы, кроме него самого.
_____
1987 год, год Динмао. У Цзысюй после десятилетий беззаботной жизни наконец занялся полезным делом — перестроил старую усадьбу в городе в школу. Он хотел пригласить Второго попечителем, но получил решительный отказ. В итоге Мо-цзы пошёл работать поваром в школьную столовую. Вскоре весь город узнал, что лапша с тушёной капустой в школе «Гинкго» — пальчики оближешь. Даже сотрудники соседней фабрики приходили с алюминиевыми мисками перекусить. Сун Вэньтун почувствовал, что такую ораву ему не прокормить, и, бросив это дело, устроился сторожем.
*Динмао (丁卯, Dīngmǎo) — это четвёртый год 60-летнего цикла китайского календаря.
Чжу Иньсяо уже вернулся на Террасу Восседающей Птицы и занимался делами рода. Иногда он навещал его, но уже не так вызывающе, как в молодости. Мо-цзы за что ни возьмётся — всё делает с размахом. Сторожем он тоже был выдающимся. В школе «Гинкго» не то что прогуливать или опаздывать — даже пуговицу на воротнике нельзя было оставить незастëгнутой. Чжу Иньсяо пробирался тайком совсем по другой причине. Уборщица в школе много лет сватала Сун Вэньтуна, но капля, что точит камень, так его и не проточила. В конце концов она решила сменить тактику и принялась за Чжу Иньсяо.
Только он пригнулся и шмыгнул в сторожку, как за его спиной раздался громовой голос:
— Старый Сун, а твой-то! Ну как тебе та девица, приглянулась?
Великий Мо-цзы сделал вид, что не слышит. Великого Синсю-цзы схватили за косичку и уволокли. Через несколько часов он вернулся растрёпанный и, откинув хлопчатобумажную занавеску, завопил:
— Что за дела?! Она что, не в курсе? «Меньше рожай — лучше живи»! Да рожай ты, блядь, яйцо, на здоровье!
Сун Вэньтун, обхватив эмалированную кружку, с невозмутимым видом взирал на его растерянную физиономию. Чжу Иньсяо, у которого от болтовни уборщицы уже голова шла кругом, глядя на безучастного Сун Вэньтуна, осмелел и прошипел сквозь зубы:
— Папаша этого маленького Чжу, вы бы хоть слово сказали!
Сун Вэньтун, который растил его несколько десятилетий и как отец, и как старший брат, вполне заслужил это обращение. Он замер, кружка с глухим стуком опустилась на стол. Чжу Иньсяо подумал: «Ну всё, сейчас влетит». Но Сун Вэньтун вдруг рассмеялся — смеялся он так, словно прорвало плотину, со всей силы. Ему уже исполнилось семьдесят три, но смеялся он как двадцатилетний парень, даже моложе, — глаза сияли юношеским задором.
Чжу Иньсяо, сам не зная зачем, отправился обратно к тому самому игорному столу, но тот уже давно закрылся. Эту партию вместе с двумя другими — «когда очнётся Тяньсуань-цзы» и «когда вернётся на родину Лоча-цзы» — окрестили «тремя неразрешимыми загадками Фэнду».
Вскоре неразрешимых загадок осталось только две.
В 1991 году, в год Синьвэй, Чай Жэньдун заболела. Чай Шусинь вернулся на родину.
В семье Чай к жизни и смерти относились философски. Чай Шусинь поселился в храме городского бога. На следующий день явился приказчик и сказал, что по поручению главы семьи привёз Ракшасе подарок.
У ворот стоял грузовик, в котором привезли десяток с лишним больших кадок с «махровой алой зимней сливой».
Приказчик сказал:
— Глава семьи наказал: к нам можете не приходить, и приветы передавать не надо.
Чай Шусинь подумал и спросил:
— Сестра ничего больше не говорила?
Приказчик растерялся, потом откашлялся и, изобразив девичью живость, пропел:
— «Я уже старуха, а ты всё молодой, нечего ко мне соваться!»
