Ливень не прекращался уже семь дней.
Сун Вэньтун, держа зонт, широкими шагами приблизился и без обиняков сказал:
— Семь дней. Ты не можешь больше здесь стоять.
Никто не ответил.
Сун Вэньтун повысил голос:
— Линшу-цзы, послушай меня. Ты не можешь так больше стоять. Твоё тело этого не выдержит!
И снова — тишина.
Сун Вэньтун сжал ручку зонта. Обычно он редко им пользовался — для него даже самый сильный ливень был не страшнее, чем вино, что льётся из кувшина. Но сейчас, только оправившись от тяжёлой болезни, он остро ощущал ноющую боль в костях. Холодный дождь оказался острым, как нож: он не только холодил, но и ранил.
Он уставился на человека перед собой — Чай Шусинь простоял у подножия Алтаря Неба семь дней.
Проливной дождь, хлеставший по телу, был подобен тысяче ударов ножом.
Чёрные тучи клубились, вдалеке грохотал гром. Редкость для Пэнлая, этого рая, отрезанного от мира. В шуме дождя всё казалось оглушительным: свист мечей практикующих, пронзительные крики белых журавлей, гул Шихуна в ножнах…
И ещё — чистый, звонкий перестук монет Горного Духа на Алтаре Неба.
Монеты Горного Духа.
Му Гэшэн.
Шёл седьмой день с тех пор, как Му Гэшэн начал гадание о судьбе государства.
Сун Вэньтун крепко зажмурился и в последний раз попытался достучаться до человека перед собой:
— Чай Шусинь. В Обители Гинкго и так мало людей осталось. Нельзя терять ни одного.
Спустя долгое время Чай Шусинь наконец ответил охрипшим голосом:
— …Я не уйду. Пока гексаграмма не явится, я не сдвинусь с места.
Сун Вэньтун пришёл в ярость. Ему до безумия хотелось сейчас же броситься на Чай Шусиня. Ему отчаянно нужно было с кем-нибудь подраться. С того самого мгновения, как он, ещё больной в постели, услышал от Му Гэшэна его грандиозный план, в его сердце полыхнул огонь ярости. Если бы не тяжёлое ранение, он бы ещё тогда же вцепился в Му Гэшэна.
— Четвёртый, что это за херня? Да пошёл ты, Му Гэшэн! Не смей заставлять меня смотреть, как ты идёшь на смерть! Дай мне, Шихун, я сам пойду и убью Хуа Бучэна, сожгу этот чёртов Пэнлай, вырежу всех этих ебаных тварей в Фэнду, будь там хоть восемьсот ли кровавой реки и шестьсот тысяч мёртвых душ! А потом разбужу Третьего, и мы, братья, выпьем в обители на прощание! Настоящий мужчина встречает смерть с песней — и всё тут! Дай мне Шихун! Дай меч, мать твою, Му Гэшэн!
Тогда, в комнате, Му Гэшэн прижимал к себе его меч, прятался подальше от кровати и смотрел куда угодно, только не на него. Он даже насвистывал, делая вид, что не замечает убийственного взгляда Сун Вэньтуна.
Сун Вэньтун, вне себя от ярости, охрипшим голосом кричал:
— Му Гэшэн, ты у меня дождёшься! Ты у меня дождёшься, мать твою!..
Он снова и снова повторял ругательства, и каждое слово, казалось, было пропитано огнём. Шихун резонировал с эмоциями хозяина, рукоять меча накалилась, и жар обжигал руки Му Гэшэна, так что тот едва удерживал его.
Люди из школы Мо всегда открыто радовались, но прятали печаль в сердце. За всю жизнь Сун Вэньтун проводил мать, проводил наставника, но ещё никогда не плакал.
Обжигающий жар Шихуна и был его слезами.
Му Гэшэн изо всех сил прижимал меч к себе, не глядя на Сун Вэньтуна. Он только слушал, как тот ругается. Раны Сун Вэньтуна ещё не зажили, силы покидали его, и в конце концов от бесконечных проклятий остались только две фразы:
— Му Гэшэн, мать твою… ты у меня дождёшься...
Каждый в Обители Гинкго понимал, что на самом деле хотел сказать Сун Вэньтун.
