Му Гэшэн проснулся однажды утром.
Гинкго в храме уже пожелтели. Подняв голову, он увидел огромные полосы текучего золотого света — словно вода, они медленно струились перед глазами. В забытьи он вспомнил императорскую ложу в «Гуань Шаньюэ» — там тоже всё было покрыто золотом. Иногда они со Вторым заходили туда, пар от жасминового листового чая поднимался над чашкой и медленно застилал глаза, как мгновенный туман или дождь. Взгляд становился размытым, и только переливающийся свет струился в полуденной дымке, и казалось, что небо и земля превратились в старый, мокрый шёлк. А потом они начинали хохотать — их смех, подобный яшме, разбивался о тарелки и, разливаясь, вновь превращался в юношескую удаль.
Тогда все были полны сил, в глазах и бровях сверкала острота, и, конечно, они не обращали внимания на эти мимолëтные уходы в себя. А если и замечали, то лишь дивились их тусклой необычности. Сун Вэньтун говорил, что такая отрешённость похожа на «чистый сон», но сном не является. Если сон — это то, что внутри шкатулки, то они касались шкатулки, но ещё не открывали её. Временем на ней проступает ржаво-зелёная плесень, и под пальцами неизбежно чувствуется лёгкий холод.
清明梦 (qīngmíng mèng) — «чистый сон», «ясный сон», то есть состояние, похожее на сновидение наяву.
Му Гэшэн в юности был горяч и никогда не ощущал этого холода. Даже спускаясь в Фэнду, он мог у ледяных вод реки Забвения зажечь «Фонари золотой стражи». Он думал, что Сун Вэньтун, должно быть, просто выловил эту мысль из древних книг. Мо-цзы, когда гневался, мог затмить даже Чжуцюэ, воплощение стихии огня, — какой уж там «холод»?
Но сейчас, с трудом приподнявшись и протерев глаза, Му Гэшэн долго ждал, пока перестанут мелькать пятна света, и наконец разглядел, где находится. Это была не Обитель Гинкго. Убранство двора чужое, но в нём чувствовалось что-то до боли знакомое.
Вокруг было очень тихо. Так тихо, что даже слишком. Му Гэшэн не мог понять, в чём дело, пока не осознал: птицы не молчат, это у него самого проблемы со слухом. Многого он просто не слышал.
Машинально он потёр пальцы — привычка, выработанная годами работы с монетами Горного Духа. И тут он с удивлением обнаружил, что ему холодно.
Не потому, что он легко одет, а потому что тело ослабло. Как говорится в старой пословице, «десять пальцев связаны с сердцем» — кровь на кончиках пальцев, огонь в сердце. Даже в самые трудные времена, при тяжёлых ранах, Му Гэшэн никогда не чувствовал, чтобы руки так сильно замерзали.
Что-то было не так. Он попытался встать и с ещё большим удивлением понял, что не может.
Военный, даже выживая в смертельной схватке, по одному приказу сознания бросает все силы в бой. Му Гэшэн с детства впервые ощутил, что его конечности перестали ему подчиняться. Собравшись, он попробовал пошевелиться — и почувствовал, словно огонь выжег его изнутри дотла, выпил всё, что его держало, оставив лишь оболочку да иссохшие кости. А может, и костей уже не осталось: сейчас он даже выпрямить спину не мог.
— Ладно, — вздохнул Му Гэшэн. Теперь он понял, что имел в виду Сун Вэньтун, говоря о «холоде».
Дух есть, а силы нет. Да и духа, пожалуй, тоже маловато.
Хорошо ещё, что остался хребет. Остался последний вздох.
Му Гэшэн не понимал, где находится. Хуже того, после этих усилий его снова стало клонить в сон. Если это не сновидение, значит, его тело сейчас находится в крайне ослабленном состоянии. Он раздумывал, стоит ли попытаться взбодриться или лучше поспать, как вдруг услышал слабый звук.
Человека с нормальным слухом этот звук бы оглушил. Но в ушах Му Гэшэна он показался не громче комариного писка. С трудом определив источник, он повернул голову.
Недалеко стоял Чай Шусинь. У его ног валялись осколки разбитой фарфоровой посуды.
Му Гэшэн моргнул:
— Саньцзютянь?
Чай Шусинь замер на мгновение, потом широкими шагами направился к нему. В глазах у Му Гэшэна всё плыло, и он не мог разглядеть выражения его лица. Чай Шусинь, кажется, поддержал его, потом что-то сказал. Он взял Му Гэшэна за руку, и холод отступил.
Му Гэшэн закрыл глаза и тут же решил, что сначала поспит.
Раз Саньцзютянь здесь, то, если даже обрушится гора мечей или море огня, у него будет хотя бы немного передышки и сил, чтобы оправиться.
Перед тем как потерять сознание, последнее, о чём подумал Му Гэшэн, было: «Во что одет Саньцзютянь? Выглядит довольно по-западному… И, кажется, он постригся?»
Чай Шусинь не думал, что Му Гэшэн очнётся этой осенью.
Он был готов ждать вечность. Десять лет назад ушёл из жизни Сун Вэньтун, несколько месяцев назад У Цзысюй с женой отправились по пути перерождений. Теперь в храме остались только Ракшаса и Алая Птица — оба с железными костями и медной кожей, способные выдержать любые муки времени. Чжу Иньсяо ещё недавно говорил, что хочет пожить здесь подольше и заодно присмотреть за У Бию и Чай Яньянь. Этим двоим суждено прожить долго, но если пройдёт ещё лет семьдесят, нужно хотя бы разобраться в их родственных связях.