Чай Шусинь устроил сливу, обосновался надолго. А позже пошёл работать в школу «Гинкго» учителем на замену. У него образование — пожалуй, лучше, чем у всех учителей вместе взятых. Он мог вести любой предмет. Лоча-цзы и Мо-цзы стали коллегами. Школа «Гинкго» из частной превратилась в государственную и сменила название на Городское училище искусств.
1992 год, год Жэньшэнь. Зимней ночью Чай Шусинь пришёл к Сун Вэньтуну с болгарским перцем и заодно помог затащить наверх посылку. Посылка была тяжёлая, и Сун Вэньтун при нём её открыл. Там лежал кусок камня.
— Этот камень я когда-то для старого генерала присмотрел, — сказал Сун Вэньтун, постучав по камню. — Можно сказать, даром достался.
До этого он мыл овощи и вынес из кухни Шихун — на лезвии ещё зелёный лук блестел. Он вытер меч и протянул рукоятку Чай Шусиню:
— Тогда ты задал мне вопрос. Теперь я могу ответить. Осталось пять лет.
Чай Шусинь понял, о чём речь, и переспросил, слово в слово, как тогда:
— Откуда ты знаешь, о чем я говорю?
— Хватит, а? Не думай, что я тебя не одолею, — Сун Вэньтун ткнул его рукояткой меча в грудь — точь-в-точь старик, выговаривающий младшему. — Это ведь твой там постарался?
Чай Шусинь и правда сделал шаг назад и тихо сказал:
— Он очнётся.
Сун Вэньтун взглянул на него и вернулся на кухню резать зелёный лук:
— Не бойтесь, дед за вами присмотрит. — И добавил: — Я не состарюсь.
Чай Шусинь ничего не ответил, но за дверью уже завёлся Чжу Иньсяо, а вместе с ним — и председатель домкома:
— Старый Сун, внучок твой к тебе пришёл! — Открыв дверь и увидев Чай Шусиня, она всплеснула руками: — Ой, и старший внук здесь!
Чжу Иньсяо, гнусавя, пропел:
— Дедушка, я демона победил и к тебе пришёл!
Сун Вэньтун запустил в него поварёшкой:
— Чжу Иньсяо, ещё раз начнёшь пургу гнать — завтра же твой диск с «Братьями-тыквами» пополам переломлю!
Человеку — одна шестидесятилетка, но многим ли дано прожить век? Сун Вэньтун дал слово и сдержал его: на жизнь хватило, на смерть — тоже. 1997 год, год Динчоу. Сун Вэньтун вдруг сказал, что хочет в Башню-Мираж.
Человек издалека ещё не вернулся. Чай Шусиню приснился сон.
Во сне юноша, острый как пламя, приподняв бровь, усмехнулся:
— Восемьдесят лет. Передай Четвёртому: брат своё слово сдержал.
Чай Шусинь долго смотрел на него и наконец спросил:
— А как же Синсю-цзы?
Сун Вэньтун всё так же улыбался. У Гуаньинь — тело, неподвластное времени; ничто в мире не может нарушить его безмятежность.
— Я оставил ему кое-что в Башне.
Чжу Иньсяо сделал так, как Сун Вэньтун когда-то просил: Шихуном нарубил кипарисовых дров. Чай Шусинь зажёг погребальный костёр. Только одно: в отличие от командующего Му, Сун Вэньтун не хотел, чтобы его прах развеяли над морем у границы. Он велел Чжуцюэ подняться выше девяноста тысяч ли, не оглядываться и бросить его кости в звёздную пыль.
В небесах и на земле — всё это он.
Чжу Иньсяо устроил маленький переполох, недолго сходил с ума, и наконец, пëстрый цыплёнок стал Алой Птицей, взялся за ум и решил жить по-человечески.
2002 год, год Жэньу. Чай Шусинь впервые получил приглашение от семьи Чай. Нынешний глава семьи обрадовался рождению дочери и осмелился пригласить его на отмечание первого месяца.
Чай Жэньдун уже тяжело болела и лежала в больнице. Девочку после родов сразу принесли к ней; говорят, она очень её полюбила и велела обязательно отметить первый месяц.
Чай Шусинь слышал от сестры об этом приёмном сыне и всё же заглянул в родовое гнездо.
