Битва на горной вершине накалялась.
Чай Шусинь сбросил верхнюю одежду. Красное сияние, поднимаясь от лезвия, окутало его целиком, превратив в божество убийства — острые грани, суровые кости, ослепительная и жестокая злоба.
Они уже обменялись сотней ударов, и силы были равны, но энергетические каналы Пэнлая крайне неблагоприятно влияли на Чай Шусиня: пагубная энергия здесь подавлялась, что, наоборот, служило огромным подспорьем для Хуа Бучэна.
Чай Шусинь прекрасно понимал: это только начало. Хотя они бились всерьёз, Хуа Бучэн явно ещё не раскрыл все свои козыри.
От озера до Павильона меча, от павильона до внешних стен. Энергия мечей переплеталась, разрушая здания. Чай Шусинь одним ударом разнёс летящий в него обломок стены и, ступая по развалинам, взмыл вверх — а Хуа Бучэн парил в воздухе, стоя на мече.
Тот двигался с невероятной скоростью. Хуа Бучэн прищурился, поднял руку и словно выхватил что-то из пустоты. В озере, образованном морем облаков, поднялась тень, затмившая всё небо.
Гигантская синяя рыба Кунь.
Чай Шусинь мгновенно вспомнил иллюзию, которую видел в Башне Мираж. Тогда Мо Цинбэй и Хуа Бучэн рыбачили на озере.
«Я слышал, под этим озером спит Кунь».
«Правда. Если в ясный день придёшь, может, и поймаешь Вэньяо».
Рыба была так велика, что неизвестно, сколько тысяч ли она занимала. Кунь спал на дне озера неизвестно сколько эпох, столь огромный, что его едва мог охватить взор.
Во взгляде Чай Шусиня сквозил лëд. Он холодно посмотрел на Хуа Бучэна в небе, обеими руками сжал Шихун и с силой вонзил его прямо в центр озера. В тот момент, когда лезвие коснулось поверхности, он выставил руку, и клинок пронзил его ладонь насквозь. В то же мгновение кровь растеклась по озеру, словно огонь, расцветая, подобно лотосу.
Вода в озере мгновенно нагрелась, став обжигающе горячей. Кунь был огромен, он ещё не успел полностью выбраться из воды, но, запрокинув голову, издал яростный, протяжный крик.
Эта рыба была даже больше, чем серебряный дракон из водно-небесной сферы. Даже если Чай Шусинь и смог бы её убить, то потратил бы слишком много сил. Поэтому оставалось только одно: не дать ей выйти из воды и сварить заживо в озере!
Кунь бился в воде. Чай Шусинь, глядя на Шихун, пронзивший его ладонь, казалось, совсем не чувствовал боли.
Хуа Бучэн, глядя на него с небес, бесстрастно произнёс:
— Безумец.
Это самый быстрый способ разделаться с рыбой. Но у него есть фатальный недостаток: пока огонь не охватит всё озеро, Чай Шусинь прикован к месту, подставляя всю спину под удар.
Чай Шусинь, очевидно, знал это. Но он не собирался уклоняться. Он холодно смотрел на парящего человека в белых одеждах, стоя непоколебимо, как гора.
Хуа Бучэн взмахнул широким рукавом, его фучэнь взмыл в небо и со всей силы обрушился вниз, прямо на голову Чай Шусиня —
Раздался грохот, сотрясающий небо, и появилась золотистая фигура, которая с лёгкостью, словно играючи, остановила удар.
Лицо Хуа Бучэна резко изменилось. И не только его — Чай Шусинь, задрав голову, потрясëнно уставился на человека перед собой.
— Парень, ты думаешь, твоя кровь бесплатная? — раздался насмешливый и игривый голос. — Старик Чжу Байчжи застрял снаружи из-за запретов Пэнлая, старые кости, ему нужно время, чтобы прорваться.
В небе проступило алое сияние — истинный облик Чжуцюэ, ослепительный и яркий.
Но по-настоящему потрясло Чай Шусиня другое. Девушка перед ним, с двумя пучками на голове, ясными глазами и белыми зубами, нежным лицом, источающим весну.
— Владычица У Не?!?!
____
鲲 (kūn) — гигантская рыба, которая может превращаться в птицу Пэн.