С тех пор как Му Гэшэн гадал о судьбе государства, прошло семьдесят лет.
Чай Шусинь устроил уснувшего Му Гэшэна поудобнее и позвонил Чжу Иньсяо, попросив его забрать из храма У Бию и Чай Яньянь. Му Гэшэн только очнулся, ему нужен покой, и пока не время сталкивать его с тем, как всё изменилось за эти годы.
Чжу Иньсяо взял трубку в Башне-Мираже. Непонятно, то ли связь была плохая, то ли у него самого сердце билось слишком сильно — голос всё время срывался:
— Брат, он, он, он…
Несколько раз повторив «он», Чжу Иньсяо глубоко вздохнул, но голос всё равно дрожал:
— Четвёртый… правда очнулся?
— Да. — Чай Шусинь опустил взгляд на человека в постели, помедлил и сжал пальцы в кулак.
Чжу Иньсяо на том конце провода издал какой-то странный, восторженный вопль, словно снова превратился в того пёстрого цыплёнка из Обители Гинкго. Он без умолку тараторил: «Брат, брат! О, Небеса! Четвёртый! Третий, ну почему ты умер всего несколько месяцев назад!» И в конце концов, совсем обезумев, принялся звать Сун Вэньтуна.
Чай Шусинь отодвинул трубку подальше от уха. Постояв у кресла, он наконец решился.
Он шагнул вперёд, осторожно протянул руку и сжал пальцы Му Гэшэна.
Рука его всё ещё была холодной. Но самая глубокая, самая сокровенная связь между ними подсказывала Чай Шусиню: Му Гэшэн действительно очнулся.
Он снова поднёс трубку к уху. В его голосе прозвучала едва уловимая хрипотца.
— …Он вернулся.
______
В первые полгода после того, как Му Гэшэн очнулся, он почти никогда не был в ясном уме. Раз или два в неделю, не больше, он приходил в себя. Память его распалась на осколки. Иногда он, открывая глаза, спрашивал: «Второй, который час?» Иногда звал наставника. А однажды даже принял Чай Шусиня за командующего Му и чуть не крикнул «папа».
В это время он обладал всеми признаками глубокого старца: разум мутился, в глазах рябило, в ушах шумело, и жизнь его утекала, как песок сквозь пальцы. В один из проблесков сознания он спрашивал: «Мы на Пэнлае? Семь Школ опять чинят препятствия?» А в следующий раз, открыв глаза, схватил одежду и попытался идти — и тут же упал на пол. Чай Шусинь прибежал на шум и услышал, как Му Гэшэн бормочет: «Саньцзютянь, что там с войной? Я должен идти оборонять город…»
Предыдущие семьдесят лет, пока Му Гэшэн спал, Сун Вэньтун принёс из Башни-Миража множество древних свитков, в основном о том, как питать и укреплять душу. Чай Шусинь, получив от У Цзысюя рецепт, силой пагубной энергии Ракшасы удерживал монеты Горного Духа, перепробовал множество лекарств, применял врачебное искусство клана Яо и даже добавил к ним тайные методы рода Чжу. Только так он сумел вырвать из бездны врат Небесного Исчисления целого и невредимого Му Гэшэна. Поэтому, когда Му Гэшэн наконец очнулся, его тело было измождено старостью, но это было разбитое зеркало, которое они с таким трудом собрали заново.
Чай Шусинь постоянно менял рецепты. В те редкие минуты, когда Му Гэшэн был в сознании, он не давал ему лекарств. Вместо этого он делал иглоукалывание, лекарственные ванны и сотни других процедур. Каждый раз, когда Му Гэшэн приходил в себя, память его якорилась в разных местах. Он был то учеником Обители Гинкго, то маленьким командующим Му, вернувшимся из-за границы, то беспечным юношей из «Гуань Шаньюэ». Сотни его прежних обличий проходили перед ним, и только одного он не должен был носить на себе — облика больного.
_____
Прошёл почти год с тех пор, как Му Гэшэн очнулся. Промежутки ясного сознания становились всё длиннее. Однажды они вдвоём сидели под деревом гинкго и грелись на солнце. Му Гэшэн тихонько напевал арию из оперы «Взяв на себя командование». Чай Шусинь дослушал, встал, сходил на кухню и вернулся с чашкой имбирного чая с тростниковым сахаром.
«Му Гуйин возлагает на себя командование» (穆桂英挂帅, Mù Guìyīng guà shuài) — это классическая китайская опера про женщину-генерала.
Му Гэшэн взял кружку и спросил:
— Саньцзютянь, как я спел?
Чай Шусинь подумал и серьёзно ответил:
— Ни одной ошибки.
Му Гэшэн отпил глоток, кое-как сел и, глядя на него, улыбнулся:
— Значит, можно мне уже не пить лекарство?
Чай Шусинь посмотрел на человека перед собой — в его улыбке уже не было юношеской беспечности, проступила усталость. И он вспомнил то, что когда-то говорил ему хозяин Обители Гинкго.
Обмануть Му Гэшэна было действительно трудно.