Никто из нынешних Чай не видел легендарного Лочу-цзы. Чай Шусинь скрыл свою ауру, и на пиру его никто не узнал. Он прошёл сквозь шум и гам, пробрался во внутренние покои. Девочка мирно спала в колыбельке. Он постоял у кроватки, опустив глаза.
Глава семьи Чай вошёл и, увидев его, замер.
Чай Шусинь, не поднимая головы, спросил:
— Ты меня узнал?
— Мать показывала мне вашу фотографию… — Глава семьи Чай смотрел на него. — Вы… вы и вправду пришли.
Чай Шусинь помолчал, потом спросил:
— Имя есть?
— А?
— У девочки.
— А, — спохватился глава семьи. — Мать дала имя — Яньянь.
— «Яньянь» как «смех и радость»? — спросил Чай Шусинь.
Тот покачал головой и сказал осторожно:
— Мать сказала: как в «Пире весеннего дня».
Долгая жизнь дочери — пир весеннего дня.
Чай Яньянь родилась весной.
В день весеннего пира под зелёное вино поют песню, и снова
Три желания загадаю, стоя на коленях:
Первое — чтобы странник вернулся из долгого пути;
Второе — чтобы потомки были здоровы;
Третье — чтобы стали, как ласточки над крышей,
Любящие, что нашли друг друга.
— Мать сказала: первый пир — тот, на котором вы с ней в Фэнду проститесь; второй — в честь девочки. — Глава семьи помолчал. — Раз загадано три желания, то и пира должно быть три. Третий она не увидит, я не увижу, Яньянь, может, и увидит… А если нет, то так, из поколения в поколение, в роду Чай всегда найдётся кто-то, кто будет ждать вашего воссоединения.
Чай Шусинь ничего не сказал. Он провёл пальцем по ручке колыбельки.
Глава семьи Чай подумал, что он собирается уходить, и, набравшись смелости, предложил:
— Возьмите красное яйцо. Ой, нет, лучше два.
Чай Шусинь собирался сразу же ехать в другой город — он получил весть об одной из монет Горного Духа. Но после праздника он заехал в храм и положил красные яйца у изголовья Му Гэшэна.
— Когда же ты очнёшься? — тихо спросил Чай Шусинь. — Я не умею обращаться с детьми.
Помолчав, добавил:
— Она, наверное, не забавнее Пятого, но и не хуже.
2005 год, год Ию. У Цзысюй стал отцом. Чай Шусинь просидел с Шихуном в Фэнду семь дней и семь ночей, пока наконец не услышал детский крик. Чжу Иньсяо, наскоро примчавшийся с Террасы Восседающей Птицы, хотел зажечь золотые фонари, но у новорождённого ещё не устоялась загробная сущность, а природа Чжуцюэ была слишком «янской», и он решил повременить.
— Назовём У Бию, — сказал У Цзысюй. — Это имя ещё учитель придумал.
У Бию был полной противоположностью Чай Яньянь — с самого рождения он орал благим матом. Загробное тело требовало присутствия Ракшасы. У Цзысюй ухаживал за женой, старейшины замышляли недоброе, а Чжу Иньсяо и себя-то прокормить не мог. Поэтому младенца бросили Чай Шусиню. Лочу-цзы обвешали бутылочками и погремушками, он уселся с У Бию на высокой башне, и детский плач сотряс весь город.
— Я правда не могу. Когда ты очнёшься? — Чай Шусинь положил корзину красных яиц рядом с Му Гэшэном. — Они вдвоём точно забавнее Пятого.
Когда У Бию разрешили выходить из Фэнду, он вцепился в Чай Шусиня и не отпускал, искусал всего. Чай Шусиню нужно было искать монеты, и он оставил ребёнка на попечение городского бога. Когда через несколько месяцев он вернулся, У Бию уже много дней спал лицом к лицу с Му Гэшэном.
— Я… я никак не мог их разнять. Ребёнок чуть что не так, сразу кусается, — докладывал Чэнхуан, обливаясь потом.
Загробная сущность У Бию ещё не до конца устоялась — он родился с острыми зубками. Возможно, мёртвая аура Му Гэшэна казалась ему родной, и он каждый день упорно лез в его гроб.