Процесс полёта Куньпэн от Северного Минь к Южному Минь — это процесс обуздания воли желаний мудростью ума, возвращения человеческого сердца к сердцу Дао, это процесс поиска человеком Великого Пути. Тройной процесс трансформации Куньпэн — превращение из рыбы в птицу, взмывание в гневе и стремительный взлёт, увлекаемый вихрем, — это процесс освобождения человека от оков желаний и приближения к состоянию забвения себя и вещей, это и есть истинное начало движения к безусловному состоянию единства с Дао. (Тан Фаньлин. «Предварительное исследование метафоры "Куньпэн" в "Беспечных скитаниях" Чжуан-цзы»)
___
Му Гэшэн смотрел на всё, что его окружало, и чувствовал лёгкое помутнение.
Логика подсказывала ему, что всё вокруг — иллюзия, вероятно, какой-то защитный механизм, или, вернее, этот пруд для того и существовал: чтобы вошедший увидел самое желанное.
Он понял ту метафору Сун Вэньтуна. За водопадом таился иной мир, сокрытый рай.
— Четвёртый! Есть иди!
Му Гэшэн вздрогнул и увидел, как из-за угла коридора появилась фигура. Сун Вэньтун нёс кастрюлю и бил по её боку поварёшкой.
— Чего застыл? Особое приглашение нужно? Если остынет, греть не стану!
Му Гэшэн посмотрел на свои ладони, потом медленно подошёл и сравнил свой рост с Сун Вэньтуном.
Сун Вэньтун с недоумением уставился на него и поднял кастрюлю повыше, боясь, что этот балбес начнёт таскать еду грязными руками.
— Ты что, с ума сошёл?
— Нет, ничего. — Му Гэшэн улыбнулся.
Он понял, что это за время. Те дни, когда Чай Шусинь жил в Обители Гинкго.
Это и правда были лучшие годы его жизни.
Они ленились мыть посуду, и ели прямо из кастрюли. Все толпились у очага, опуская палочки в общую посуду. Сун Вэньтун сидел у двери с миской, У Цзысюй пристроился у ручья, а Му Гэшэн вольготно развалился прямо на печи, закинув ногу на ногу. За окном стоял Чай Шусинь.
Чжу Иньсяо был ещё пёстрым цыплёнком. Он двигался слишком медленно, ему вечно не хватало еды, и он только и делал, что заглядывал в чужие миски — то у одного кусок утянет, то у другого, суетливо прыгал между ними, как заведённый.
— Пятый, хватит скакать, — чихнул У Цзысюй. — Везде твои перья.
Он посмотрел на Сун Вэньтуна:
— Второй, а Пятого не пора ли подстричь?
— Ты что, с собакой его путаешь? — Сун Вэньтун шумно хлебал кашу. — Потом ещё кастрировать его предложишь?
У Цзысюй: «…»
Чжу Иньсяо крутился вокруг них, умоляюще заглядывая в глаза, выпрашивая кусочек. Какое-то время Му Гэшэн учил его разговаривать. Но не просто так, а специально подбирал счастливые, благопожелательные фразы, передавая ему вековое искусство Врат Небесного Исчисления попрошайничать на улице.
Сун Вэньтун подцепил палочками рёбрышко в соевом соусе и бросил в воздух. Чжу Иньсяо вытянул шею, ловко поймал на лету, быстро проглотил и, сложив крылья в почтительном жесте, с неподражаемым видом произнёс:
— Желаю вам богатства и процветания! Счастья и удачи! Благодарю вас, господин!
У Цзысюя при виде этого каждый раз перекашивало. С какой-то чудовищной точки зрения Му Гэшэн добился успеха. Он упорно превращал Синсю-цзы в невиданное существо, сочетающее в себе болтливость попугая и дурацкий вид глупой собаки, которая крутится вокруг стола в поисках еды.
Вдруг У Цзысюй посмотрел на Му Гэшэна:
— Четвёртый, а чего это ты сегодня такой тихий?
Му Гэшэн почти не притронулся к еде. Он жадно вдыхал запахи кухни: кисло-сладкую жареную свинину, рёбрышки в соевом соусе, тофу с креветками в масле, вегетарианского жареного гуся… И ещё кувшин ланьлинского вина, наверное, Второй принёс из «Гуань Шаньюэ». Кувшин стоял под очагом, рядом — корзина с крабами.
Видимо, собирались делать крабов в вине.
Му Гэшэн очнулся и, не моргнув глазом, соврал:
— Смотрю на кусочек тофу в миске Саньцзютяня, такой аппетитный. Думаю, как бы выманить.
Чай Шусинь замер.