— …Сколько ты вспомнил?
— Так, половину, — ответил Му Гэшэн. — В голове ещё не всё собралось, но кое-что я могу и сам додумать.
Он опустил кружку и поднял голову, глядя на Чай Шусиня. Снова вокруг струился золотистый свет.
Чай Шусинь заметил, что тот щурится, и сделал шаг вперёд, уже собираясь присесть, но сдержался.
— Брось, мы уже старики, не такие гордые. Если тебе удобней — подойди. — Му Гэшэн понял, что тот колеблется, и махнул рукой. — У меня глаза старые, великий господин Чай, сделай милость, подойди поближе, мне же легче будет.
Чай Шусинь сжал губы и приблизился к нему.
Он услышал:
— С того дня, как я ушёл… Прошло много лет, верно?.. Саньцзютянь...
Тихий вопрос.
— Сколько?
Чай Шусинь поднял на него взгляд и ответил:
— Семьдесят лет.
Му Гэшэн замер, потом задумчиво кивнул.
— Шестьдесят и десять, — сказал он. — Хороший срок.
*Китайский традиционный календарь Ганьчжи представляет собой цикл из 60 лет. Символически человек, проживший 60 лет, завершает полный календарный цикл и возвращается к той же комбинации небесного ствола и земной ветви, в которой родился. Десять небесных стволов (天干, tiāngān), двенадцать земных ветвей (地支, dìzhī). Иногда называют Цзяцзы по первой паре из таблицы.
После этого каждый раз, когда Му Гэшэн приходил в себя, он пил лекарство. Есть он ещё не мог, поэтому принимал его вместо еды. Лекарство было очень горьким — горьким настолько, что, казалось, пронизывало до костей. Но он принимал его спокойно, без гримасы, потом запивал имбирной водой с тростниковым сахаром, а если повезёт, то и чаем из гинкго. Затем он полулежал в кресле, щурился и напевал что-нибудь из «Западного флигеля», перебрасываясь с Чай Шусинем парой слов.
Они говорили только о насущном: какая завтра погода, как цветёт слива во дворе, как правильно делать упражнения «восемь кусков парчи». О прошлом и будущем они молчали. Му Гэшэн больше не вспоминал Обитель Гинкго, не хотел даже знать, что творится за стенами храма. Какое-то время он увлёкся угадыванием рецепта «Ипин», перебирал все возможные ингредиенты на небе и на земле. Только если он уж совсем нёс чушь, Чай Шусинь возражал. В остальных случаях он говорил, что всё правильно, всё можно и так приготовить.
Когда Му Гэшэн пел арии из «Западного флигеля», он часто забывал слова. Чай Шусинь достал свою старую сучжоускую флейту и аккомпанировал. Если по мелодии тот всё равно не мог вспомнить текст, Чай Шусинь начинал петь сам, медленно, помогая ему.
Когда Му Гэшэн наконец окреп и перестал спать целыми днями, он начал пытаться ходить. Поначалу это было тяжело — он падал через шаг. Чай Шусинь хотел неотступно следовать за ним, но боялся задеть его самолюбие. Однако Му Гэшэн думал иначе: он падал, поднимался, выпрямлялся, шёл дальше, падал снова. Для обычного человека каждый новый шаг был бы мучителен и истощал бы душевные силы, особенно для того, кто когда-то был так полон жизни и сил.
Но Му Гэшэн — не такой. С почти детской увлечённостью он заново учился управлять своим телом. Тяньсуань-цзы, ведающий судьбой, казалось, обрёл от этого какую-то первозданную, чистую радость. Он отбросил всю свою гордость и умение, терпеливо, как ребёнок, учился ходить. Неведение делает человека бесстрашным, бесстрашие рождает радость. Иногда Чай Шусинь смотрел, как тот, упав, громко смеётся, и с удивлением понимал: вот он какой, Му Гэшэн.
Тот, кого семьдесят лет разделяла с ним грань между жизнью и смертью, чей образ многократно стирался и пересоздавался в памяти, — наконец снова стал живым.
______
Когда Му Гэшэн смог свободно двигаться, он спросил:
— Саньцзютянь, это храм Чэнхуана, да?
Чай Шусинь кивнул:
— А что?
— А где же сам Чэнхуан?
— Хочешь его увидеть?
— Уже пора, — сказал Му Гэшэн. Он делал упражнения под деревом гинкго. Много дней он пробовал, и наконец смог кое-как, с трудом, но выполнить весь комплекс. Он закончил, выпрямился и сказал: — Чэнхуан — дух-покровитель, защитник города и его жителей. Я так долго живу в его храме, ему, наверное, неудобно перед Фэнду.
На следующий день Чай Шусинь привёл Хуан Ню, который кланялся, не разгибаясь, и рассказывал Му Гэшэну о том, что произошло в Фэнду за эти годы.
Когда речь зашла про У Цзысюя, и что у того остался сын, Му Гэшэн обрадовался и спросил:
— Как ребёнок?
— Язык острый, как у отца, — ответил Чай Шусинь. — Хочешь его увидеть?
— Ещё не время. — Му Гэшэн лениво махнул рукой и спросил снова: — Кто ещё из наших остался?
— У сестры есть внучка. — сказал Чай Шусинь. — Синсю-цзы тоже здесь.
— А старший брат?
— Не знаю.