«Четвёртый, не умирай.
Обязательно дождись меня».
И ещё одну фразу, которую он не мог произнести: «Умоляю».
Когда Сун Вэньтун наконец замолчал, Му Гэшэн, всё ещё прижимая к себе меч, нехотя подобрался к кровати.
Сун Вэньтун приоткрыл глаза — хотел сказать: «Пошёл ты отсюда подальше».
Но вместо этого увидел, как этот вечный весельчак опустил глаза и тихо позвал его:
— Брат.
— Второй, — позвал Му Гэшэн. — Второй брат.
— Умоляю.
В Обители Гинкго старшинство определялось не возрастом, а порядком поступления. Все, кроме Линь Цзюаньшэна, которого называли Старшим братом, звали друг друга по очереди. Му Гэшэн никогда не называл Сун Вэньтуна «братом» — когда что-то случалось, он просто орал: «Второй, Второй, иди скорее, Второй!» Однажды, когда Му Гэшэн особенно сильно разозлил Сун Вэньтуна, У Цзысюй, как обычно, попытался их помирить и сказал: «Пойди назови его „вторым братиком“, он добрый, может, и поужинаем сегодня».
Сун Вэньтун, услышав это «второй братик», покрылся мурашками и уже хотел выругаться, как вдруг голодный Му Гэшэн, не помня себя, бросился к нему с криком:
— Отец! Прости меня! Великий человек не помнит маленького зла! Умоляю, приготовь поесть, папа!
Так что то самое «брат» он так и не произнёс.
Редкость рождает ценность. Возможно, Му Гэшэн уже тогда решил приберечь этот козырь для самого безнадёжного момента, чтобы Сун Вэньтун ни за что не смог ему отказать.
И сейчас он не капризничал. Он задумал план на сотню лет вперёд, полный правды и отваги, и хотя Сун Вэньтуну хотелось его прибить, это «брат» заставило безжалостного Мо-цзы опустить меч.
Врата Небесного Исчисления поистине не знают просчётов.
«Просчётов, как же», — подумал Сун Вэньтун.
Над Алтарем сверкнула молния, словно ослепительный блеск ножа гильотины, и Чай Шусинь на секунду стал белым. Эта белизна была ужасающей, словно обнаженные кости под плотью.
Сун Вэньтун усмехнулся про себя: «Четвёртый, Четвёртый, ты весь свой дар красноречия потратил, думал, уговоришь меня — и всё в порядке. Дурак. Настоящая проблема вон где».
Грянул новый удар молнии. Сун Вэньтун заговорил:
— Чай Шусинь, ты Четвёртого…
На этот раз Чай Шусинь, не дав ему закончить, резко перебил:
— Мо-цзы!
Голос Сун Вэньтуна взвился ещё выше, почти в ярости:
— Чай Шусинь!
Человек, который до этого стоял недвижимо, вдруг покачнулся. Чай Шусинь пошатнулся и очень тихо, почти умоляюще сказал:
— Здесь слишком близко к Алтарю Неба… слишком близко. Нельзя, — голос его был полон мольбы. — Нельзя, чтобы Му Гэшэн услышал.
Сун Вэньтун не выдержал:
— Неужели ты с этим смирился?!
Чай Шусинь закрыл глаза:
— Это решение Му Гэшэна. Его собственное решение. Я… я не смирился, но я не смею роптать.
Сун Вэньтун твёрдо произнёс:
— Ты и правда не смеешь?
Чай Шусинь глубоко вздохнул:
— Я бы корил его за неведение, но… ненавидел бы себя за то, что он узнал.
Его голос разрывался от боли:
— Уже всё зашло так далеко… Как я посмею, как я осмелюсь дать ему узнать...
Хлестал ливень.
— Хорошо, — наконец сказал Сун Вэньтун. — Раз ты не уходишь, я останусь с тобой.
С этими словами он выхватил меч из ножен. Шихун рассек дождь, оставив алую полосу. Ножны со звоном упали на землю, величественно и грозно.
— Мо-цзы с мечом, Линшу-цзы охраняет алтарь! Посмейте сегодня хоть кто сунуться — сначала пройдите через нас!