— Прошу прощения, — У Цзысюй потерял дар речи. — Лучше бы я не спрашивал.
— Из чужой миски всегда слаще, — заметил Сун Вэньтун. — Совесть-то надо иметь, Четвёртый.
Му Гэшэн, не обращая на них внимания, с улыбкой посмотрел на Чай Шусиня за окном и протянул ему миску:
— Великий господин Чай, сжальтесь?
Его манера попрошайничать была на голову выше, чем у Чжу Иньсяо. Взгляд с хитринкой, на губах улыбка, во всём облике — какая-то особая, ветреная прелесть.
Чай Шусинь ничего не сказал, переложил ему тофу, а потом бессовестно выгреб из его миски всё мясо.
Променял арбуз на кунжут. Чай Шусинь бросил на него быстрый, едва заметный взгляд, бровь его чуть приподнялась — похоже, он ждал, что Му Гэшэн возмутится. Но тот ни капли не рассердился, а, наоборот, с наслаждением улыбнулся, заботливо придвинулся и тихо спросил:
— Мало? Если хочешь, могу у Второго и Третьего отобрать.
Чай Шусинь чуть не выронил миску, палочки с грохотом упали на пол.
Му Гэшэн в тайне ликуя, готовил грандиозный ход. Подшутив над одним, он повернулся к У Цзысюю:
— Третий, а я сегодня гексаграмму составил.
— Какую? — У Цзысюй не придал значения, и ответил небрежно. — Опять насчитал, сколько долгов ты мне сегодня добавил? Или до которого часа я сегодня не лягу спать?
— Ни то, ни другое, — Му Гэшэн медленно, с выражением произнёс. — Я составил гексаграмму о твоей любви.
У Цзысюй поперхнулся и выплюнул кашу.
— Честно, у тебя будет сын. Характер так себе, похож на девчонку, любит играть в игры, — Му Гэшэн пел так складно, словно всю жизнь только этим и занимался. — К шестнадцати годам ростом ниже тебя, но, думаю, не слишком низким вырастает.
У Цзысюй закашлялся, чуть не умер. Сун Вэньтун воскликнул «ха!», довольно улыбнулся, отложил палочки и вытер рот:
— Четвёртый, с чего это ты вдруг взялся за любовные гексаграммы?
— От нечего делать, — с самым серьёзным видом ответил Му Гэшэн. — И ещё я вычислил, что сегодня днём эта девушка пойдёт в храм бога брака молиться о счастье. Эй, Третий, ты пойдёшь?
У Цзысюй не успел ответить. Сун Вэньтун уже решил всё за него:
— Обязательно! Пошли!
— Четвёртый, не шути так. У меня же счета за этот месяц ещё не сведены, — лицо У Цзысюя побагровело. — И ещё куча документов на сегодня…
— Чего ты струсил? — Сун Вэньтун приподнял бровь. — Ждёшь, пока девушка сама за тебя посватается? Может, тебе ещё платье богатое пошить, да с короной феникса?
У Цзысюй прикусил язык.
Компания быстро прикончила еду и, словно боясь, что мир без них заскучает, повалила с горы. Толкаясь и подшучивая друг над другом, они дошли до храма Лунного Старика, покровителя браков. Как раз наступил послеобеденный час, посетительниц-женщин хватало. Несколько писаных красавцев с шумом ввалились в храм, мгновенно приковав к себе все взгляды. У У Цзысюя в то время ещё не прошёл этот дурацкий страх перед противоположным полом, он даже не знал, куда руки деть, и, красный как рак, на негнущихся ногах влетел в главный зал, влекомый Му Гэшэном.
На боковой стене зала была фреска. Перед ней стояла стройная девушка в синей кофте и чёрной юбке, из-под рукава виднелось белое запястье.
— Вот она. — Му Гэшэн незаметно показал на неё У Цзысюю и тихо добавил: — Заодно скажу: её фамилия У, старшая дочь семьи У, учится в женской гимназии, любит современные стихи Су Маньшу.
У Цзысюй вытаращил глаза:
— Откуда ты так хорошо знаешь?
Му Гэшэн хитро ухмыльнулся:
— Ради брата любое дело — пустяк! Конечно, я всё разузнал.
Он хлопнул У Цзысюя по плечу и показал большой палец:
— Не дрейфь, это судьба.
Все оставили У Цзысюя одного в главном зале — пусть варится сам. Сун Вэньтун, держа на руках Чжу Иньсяо, уселся под деревом бодхи разглядывать всевозможные любовные билетики. Му Гэшэн купил пакетик засахаренного боярышника и прогуливался по галерее, наслаждаясь прохладой.