Значит, на Пэнлае. Му Гэшэн понял. И, улыбнулся:
— Саньцзютянь.
— Я здесь.
— Завтра позови Пятого поесть.
Тут Хуан Ню поспешно вытащил из-за пазухи пузырёк с пеплом от благовоний и заторопился:
— Это господин Цуй велел передать. Десять Князей Преисподней свидетельствуют своё почтение. У Тяньсуань-цзы особое тело, обычную еду ему нельзя, но можно принимать подношения. Если добавить этот пепел, то это будет как обычная еда…
— Господин Цуй, — словно только что вспомнил Му Гэшэн. — Он всё ещё завывает?
Хуан Ню не понял:
— Завы… вает?
— Ну, — Му Гэшэн заговорил, помогая себе жестами, — у него такой голос, что дети писаются.
Он обернулся к Чай Шусиню:
— Вспомнил, как мы со Вторым в Фэнду безобразничали. Это господин Цуй тогда нас судил. Он так пел-причитал, что я чуть не уснул. А Второй не выдержал, вскочил и избил его…
В те годы Му Гэшэн редко посещал городской храм, он жил в основном на горе, и с Чэнхуаном у него было мало общего. Он нёс Небесное предопределение, и Чэнхуану не пристало вмешиваться в его дела. Но прошло много лет, и Хуан Ню впервые видел, чтобы кто-то так себя вёл в присутствии Ракшасы. Он говорил свободно, смотрел бодро и без стеснения рассказывал о тайнах Семи Школ, которые давно уже сокрыты за семью печатями. И вдруг Хуан Ню подумал, что в те годы, когда Семь Школ процветали, многие были такими же — живыми и полными сил.
Тогда, помнится, целая ватага молодёжи спускалась с горы. Учан-цзы ещё не завязал волосы, Мо-цзы не поседел. Самый благонравный юноша и самый неразумный ребёнок ещё не сошли с ума. Ещё тот молодой командующий, что любил смеяться и веселиться. Когда они собирались в «Гуань Шаньюэ», то могли пить день и ночь напролёт. Говорят, там подавали самое крепкое вино.
Чай Шусинь протянул Му Гэшэну пиалу с лекарством.
— Время не щадит никого, — сказал Му Гэшэн. Он пробыл в ясном сознании целый день, и в глазах его уже читалась усталость. Он взял пиалу и выпил залпом, потом обратился к Хуан Ню: — Ступайте с миром. Мои старые кости пока ещё плохо слушаются, провожать не стану.
结发 (jiéfà) — завязывать волосы. В древнем Китае, когда юноша достигал совершеннолетия (20 лет), он впервые завязывал волосы в пучок и надевал шапку. Это называлось церемонией «цзягуань» (加冠). «Учан-цзы ещё не завязал волосы» значит, он был ещё молод, не достиг совершеннолетия.
После этого Му Гэшэн спал много дней подряд. Когда он снова открыл глаза, он увидел во дворе Чжу Иньсяо.
Тот, прекрасный, как драгоценная яшма, посмотрел на него, открыл рот, словно боясь спугнуть сон, и лишь спустя долгое время произнёс:
— Четвёртый брат.
— Пятый? — Му Гэшэн протёр глаза и сразу же расплылся в улыбке, чуть не свалившись с подоконника от смеха. — Ха-ха-ха! Ты и правда вырос у Второго! Боже мой! Откуда же ты взялся такой красавец?
Он смеялся так весело, что едва не поперхнулся. Немного успокоившись, взял у Чай Шусиня эмалированную кружку и, прихлёбывая имбирную воду с тростниковым сахаром, стал с восхищением разглядывать Чжу Иньсяо, поцокивая языком:
— В этом наряде ты даже больший щëголь, чем я, когда вернулся из-за границы. — Он посмотрел на его уши. — О, это Второй тебе проколол?
На Чжу Иньсяо была красная куртка, волосы завиты — очень модно, в гонконгском стиле. Он долго колебался, даже думал, не превратиться ли ему в детский облик и не надеть ли старый длинный халат, найденный в Башне-Мираже. Но Чай Шусинь отговорил его, сказал, чтобы он был в своём обычном виде. Му Гэшэн позвал его не за этим.
Он просто хотел увидеть того самого пёстрого цыплёнка своими глазами.
На Чжу Иньсяо висели большие круглые серьги, они сверкали на солнце, и по их блеску сразу было видно, что они позолоченные. Но Му Гэшэн сразу понял: это работа Сун Вэньтуна.
— Неплохо, неплохо. У Второго брата вкус всегда был безупречный, — Му Гэшэн довольно кивал. — Тётя Чжао в «Гуань Шаньюэ» тоже любила, когда он носил красное. В этом наряде вы с ним словно два небожителя. Из нашей компании все выдались красавцы, каких поискать, — Му Гэшэн перевёл взгляд на Чай Шусиня, в голосе слышалась усмешка. — Как думаешь, великий господин Чай?
Чжу Иньсяо посмотрел на Му Гэшэна, потом на Чай Шусиня. Ему очень хотелось закрыть глаза, но он не смел, только втянул голову в плечи и прикинулся перепелом.
Что ни говори, а Му Гэшэн он и есть Му Гэшэн. Не прошло и нескольких дней с тех пор, как он очнулся, а уже умудрился парой фраз довести Чжу Иньсяо до того, что тот чуть не явил свой истинный облик.