У Цзысюй явился неторопливо и сразу объяснил причину:
— На Четвёртом твой запах.
Чай Шусинь молчал, и нельзя было понять, что у него на лице. А У Цзысюй усмехнулся:
— Раз так, пусть этот парень будет твоим приёмным сыном.
Чай Шусинь снова промолчал. У Цзысюй неторопливо продолжал:
— Ты будешь названным отцом, а Четвёртый — это другое дело.
За те годы, что Тяньсуань-цзы лежал безжизненно, Лоча-цзы уничтожил несчётное число духов, осмелившихся порочить его имя. Чай Шусинь посмотрел на У Бию, который, не боясь ничего, забрался в гроб, но в конце концов ничего с ним не сделал, только взял на руки и тихо вздохнул:
— Если не можешь его разбудить, то плачь хоть потише.
___
2008 год, год Уцзы. У Цзысюй ушёл из жизни. Нефритоволикий красавец отправился в путь перерождений вместе с женой. Перед уходом он, всё такой же мягкий и улыбчивый, поднял чарку за Чай Шусиня, пришедшего проститься:
— Уж какой получился, такого сыночка и оставляю тебе.
Чай Шусиня с утра уже У Бию укусил в левую щёку — на ней ещё оставался след от зубов. У Цзысюй взглянул на Чжу Иньсяо, стоявшего неподалёку, и понизил голос:
— Второй уже десять лет как ушёл, верно?
Чай Шусинь не успел рта раскрыть, а У Цзысюй уже добавил:
— Семьдесят лет прошло с тех пор, как Четвёртый ушёл.
Лоча-цзы совсем онемел. А Учан-цзы улыбнулся:
— Цзяцзы и десять — хороший срок. Помнишь, учитель говорил: «полнота и пустота — всё к лучшему». В те годы в Обители Гинкго я, казалось, больше всех страдал, а за эти семьдесят лет мне досталось больше всего счастья.
Он похлопал Чай Шусиня по плечу:
— Прощай, брат. Великой удачи занять желаю. И скорее вам встретиться.
____
В том году Чай Яньянь пошла в начальную школу и тоже поселилась в храме. Встретившись, маленькая барышня Чай и глупая дочка то грызлись, то вместе влипали в истории. Однажды Чай Шусинь, не выдержав, достал из кухни фарфоровую чашу и велел им убираться и вернуться, когда наполнят.
Во дворе пожелтел гинкго. Он поставил кресло, перенёс спящего под дерево и принялся убирать. За эти годы монет Горного Духа у него становилось всё больше. Сначала У Бию грыз их, когда резались зубы, а потом оба ребёнка использовали их в качестве фишек и разбросали по всему двору. Чай Шусинь искал их всю ночь, но так и не собрал все. Детей не было до утра, и он не очень волновался: одна — глава семьи Чай, другой — загробный плод, оба выросли под сенью гинкго.
Под утро Чай Шусинь пошёл на кухню варить лекарство и наконец нашёл последнюю монету под миской У Бию.
Когда лекарство сварилось, он вспомнил, что пора бы подмести жёлтые листья гинкго, высушить, обжарить и заварить чай — так их готовить его когда-то научил Сун Вэньтун. С чашкой в руке он вышел из кухни. Небо было ещё тёмное, но землю уже покрывал свет золотой зари.
Он посмотрел вперёд.
Юноша в кресле смотрел на него — точь-в-точь как семьдесят лет назад.
Он улыбнулся:
— Саньцзютянь?
У Цзысюй перед уходом сказал:
— Цзяцзы и десять лет, добавить три десятка — вот и полная сотня, а три сотни рождают тьму вещей; посему желаю благородному мужу десять тысяч лет.
Как и сказал тогда старый друг:
Цзяцзы и десять лет, и наконец
Вьюнок живой оплëл древесный ствол.
Как цинь и сэ в гармонии звучат,
Вечность в единой воле сердец.
___
Там в последнем стихе имя Му Гэшэна но с другим порядком иероглифов. Ориг:
甲子有十，得木生葛，终有琴瑟。
万年意合。
http://bllate.org/book/14754/1613937