Он стащил у Чай Шусиня кошелёк, так что тому пришлось таскаться за ним.
Му Гэшэн подбросил шарик боярышника в воздух и уже собрался поймать ртом, как вдруг Чай Шусинь выдал:
— Ты серьёзно?
Шарик чуть не влетел Му Гэшэну в ноздрю.
— А? Ты о чём?
— Ты сказал, что составил гексаграмму о любви. — Чай Шусинь проговорил бесстрастно. — Точно?
— Если не сбудется — верну деньги, — пошутил Му Гэшэн, придвигаясь. — Что, Саньцзютянь, может, и тебе погадать?
Чай Шусинь поднял на него взгляд и промолчал.
В то время юный господин из семьи Яо был ещё тем молчуном, что закупоренная тыква-горлянка, мысли свои прятал глубоко. Му Гэшэн ничего из него вытянуть не мог. Но законы высоки, а преступления ещё выше. Он, словно заранее подготовившись, вытащил благовонную палочку, обёрнутую жёлтой бумагой.
— Принёс из храма Байшуй.
Чай Шусинь опешил:
— Что ты делаешь?
— Вообще-то я и тебе хотел погадать, да боялся, что ты рассердишься. — Му Гэшэн довольно улыбнулся. — Но этот храм очень сильный, раз уж пришли, поставь и ты палочку.
На лице Чай Шусиня явно читался отказ, но Му Гэшэн, не слушая, схватил его за руку и втащил в боковую курильню. Он протянул ему палочку:
— Ну, раз уж пришли, сделай милость.
Он явно всё подготовил заранее, и это, похоже, очередная его шутка. Но Чай Шусинь только глубоко посмотрел на него, помедлил и взял палочку.
Прежде чем опустить голову в молитве и зажечь её, он спросил:
— А ты не будешь ставить?
— Я — нет. — Му Гэшэн прислонился к дверному косяку, солнце светило ему в спину.
Он усмехнулся:
— Узрев благородного мужа, не смотрю на Гуаньинь.
见了君子不看观音 (jiàn le jūnzǐ bù kàn Guānyīn) — переделка цитаты из пьесы «Лян Шаньбо и Чжу Интай», они же «Влюблённые бабочки».
Это признание считается одним из самых романтичных и тонких в китайской литературе. Шаньбо имеет в виду, что образ Интай в роли богини настолько прекрасен и так сильно запечатлелся в его сердце, что теперь каждый раз, видя настоящую статую Гуаньинь в храме, он будет видеть в ней только Интай. Для него она стала земным воплощением божества, и он боится «осквернить» святой образ своими чувствами к ней.
Время летело незаметно, наступил вечер.
У Цзысюй уже нашёл общий язык с барышней У, они даже договорились встретиться в следующий раз выпить чаю. Видя, что уже поздно, он хотел проводить её домой и, немного смущаясь, обратился к столпившимся у входа друзьям-холостякам:
— Ну, вы, может, пойдёте пока…
— Завтра кормишь нас обедом, — зевнул Сун Вэньтун. — Я с Пятым в «Гуань Шаньюэ» пойду, перекушу.
Му Гэшэн многозначительно кивнул У Цзысюю:
— Потом не забудь меня отблагодарить.
— Договорились, — человек в счастье щедр, У Цзысюй легко согласился.
У храма они разошлись в разные стороны. Му Гэшэн, глядя на красные храмовые ворота, спросил:
— Саньцзютянь, помнишь, я здесь когда-то гадал тебе?
Чай Шусинь ответил невпопад:
— Пойдёшь ко мне ужинать?
Му Гэшэн подумал и улыбнулся:
— Сегодня не будем беспокоить твою старшую сестру. Я отведу тебя в одно интересное место.
Они прошли через длинные улицы и узкие переулки. В лавках уже зажгли фонари. Му Гэшэн, петляя, вёл Чай Шусиня и наконец остановился перед одним особняком.
Увидев каменных львов у ворот, Чай Шусинь сразу узнал это место — резиденция генерала Му.
В усадьбе обычно никто не жил, только две пожилые женщины делали уборку. Му Гэшэн давно уже считал Обитель Гинкго своим домом и без дела сюда не заглядывал — тут его никто не кормил.
Но сегодня он с важным видом вошёл в ворота. Словно прочитав вопрос в глазах Чай Шусиня, он обернулся и улыбнулся:
— Не бойся, отец сегодня дома.