— Пошли, раз уж ты пришёл, а то Саньцзютянь обычно для меня даже готовить не хочет, сегодня обязательно заставим его, — Му Гэшэн по привычке хотел потрепать Чжу Иньсяо по голове, но вдруг обнаружил, что сделать это ему трудновато. — Пятый, а ты как так вымахал?
Спросив, он сразу понял, в чём дело:
— А, ну да, на кормёжке Второго.
Тридцать лет назад Чжу Иньсяо уже вырос выше всех воспитанников Обители Гинкго. Он любил носить туфли на каблуке, и иногда даже Лоче-цзы приходилось задирать голову, чтобы с ним разговаривать. Сейчас он смотрел на удивлённое лицо Му Гэшэна и, гордясь собой, прочистил горло:
— Гляди, сейчас я покажу тебе кое-что покрасивее.
С этими словами он обернулся большой алой птицей с ярким хвостом.
Му Гэшэну так и правда стало удобнее. Он потрепал Чжуцюэ по голове и крикнул Чай Шусиню:
— Саньцзютянь, у нас есть большая кастрюля?
Чай Шусинь:
— Зачем?
— Такой хороший ингредиент, — Му Гэшэн похлопал Чжуцюэ по голове, — Надо скорее варить!
Столько лет прошло, а Чжу Иньсяо от этих слов всё равно становилось не по себе. Он тут же вспорхнул на карниз.
______
Чжу Иньсяо поселился в городском храме. Чай Шусинь каждый день накрывал огромный стол. Му Гэшэн, который только восстанавливался, ел очень мало, но, по его словам, посмотреть — тоже удовольствие. Всё остальное уходило Чжу Иньсяо.
Через полмесяца Чжу Иньсяо обнаружил, что поправился на десять цзиней и без превращений не мог влезть в свою одежду. Он начал сомневаться в смысле жизни и подозревал, что Четвёртый, у которого сердце чёрное, вовсе не хотел увидеть того самого пёстрого цыплёнка, а просто решил раскормить Чжуцюэ.
Он поделился этими мыслями с Му Гэшэном, и тот, как и ожидалось, заговорил о том, чтобы посадить его в кастрюлю, ничуть не смущаясь, заявив:
— Ты просто не понимаешь. Чем жирнее — тем вкуснее.
Чжу Иньсяо от этих слов скрутило желудок, и он сразу расхотел есть. Однако вечером, глядя на накрытый во дворе стол, он всё равно с большим энтузиазмом взялся за миску.
«Ах, надо есть. Четвёртый — тот ещё дуралей, от его выдумок никуда не деться. Брат столько лет не готовил, а пахнет ведь так вкусно».
Через месяц после того, как Чжу Иньсяо поселился в храме, Му Гэшэн отдыхал в кресле, когда вдруг услышал стук в дверь. Хуан Ню ещё не стал сторожем, Чжу Иньсяо ушёл за покупками, Чай Шусинь готовил на кухне. Му Гэшэн услышал стук первым.
С тех пор как он очнулся, он ещё ни разу сам не открывал дверь храма, даже из заднего двора выходил редко. Он медленно поднялся, подумал и пошёл к воротам.
Он посмотрел на свои руки. Казалось, ему было немного страшно приблизиться к тому, что было так близко, и в то же время хотелось этого.
Стук не утихал. Му Гэшэн улыбнулся, потянулся и толкнул ворота.
У порога никого не было. Он ощутил удар в ногу.
— Ай!
Маленький ребёнок, который прижимал к себе розового плюшевого зверя, от неожиданности вздрогнул, но, подняв голову, смело взглянул на Му Гэшэна и громко спросил:
— Ты куда спрятал Ночного Перекуса?
Му Гэшэн просиял. Он присел на корточки и спросил с улыбкой:
— Кто это — Ночной Перекус?
— Ночной Перекус — это Ночной Перекус, — громко ответил ребёнок. — Который и сестра, и брат!
Му Гэшэн чуть не умер от смеха. Казалось, смех его сотрясал деревья и срывал жёлтые листья гинкго. Чай Шусинь вышел из кухни и увидел, как Му Гэшэн, держась за колени, поднимается, одной рукой ведя за собой ребёнка, другой вытирая слёзы, выступившие от смеха.
— Саньцзютянь, сын Третьего так похож на него в детстве!
Когда Чжу Иньсяо вернулся, он тоже был поражён — не тем, что ребёнок вдруг прибежал, а тем, что его за руку водит Четвёртый. В детстве ему довелось есть червей в огороде, и это оставило след в его душе на всю жизнь. Тот, кто доверил бы ребёнка Му Гэшэну, лишён всякой совести.
Лишённый всякой совести Чай Шусинь позвал их мыть руки и садиться за стол.
За ужином Му Гэшэн сказал:
— Я вспомнил. Наставник тогда говорил, что если у Третьего когда-нибудь будет ребёнок, мальчик это или девочка, назовут У Бию.
Он вздохнул с чувством:
— Мне тогда казалось странным, почему наставник дал имя только ребёнку Третьего.
У Бию услышал своё имя и спросил, не переставая есть:
— А что с моим именем?