Голос Сун Вэньтуна разнёсся далеко под дождём. У подножия длинной лестницы замерла похоронная процессия.
Люди из семьи У принесли гроб.
Процессия растянулась далеко. Те, кто нёс гроб, были одеты в чёрные одежды и накидки, они разбрасывали золотую бумагу. Шедший впереди не касался ногами земли, покачиваясь, парил в воздухе и громко возглашал:
— Западный путь открыт, боги ведут, небо и земля чисты, солнце освещает жёлтые источники…
Неподалёку стояли совершенствующиеся, которые наблюдали за этим со стороны, и тихо переговаривались:
— Это из семьи У? Зачем они гроб принесли?
— Гадание о судьбе государства — великая гексаграмма. Ни один Тяньсуань-цзы, который её составлял, не выживал. Наверное, для него и приготовили.
— Сколько дней Тяньсуань-цзы уже на Алтаре Неба? Когда же гексаграмма явится?
— Гадание о судьбе государства — великая гексаграмма, сколько поколений Тяньсуань-цзы её не составляли. Глава школы сказал, нужно минимум семь дней…
— Так это же сегодня?
Сун Вэньтун холодно смотрел, как похоронная процессия приближается. Когда они подошли почти вплотную, он с силой ударил клинком о землю.
Посыпались искры.
— Вы, — произнёс он ледяным тоном, — зачем притащили сюда гроб?
Тот, кто шёл впереди, отвесил долгий поклон и протяжным, жалобным голосом ответил:
— Докладываю Мо-цзы, по правилам Семи Школ, после смерти Тяньсуань-цзы он не входит в колесо перерождений. Тело следует хранить в гробу из тонущего дерева, а через сто дней кремировать…
Сун Вэньтун холодно перебил его:
— Гексаграмма ещё не явилась, а вы уже спешите хоронить?
— Докладываю Мо-цзы, традиции школы Небесного Исчисления необычны, и в оставленных правилах есть великий смысл. Мы лишь подготовили всё заранее…
Не успел этот живой мертвец договорить, как Сун Вэньтун взревел:
— Отлично! Стая скелетов, выползших из могил, тоже смеет судить о школе Небесного Исчисления? «Необычны»?!
В его голосе звучала жажда убийства. Похоронная процессия невольно попятилась. Но Сун Вэньтун не позволил им отступить. Он резко протянул руку, схватил предводителя за горло, поднял Шихун и одним ударом пронзил его насквозь.
В тот же миг на лезвии вспыхнуло пламя, и человек, бившийся в воздухе, за секунду сгорел дотла.
— Кто следующий? — Сун Вэньтун посмотрел на толпу внизу. Ярость схлынула с его лица, её заменила бесстрастность.
Никто больше не осмелился шагнуть вперёд.
В отличие от Му Гэшэна, который в гневе мог отлупить человека до полусмерти, но не убить, от Тяньсуань-цзы можно было умереть и потом вернуться в Фэнду, сменив тело. А под лезвием Шихуна не оставалось душ — все они испарялись бесследно.
Те, кого убивал Мо-цзы, исчезали навсегда.
Люди, нёсшие гроб, зашептались:
— Что же делать?
— Может, подождём здесь? Не так уж далеко…
— Нельзя же! Смерть Тяньсуань-цзы — дело огромной важности!
— Но это же Мо-цзы! Мо-цзы Сун Вэньтун! Кто посмеет?
В этом противостоянии издалека приблизилась энергия меча. Прибыл Хуа Бучэн.
Он прилетел на мече, остановился перед Сун Вэньтуном и бесстрастно произнёс:
— Мо-цзы, ваши раны ещё не зажили, не стоит применять силу.
— Чаншэн-цзы, — холодно усмехнулся Сун Вэньтун. — Вы, совершенствующийся, решили заступиться за кучу злых духов?
— Злые духи они или нет — все они члены Семи Школ.
— Хватит! — резко оборвал его Сун Вэньтун. — Семь Школ, Семь Школ! Всего лишь стая стяжателей и сборище нечисти! Хуа Бучэн, говорю тебе: убирайся обратно и совершенствуйся себе потихоньку!