Это были лучшие годы его жизни, всё было именно так, как он мечтал, и не могло быть иначе.
И точно: экономка тётушка Ли, увидев его, и удивилась, и обрадовалась:
— Молодой господин вернулся! Как удачно, и хозяин сегодня дома! — крикнула она в глубину дома. — Хозяин! Молодой господин вернулся!
— Тётушка Ли, не морочьте мне голову. — Дверь открыл мужчина средних лет. — Этот мальчишка там, в горах, забыл дорогу домой, уже обжился в храме, разве он сам захочет вернуться?
Командующий Му, в простой хлопковой рубашке и тонком сером свитере, на носу — очки в золотой оправе. В руках он держал книгу. Скорее похож на университетского профессора, чем на военного.
Му Гэшэн позвал:
— Пап.
Командующий Му замер, медленно поднял глаза и равнодушно отозвался:
— Каким ветром тебя сегодня принесло?
— Хочу вам кое-кого показать. — Му Гэшэн вытолкнул вперёд стоящего за спиной Чай Шусиня и, как всегда, сразил наповал шокирующей вестью: — Это ваш зять.
Чай Шусинь уже собрался поклониться, но замер на полпути, словно пятью молниями поражённый. Он недоверчиво уставился на Му Гэшэна:
— …Что ты только что сказал?
Командующий Му, однако, не слишком удивился — привык уже к тому, что сын городит околесицу без передышки. С лёгкой усмешкой он заметил:
— Если ты и правда сможешь охмурить молодого господина Чая, я не против и приданое тебе собрать.
— Чистая правда, чище золота. — Му Гэшэн говорил с такой уверенностью, словно клялся. — Мы только что из храма Бога Брака.
— Когда тебе было пять лет, ты впервые попробовал вонтоны у той торговки у восточных ворот. Съел и заявил, что она теперь — твоя жена, и что, кто тебя накормил, за того и замуж пойдёшь. Откуда только взялась такая собачья логика? — Командующий Му, не обращая на сына внимания, обратился к Чай Шусиню: — Господин Чай, мой щенок слегка глуповат, не принимайте близко к сердцу.
Чай Шусинь, казалось, всё ещё не отошёл от шока и только одеревенело кивнул.
В усадьбе Му не было повара, готовить приходилось самим. Командующий Му выгнал собственного сына, который только мешался под ногами, из кухни, и принялся ловко орудовать ингредиентами.
— Хорошо, что ты пришёл, а то у нас по вечерам обычно на кухне шаром покати, хочешь есть — сам ищи. — Му Гэшэн и Чай Шусинь сидели в столовой. Му Гэшэн решил морально подготовить его. — Мой отец готовит по настроению, вкусно или нет — это уж как повезёт.
Чай Шусинь:
— Уж не хуже, чем у тебя.
— Не зарекайся. — Му Гэшэн показал на голову. — Знаешь такие военные шлемы, типа касок? В старину Чингисхан на коне полмира завоевал, шлем в бою — защита, а как слез с коня — снимал и в ней же готовил. Бывало, нарежет баранины и в каске сварит. Говорят, так хого и появился.
— И?
— Я в детстве с отцом везде мотался. Его каска — вещь универсальная: вино налить — пожалуйста, вместо ночного горшка — тоже хорошо. Днём сполоснёт кое-как, и опять на голову. А когда готовил — внутри такой душок стоял: гной, кровь, пот, пыль, иногда куски гнилого мяса прилипали — не отскрести. Ополоснёт водой — и снова в дело.
Му Гэшэн говорил, не умолкая, и всё это сопровождал жестами.
— Сейчас в современной войне оружие массового поражения есть. Мой отец их долго изучал. А я скажу так: его каска — вот это оружие массового поражения. И стряпня у него такая же.
Тут командующий Му, засучив рукава, вошёл с большии железным тазом. Пахло аппетитно, острым маслом с перцем. Таз, полный всякой всячины, как будто это большая солянка, поставили на стол.
Потом он принёс миску с рисом. Му Гэшэн подвинул её Чай Шусиню:
— Это тебе.
Риса там было действительно много, с горкой.
— А ты не будешь?
— У нас дома все едят из таких больших железных мисок, — объяснил Му Гэшэн. — Эта вся твоя, ешь сколько влезет, хватит. — И тут же, как фокусник, достал ещё одну, ничуть не меньше первой. — А это моя.