— «Все заботы исполнены, всё, что должно быть, получено», — Му Гэшэн подобрал упавшее со стола рисовое зернышко и сунул обратно в рот ребёнку. — В имени твоём всё хорошо, правда ведь, дочка?
Чжу Иньсяо от этих слов чуть не поперхнулся. Как это — уже и дочку признал? А У Бию тут же звонко отозвался:
— Правильно, папа!
Они сговорились, как по нотам. Чжу Иньсяо закашлялся и полез искать воду.
心事毕尽，应有尽有 (xīnshì bìjìn, yīngyǒu jìnyǒu) — «все заботы исполнены, всё, что должно быть, получено». Объяснение имени У Бию (乌毕有). «毕» (bì) — завершать, «有» (yǒu) — иметь.
Му Гэшэн и правда целых два дня возился с У Бию. Чжу Иньсяо смотрел с удивлением: неужели Четвёртый с возрастом и вправду подобрел и размяк? Но на третье утро он проснулся и увидел под карнизом висящую рядом с вязанкой колбасы большую плетёную сумку.
У Бию спал прямо в сумке, пуская пузыри из носа.
Что ни говори, а Му Гэшэн оставался Му Гэшэном. Даже если прошёл через огонь и воду, на пути к Западу он всё тот же бесшабашный сорванец. В прошлом он подчинил себе Чжу Иньсяо, а уж с У Бию ему и подавно разобраться легче лёгкого. В общении старшего и младшего скорее Му Гэшэн вёл себя как ребёнок. Иногда У Бию, доведённый им до белого каления, дулся и отказывался с ним разговаривать. Но когда на следующий день Чжу Иньсяо повёз его в парк аттракционов, У Бию, увидев сладкую вату, потянул его за край одежды и сказал:
— Можно, я папе куплю? Кажется, он такое любит.
Чжу Иньсяо стало немного обидно:
— А я тоже люблю. Почему про меня не думаешь?
— Папа хороший, а ты плохой, — тут же ответил У Бию. — Ты меня на американские горки не пускаешь!
У Бию был ещё слишком мал. Городской храм напоминал санаторий для пенсионеров, побыв здесь несколько дней, он заскучал. Ребёнок захотел смотреть телевизор, а Му Гэшэн в то время ещё и не знал, что это за штука. Он всё ещё плохо видел. Чай Шусинь подумал и принёс радиоприёмник.
Радио когда-то принадлежало Сун Вэньтуну. В нём было записано много опер и сказов. Му Гэшэн слушал их, затаив дыхание. Он чуть ли не каждый день садился с миской перед приёмником. У Бию этого не выносил — он ничего не понимал, но ему нравилось рядом с Му Гэшэном. Поэтому он тоже, покряхтывая, пристраивался у радио. Му Гэшэн гладил его по голове и медленно рассказывал, какая это опера, какой акт, о чём она, и какая там самая лучшая фраза.
____
В канун Нового Года Чжу Иньсяо выпил и, стукнув палочками по столу, вдруг начал декламировать арию.
И сразу же фонари во дворе засияли ярче.
У Бию захлопал глазами и громко сказал:
— Я знаю! Это «Поразительная встреча» из «Западного флигеля»!
Му Гэшэн посмотрел на Чай Шусиня и улыбнулся:
— Саньцзютянь, такая ночь, такая красота — не сыграешь ли пару актов?
Чай Шусинь долго смотрел на него, потом кивнул, поднялся и вышел. Вернулся он с сучжоуской флейтой и саньсянем.
Му Гэшэн взял саньсянь, попробовал строй. Звук вышел чистый, объёмный. Сначала он подумал, что пусть Пятый играет на струнах, но инструмент был так удобен, что он сам повёл мелодию, по памяти пальцев.
— Идёт? — кивнул он Чжу Иньсяо.
— А то! — Чжу Иньсяо, видимо, изрядно захмелел. — Пять книг, двадцать один акт — не так уж и много!
Му Гэшэн усмехнулся и сказал Чай Шусиню:
— Великий господин Чай, начнём?
В свете красных фонарей глаза Чай Шусиня словно омыло вином.
Он поднёс сучжоускую флейту к губам. Первая нота дрогнула.
В ту новогоднюю ночь под деревом гинкго снова зазвучал «Западный флигель». Гинкго в храм пересадили со старого места, где стояла Обитель, — ему уже перевалило за сотню, и он был наделён душой. У Бию не выдержал, быстро захотел спать. Ребёнок зевнул, потёр глаза, и в тот миг время словно распахнулось. Сквозь дремоту он увидел старую картину.
Всё то же дерево гинкго. Человек в белом, похожий на спустившегося с небес бессмертного. Юноши с пипами и саньсянями. А ещё один, тоже незнакомый, держал складной веер и двигался, пел и говорил, жестикулировал — но его стать точь-в-точь совпадала с Чжу Иньсяо.
У Бию никогда не видел этого человека. Его брови и глаза горели, как пламя. Он взял невероятно высокую ноту, почти до небес. Взгляд его скользнул по сторонам, остановился на У Бию, и он поднёс палец к губам — тсс.
У Бию подумал, что, наверное, увидел привидение. Он родился призрачным плодом, и призраки были для него обычным делом. Он помахал ему рукой — в знак приветствия. Тот усмехнулся, повернулся боком и показал У Бию, кто стоит у него за спиной.
У Бию широко раскрыл глаза и воскликнул:
— Папа!