Он поднял Шихун и, не скрываясь, направил остриё на Хуа Бучэна. На лезвии бушевало пламя. Голос Сун Вэньтуна доносился из-за огня:
— Если бы ты не был связан со школой Небесного Исчисления, я бы непременно показал тебе, что меч школы Мо, кроме того, что рубит духов и истребляет зло, без труда убьёт и такого полубога, как ты!
Не успели его слова замереть, как снова ударила молния. Но на этот раз, кроме раската грома, раздался звон металла, упавшего на землю. В тот же миг и Сун Вэньтун, и Чай Шусинь поняли, что это.
Монеты Горного Духа.
Одна за другой монеты падали на землю, звенели, ударяясь о камень, и на Алтаре Неба возникал мощный резонанс. Вскоре все поняли, откуда этот звук, и вокруг раздались изумлённые возгласы:
— Это… это монеты Горного Духа!
— Неужели это и есть гексаграмма?
Хуа Бучэн, не выражая ни радости, ни печали, посмотрел на вершину Алтаря Неба и спокойно произнёс:
— Небо являет знамения, возвещая о благоприятном и неблагоприятном. Судьба государства свершится.
На вершине Алтаря Неба ледяной ветер пронзил тело Му Гэшэна. Он с силой выплюнул большой сгусток крови, с трудом перевёл дыхание и из последних сил произнёс:
— Великая Тьма покрывает и несёт, Великий Свет озаряет и ведёт; я повелеваю, небо и земля внимают…
В тот же миг ветры и тучи пришли в движение. Бесчисленные ледяные потоки впивались в его тело. Сорок девять монет Горного Духа загудели в ответ и стремительно взмыли над Алтарём.
Внезапно гром стих, ливень замер.
В мире остался лишь мучительный хрип Му Гэшэна.
Все остолбенели. Через мгновение кто-то, опомнившись, вскрикнул:
— Гексаграмма явилась! Гексаграмма явилась!
Поднялся шум. Но Му Гэшэн, казалось, ничего не замечал. Он с трудом наклонился, разглядывая знаки вокруг себя:
— Инь-Ян, Мо, бессмертные, род Чжу… Хорошо, все на месте.
Он закрыл глаза, закашлялся и в кашле этом слышалось облегчение человека, завершившего свой замысел. Потом медленно выпрямился, вытер кровь с губ, поправил одежду и направился в центр Алтаря Неба.
Юноша остановился и отвесил земной поклон в четырёх направлениях.
Кто-то внизу не понял:
— Что это он делает?
— Благодарит Небо и Землю за то, что ему, смертному, даровали знать Небесную волю, — ответил знаток мантики. — Из поколения в поколение Тяньсуань-цзы, будучи простыми людьми, постигали Небесную волю, и перед смертью они должны благодарить и каяться…
— Он идёт на смерть.
— Это, наверное, самый недолгий Тяньсуань-цзы за всю историю школы…
— А теперь можно подойти?
— Нельзя. Монеты всё ещё резонируют с небом и землёй. Подойти сейчас — верная смерть…
У Сун Вэньтуна дрожала рука, сжимавшая меч. Он смотрел на человека, кланявшегося на Алтаре, и закричал голосом, полным невыносимой скорби:
— Четвёртый! Четвёртый!
В следующую секунду его толкнули. Шихун с грохотом упал на землю. Сун Вэньтун резко обернулся:
— Чай Шусинь?! Сейчас нельзя!
В шуме ливня и грома взметнулись брызги. Человек с горячим сердцем и холодным рассудком в одиночку поднимался по ступеням.
С тех пор как Мо Цинбэй мечом перерубил драконьи жилы, на Пэнлае десятки лет не слышали такого душераздирающего крика.
— Му Гэшэн!!!
Чай Шусинь резко сел на кровати.
Он тяжело дышал, толкнул окно. В городском храме шелестели листья гинкго, щебетали птицы.
— Саньцзютянь? — снизу донёсся удивлённый голос. Му Гэшэн, держа в руках котелок с лекарством, изумлённо смотрел на него. — Ты… ты чего так рано?
Чай Шусинь спрыгнул с окна, широкими шагами подошёл к Му Гэшэну, не говоря ни слова, только пристально смотрел на него.