Чай Шусинь мог поклясться, что в Обители Гинкго Му Гэшэн столько не ел.
— Если бы я в Обители так обжирался, Второй бы меня точно в свинарник закинул, — закатил глаза Му Гэшэн. — Это я от недоедания слаб, вот и сплю всё время.
Что правда, то правда. В Обители Гинкго Му Гэшэн либо чудил, либо спал, иногда шастал в поисках еды и изредка взрывал кухню.
Командующий Му достал бутылку белого вина, налил по рюмке себе, Му Гэшэну и Чай Шусиню и махнул рукой:
— Ешьте.
*Обращаю внимание, что 白酒 (báijiǔ) — крепкое китайское белое вино (водка). Для дезинфекции тяпнули, видать.
За столом было тихо. Обычно шумный Му Гэшэн тоже помалкивал. Между отцом и сыном не велось тех пустых разговоров, что приняты в обычных семьях. Они оба молча налегали на еду, и всё их общение выражалось в борьбе за куски.
Четыре палочки, две руки тянули друг у друга, как в перетягивании каната.
— Отпусти.
— Не-а.
— Заметно подрос, уже с отцом аппетитом меряешься.
— Да помолчите вы, папаша, и так всем ясно, что это последний хороший кусок в миске.
— Я, твой отец, всякого повидал, чем только не перебивался в походах. Что мне, лишний кусок мяса нельзя?
— Да ладно вам, я явно вижу тут остатки стряпни из «Чуньшао». Опять с каким-нибудь начальником штаба в ресторан ходили?
Командующий Му убрал палочки и кивнул:
— Глаз намётан.
Чай Шусинь, слушая эту перепалку, молча выудил из кучи лапши и капустных кочерыжек кусочек засахаренной дыни, несколько красных и зелёных ниточек цукатов и почти разварившийся кусок теста.
Он сложил всё это на тарелку. Разглядев на тесте неясный узор, предположил, что это, должно быть, заветрившиеся юэбины из «Чуньшао».
Вкус у этого варева был и правду скажем, своеобразный — сладкое, солёное, жирное, постное, мясное, овощное — всё вместе. Похоже, в ход пошли все продукты, какие только нашлись. Их быстренько обжарили, залили водой и долго тушили, а в конце щедро полили жгучим маслом с перцем. Словно огромным одеялом накрыли — и все запахи исчезли, поглощённые дикой остротой.
Судя по словам Му Гэшэна, командующий Му частенько забирал еду с собой из ресторанов. В этом котле, наверное, смешались остатки нескольких дней. Чай Шусинь попробовал откусить грецкий орех. Почему орех оказался в одной кастрюле с луком-пореем, он так и не понял… и не смог разгрызть.
Му Гэшэн вёл себя совершенно иначе. Он сразу зачерпнул себе побольше острого масла и съел его просто так, без ничего. Казалось, он сначала до смерти изничтожил свои вкусовые рецепторы, а потом уже с чистой совестью принялся жадно уплетать всё подряд.
Видимо, привычка, выработанная в армии. Ели Му Гэшэн и его отец с невероятной скоростью, сметая всё на своём пути. И при этом умудрялись переругиваться. Чай Шусинь только начал, а у Му Гэшэна уже полмиски опустело. Когда Чай Шусинь кое-как одолел четверть, миска Му Гэшэна уже была пуста.
Тот вытер рот и посмотрел на Чай Шусиня:
— Доешь? Если нет, я помогу.
Сун Вэньтун был прав: у Му Гэшэна язык, конечно, без костей, но в еде он действительно не привередлив.
Командующий Му поставил пустую миску на стол:
— Не забудьте за собой убрать.
Он накинул пальто и собрался уходить.
— Вы куда?
— Вечером совещание, — бесстрастно проговорил командующий Му. — Когда пойдёте обратно, возьмите фонарь, в горах ночью темно.
Дверь со щелчком закрылась. Чай Шусинь спросил:
— Ты не проводишь командующего?
— Не надо, — ответил Му Гэшэн. — Старик своё дело сделал.
Чай Шусинь с недоумением посмотрел на него. Му Гэшэн подпёр щёку рукой:
— Я сегодня домой заходил, главным образом чтобы ты с ним познакомился. Всё-таки зятю надо бы повидать тестя. — Он отхлебнул чаю, сквозь зубы пробилась усмешка. — За одним столом поел — значит зять уже семьей принят.
http://bllate.org/book/14754/1613552