За пределами сна Му Гэшэн посмотрел на ребёнка, уснувшего за столом, и улыбнулся:
— О, и во сне меня зовёт.
— Четвёртый, хватит себя нахваливать, — сказал Чжу Иньсяо, вытирая пот после пения. — Может, ему Третий приснился.
— И это хорошо. — Му Гэшэн поднял ребёнка и посадил себе на плечо. — Я его в дом отнесу, потом продолжим.
У Бию проснулся на миг, когда Му Гэшэн пересаживал его. Ребёнок приоткрыл один глаз и сквозь сон увидел, как в свете фонарей, похожем на весеннее сияние, Чай Шусинь и Чжу Иньсяо сидят за столом.
Но, кажется, с ними было ещё кто-то.
В следующую секунду чьи-то руки закрыли ему глаза, и сквозь сон он услышал голос Му Гэшэна:
— Гляньте, как дочка уморилась. А знаете, спящие дети — такие милые…
Раздался плеск вина, Чай Шусинь взял фарфоровую чашу и поднял на уровень глаз.
____
В этом году У Бию записали в детский сад. По возрасту ему уже полагалось ходить в среднюю группу, но из-за его характера призрачного плода ему было трудно находиться среди сверстников. К счастью, Му Гэшэн очнулся, и после нескольких месяцев общения с этим старым хрычом, который прожил сто лет, но сохранил юное сердце, У Бию стал общительнее, и его наконец удалось уговорить.
В первый день учёбы все трое взрослых пошли его провожать. Тяньсуань-цзы, Лоча-цзы и Синсю-цзы — все явились отправлять нового Учан-цзы в детский сад. Энергия этого места перемешалась, и никто не мог сказать, стала она благодатной или гибельной. Синсю-цзы приносит удачу, Лоча-цзы — убийство, Учан-цзы — энергию Инь, да ещё и Му Гэшэн пришёл со своим Небесным предопределением. Му Гэшэн быстро поладил с заведующей, уговорил её поставить у входа золотую трëхногую жабу и сказал, что, по его теории, будь то благодатное или гибельное место, главное — чтобы приносило доход.
После того как У Бию пошёл в детский сад, в храме стало гораздо тише. Му Гэшэн подлечился, набрался сил и начал всерьёз тренировать свои старые кости. Это было нелегко, и все понимали, что, каким бы искусным ни было врачевание семьи Яо, его тело уже не вернётся к прежнему состоянию.
Но Му Гэшэн не из тех, кто зацикливается на этом. Он уже умирал, это тело — всего лишь оболочка. Он делал то, что мог, а остальное не в его власти. Тогда он начал рыться в шкафу Чай Шусиня. Не потому, что хотел — просто одежда, которую Чай Шусинь покупал для него, была слишком дорогой, а во время тренировок он её пачкал и рвал. А у великого господина Чай в шкафу хранилось много обычной. Они были примерно одной комплекции, так что носить вещи друг друга было вполне удобно.
Когда Чжу Иньсяо увидел это в первый раз, он чуть не ослеп. Он даже не стал ужинать и сразу упорхнул в Башню-Мираж. Перед Чай Шусинем он бы не посмел так себя вести, но в Башне мог дать волю чувствам. Синсю-цзы долго вздыхал и причитал, не зная, когда же наступит конец этому недоразумению.
____
Однажды Му Гэшэн нашёл в шкафу Чай Шусиня школьную форму.
— Это из Первой городской старшей школы, — объяснил Чай Шусинь, забирая у него одежду. — Я там преподавал.
— Первая городская старшая школа? — Му Гэшэн задумался и усмехнулся. — Это Второй или Третий её открыл?
С тех пор как Му Гэшэн очнулся, он часто вспоминал Сун Вэньтуна и У Цзысюя, но всё, что он говорил, касалось только настоящего. Например, «это блюдо похоже на стряпню Второго», «моя дочка вылитый Третий в детстве». О том, что случилось с Мо-цзы и Учан-цзы за семьдесят лет его отсутствия, он ни разу не спросил.
Он даже не спрашивал, как они ушли.
В этот день они сидели под деревом гинкго. Чай Шусинь принёс две чашки чаю и медленно начал рассказывать:
— После войны я уехал в Советский Союз…
Вести для нас
Пёс желтоухий не носит,
Строк стихотворных
На листьях алеющих нет,
Ты мне не можешь по почте послать
С веточкой сливы привет.
Я за три тысячи ли, на чужбине,
Здесь я совсем одинок.
Если двенадцать часов наступает —
Мыслям о родине срок —
Вдаль устремляю свой взор,
Слышу немолчную песню реки,
Вижу вершины синеющих гор. *
*Из второго акта пятой книги «Западного флигеля». Её исполняет Чжан Шэн, ожидая вестей от Цуй Инъин и томясь в разлуке. Взяла перевод Л. Н. Меньшикова. Всё с той же книжки. Ишь, как пригодилась.
На следующий день Му Гэшэн опять уснул, но на этот раз не надолго. Когда он проснулся, всё было как прежде. У Бию не понимал, почему он так долго спит. Ребёнок сказал:
— Я думал, ты умер, и сходил в Фэнду, но твоего имени нет в Книге Судеб.
Му Гэшэн очень развеселился, потрепал ребёнка по голове и спросил:
— Чему вас в детском саду учат? Дай посмотреть.