— Что случилось? — Му Гэшэн опешил, поставил котелок на землю и мягко положил руки на плечи Чай Шусиня. — Кошмар приснился?
Чай Шусинь закрыл глаза, выдохнул:
— Ничего.
Потом посмотрел на него с укоризной:
— Ты опять собрался тайком вылить лекарство.
— А, это… — Му Гэшэн тут же начал смотреть по сторонам. — Саньцзютянь, как это ты сегодня так рано встал? Я думал, в половине пятого точно проблем не будет. Ты что, вообще не спишь по ночам? Хотя у стариков сон лёгкий, но ты спишь слишком мало…
Чай Шусинь:
— Эта порция и так минимальная. Ты должен её выпить.
— Не слышу! Я глухой! — заявил Му Гэшэн.
Чай Шусинь вздохнул, поднял котелок и пошёл на кухню. Му Гэшэн не отставал:
— Может, договоримся, Саньцзютянь? Я сегодня побольше овощей съем. Ну не хочу я больше лекарство пить…
Чай Шусинь:
— На завтрак будешь шумай?
Му Гэшэн:
— Буду.
Чай Шусинь:
— Рисовую кашу?
— Буду!
— А лекарство примешь?
— Нет. — Му Гэшэн быстро отреагировал и усмехнулся: — Саньцзютянь, мы что, в детском саду? Я на такие штуки ещё при Втором брате не вёлся.
烧麦 (shāomài) — шумай, китайские пельмени с открытым верхом. Красиивые.
При упоминании Мо-цзы Чай Шусинь снова вспомнил приснившегося ему Сун Вэньтуна. Шихун в этот момент лежал у очага. Рукоять меча, когда-то перешедшего к нему от Мо-цзы, всё ещё хранила тепло его руки.
Чай Шусинь, не подавая виду, взял яблоко и ополоснул его под краном. Му Гэшэн, увидев это, подошёл поближе и спросил с улыбкой:
— Саньцзютянь, ты умеешь Шихуном цветы вырезать? Я помню, Второй брат мог им на тыкве целый трактат «О радостях соединения Инь и Ян» вырезать…
Вода перестала течь. Чай Шусинь взял Шихун и вытащил лезвие из ножен. Рука его была твёрдой, он ловко срезал кожуру и постепенно придал яблоку форму цветка.
Му Гэшэн с восхищением наблюдал за его движениями:
— Ну ты даёшь, Саньцзютянь!
Чай Шусинь опустил меч и положил вырезанное яблоко в руку Му Гэшэну:
— Держи. Яблочный цветок.
Му Гэшэн с одобрительным цоканьем повертел его в руках и тут же отправил в рот. Прожевав, сказал:
— Саньцзютянь, я, вообще-то, не ради того, чтобы тайком вылить лекарство, так рано встал. Это просто по пути. Главное — мне сегодня утром очень интересный сон приснился.
Чай Шусинь, вспомнив свой, внутренне напрягся и спросил:
— Что за сон?
Му Гэшэн рассмеялся и, оживлённо жестикулируя, принялся рассказывать:
— Приснилось мне, что мы отправились на Запад за священными писаниями. Второй брат был вторым старшим братом, Третий — третьим, Пятый — ездовым животным Наставника. Я ждал, кем будешь ты. Иду, значит, сражаюсь с демонами, но в полсилы — вдруг это ты…
Он сдерживал смех:
— Угадай, кем ты оказался?
Чай Шусиню стало любопытно:
— Кем же?
Му Гэшэн расхохотался:
— Ха-ха-ха-ха! Ты — царица Девчоночьего царства! Умора! Пришли мы в ту страну, вхожу я во дворец — гляжу, а царица эта ну точно знакомая. Спрашиваю у Наставника, красивая ли царица, а он аж руками заколотил по ляжкам от восторга: «Красива! Очень красива! Красива до слёз!»
Чай Шусинь тоже улыбнулся:
— А потом?
— А потом я проснулся, — с сожалением причмокнул Му Гэшэн. — Ты как раз собирался устроить нам пир, говорил, что приготовил отличное вино. Жаль, не удалось попробовать.
Чай Шусинь подумал и сказал:
— Есть лечебное. Будешь вовремя принимать лекарство — в полдень сможешь немного выпить.
— Лечебное вино? — Му Гэшэн проигнорировал первую половину фразы и удивился: — Ты что, настаивал вино? Где спрятал? Почему я не нашёл?
Чай Шусинь:
— Я и сам не знаю, где оно. Ты его закопал во дворе.
— Я закопал? — Му Гэшэн задумался. — Вроде что-то такое было… Погоди, я, кажется, помню, закопал под гинкго.
С этими словами он взял лопату у двери и пошёл копать под деревом. Вскоре лопата звякнула о керамику.
— Есть!
Му Гэшэн вытащил кувшин. Но он не походил на винный. Он поднял его, посмотрел и понял, что не он это закапывал. Крикнул в сторону кухни:
— Саньцзютянь!
Чай Шусинь вышел:
— Что случилось?
— Что это? — Му Гэшэн показал на кувшин. — Мне открыть?
Чай Шусинь на мгновение опешил, словно тоже забыл об этой вещи.
— Это я закопал много лет назад.
Му Гэшэн сбил печать, но внутри оказалось не вино. Глинистая масса киноварного цвета источала аромат лекарств.
— …Я, кажется, видел это раньше?
Чай Шусинь молчал, только смотрел на него. Му Гэшэн подумал-подумал, да хлопнул себя по бедру:
— Знаю! Это та штука, которой ты ногти красишь, ну… как её там… Поросячья?
Чай Шусинь терпеливо поправил его:
— «Цвет выдержанной киновари».
— Точно-точно, — кивнул Му Гэшэн. — Я помню, к этому ещё стихи были…
Чай Шусинь посмотрел на него и тихо произнёс:
— Под снегом трёх зим вызревало —
Весною дно чашечки ало.
А у этого стихотворения было и продолжение:
Под снегом трëх зим вызревало —
Весною дно чашечки ало.
Склоняюсь — к годам уходящим,
Подняв — с новой жизнью встречаюсь.
Путь долгий уже за спиной,
Снова горы и реки сошлись.
Семь дней бесконечных прошли.
Я тебе отдаю свою жизнь.
___
Время примечаний:
《阴阳交欢大乐赋》 — «О радостях соединения Инь и Ян», эротический текст, приписываемый поэту эпохи Тан Бо Синцзяню.
西天取经 (xī tiān qǔ jīng) — «отправиться на Запад за священными писаниями», сюжет «Путешествия на Запад».
«Приснилось мне, что мы отправились на Запад за священными писаниями. Второй брат был вторым старшим братом, Третий — третьим, Пятый — ездовым животным Наставника. Я ждал, кем будешь ты. Иду, значит, сражаюсь с демонами, но в полсилы — вдруг это ты…»
Второй брат (Сун Вэньтун) — 二师兄 (èr shīxiōng).
Буквально: «второй старший брат по учёбе».
В «Путешествии на Запад» 二师兄 — это Чжу Бацзе (猪八戒), Свин.
Третий брат (У Цзысюй) — 三师弟 (sān shīdì).
Буквально: «третий младший брат по учёбе».
В «Путешествии на Запад» 三师弟 — это Ша Уцзин (沙悟净), Монах Ша.
Ша Уцзин — самый спокойный, трудолюбивый и надёжный ученик. Это соответствует тихому, ответственному У Цзысюю.
Пятый брат (Чжу Иньсяо) — 坐骑 (zuòqí).
Буквально: «ездовое животное», «верховая скотина».
В «Путешествии на Запад» белый конь, на котором едет Тан Саньцзан, — это на самом деле Юйлун (Нефритовый дракон), трансформировавшийся принц.
Стих авторский, дословно, я заебалась:
Выдержана под снегом трёх зим —
Весной алеет в чашечке одной.
Склоняюсь — остаток лет иссякает,
Поднимаю чашу — искра новой жизни.
Путь возвращающегося человека в десять тысяч ли —
Горы и воды снова встречаются.
Семь бесконечно долгих дней завершились,
Это тело — единственное, к чему моё сердце привязано.
窖得三冬雪，春来一盏红。
俯身残年尽，举杯有薪生。
万里归人路，山水复相逢。
七日迢迢尽，此身独所钟。
http://bllate.org/book/14754/1613799