У Бию принёс стопку учебников: от карты Китая до пиньиня. Му Гэшэн смотрел на них с большим интересом. Он забрал у ребёнка кассету для аудирования и каждый день повторял: а о э и у юй, всерьёз осваивая навыки гражданина XXI века.
Когда начались летние каникулы, Му Гэшэн повёл У Бию в библиотеку. Ребёнка он оставил в детском отделе, а сам пошёл в архив. Он заранее договорился с Чай Шусинем, чтобы тот оформил пропуск, и сказал сотруднице:
— Здравствуйте, я хочу посмотреть старые газеты с 1937 по 1945 год.
— Это большой период, — ответила сотрудница. — Может быть, вы уточните, что именно вас интересует?
Му Гэшэн вспомнил слова, которым научил его Чай Шусинь:
— Я хочу узнать про войну с Японией.
Летние каникулы длились два месяца. Старый и малый всё это время просидели в библиотеке. Непонятно, как Му Гэшэн уговорил ребёнка спокойно сидеть рядом и читать. Сотрудница библиотеки привыкла к ним, ей нравился этот господин Му, такой необычный. В последний день каникул Му Гэшэн прочитал последнюю подшивку и вышел из архива.
Сотрудница поздоровалась с ним:
— Господин Му, вы завтра придёте?
— Завтра мне дочку в садик провожать, — улыбнулся Му Гэшэн. — Мы столько раз виделись, а я всё не спросил, сколько вам лет?
— Я восьмидесятого года, — ответила сотрудница. — Повезло родиться, эпоха реформ и процветания, хорошее время!
— Да, — кивнул Му Гэшэн. — Хорошее время.
На следующий день Му Гэшэн проводил У Бию в сад, помахал ему рукой и пошёл другой дорогой.
Он не вернулся в храм.
Это была его первая долгая поездка с тех пор, как он очнулся. Он отсутствовал целый месяц. Чжу Иньсяо, узнав об этом, перепугался до полусмерти. Чай Шусинь же оставался спокоен:
— Ему нужно побыть одному.
Чжу Иньсяо места себе не находил:
— Ты что, одного его отпустил? В таком-то состоянии?
— Он выдержит. — Чай Шусинь опустил взгляд. — Некоторые дороги надо проходить самому.
Чай Шусинь очень хотел пойти с ним. Но он видел, как Му Гэшэн по ночам один лежал на крыше и смотрел на звёзды, и понимал: Му Гэшэн остаётся Му Гэшэном.
Полководец скачет в одиночку.
Но Семь Школ обладали собственным могуществом. Каждый день в храм доставляли донесения о передвижениях Му Гэшэна. Где он сегодня торговал на ночном рынке, где ночевал. Один дух земли даже приходил жаловаться, что Тяньсуань-цзы съел все его подношения. Чжу Иньсяо притащил У Бию, устроил в храме стол и заставил ребёнка продолжать дело отца — сводить дебет с кредитом и улаживать конфликты.
Через месяц пришло новое донесение.
Му Гэшэн поехал в Пекин.
— Чтобы на церемонию поднятия флага попасть, надо в четыре вставать. Он так рано встанет хоть? — Чжу Иньсяо смотрел, как Чай Шусинь моет кастрюли и затапливает плиту. — Брат, ты чего?
— Готовлю, — сказал Чай Шусинь. — Он скоро вернётся.
— Брат, посмотри на меня! Пока Четвёртого нет, мы все на сухарях сидим. Моей племяннице расти надо. Я у них в роду У пробовал — там готовят ужасно. Подозреваю, что их повара Второй до смерти забил.
Чжу Иньсяо без умолку болтал, пока Чай Шусинь не достал из глубины шкафа медный котёл. Что-то знакомое. Чжу Иньсяо узнал его и охнул:
— Брат, ты это собрался делать?
На следующее утро дверь храма с шумом распахнулась, и раздался звонкий голос:
— Саньцзютянь, я вернулся!
Чай Шусинь вышел с пиалой:
— Пора пить лекарство.
Му Гэшэн уставился на пиалу как на врага:
— Слушай, я, наверное, уже могу не пить? Мне же ничего не делается? Мне кажется, я здоров. Я сейчас три миски съедаю!
Чай Шусинь стоял на своём. Он подошёл к нему и терпеливо сказал:
— Сначала лекарство, потом еда.
Му Гэшэн:
— …Что за еда?
Чай Шусинь:
— Твоя любимая.
Му Гэшэн не поверил, зажал нос, выпил лекарство и пошёл во двор. С порога его обдало знакомым запахом. Он удивился и обрадовался:
— Батюшки, Саньцзютянь, ты правда сделал? А я сколько раз просил — ты отказывался, говорил, я ещё слаб, нельзя…
Чжу Иньсяо, всю ночь просидевший у плиты, закатил глаза, снял котёл и открыл крышку.
В котле, слоями, лежали овощи и мясо. Первый слой — бамбук, второй — утиные бёдрышки, третий — кусочки курицы, четвёртый — жареный тофу, пятый — мясные тефтельки. По краям — яичные пельмени и креветки, на самом дне — ветчина и грибы.
Как говорится в старой поговорке:
Один котёл — исполнение желаний,
Ипин — как год полный.
http://bllate.org/book/14754/1613796
