Посередине стола стоял медный котелок с пятью отделениями: сычуаньское красное масло, прозрачный бульон с тремя деликатесами, целебный отвар, рыба в острой заливке и хризантемовый отвар. Му Гэшэн взял палочками кусочек рубца, от остроты губы сразу покраснели.
— За границей сидел, во рту пустота, хоть птицу лови. А вот стряпня Второго — верх совершенства, не зря я днями и ночами мечтал, только о ней и думал.
В комнате стоял отдельный небольшой столик с мясными и овощными блюдами, кастрюлями и мисками. Сун Вэньтун в фартуке нарезал баранину.
— Если не доешь, я тебе стол в глотку запихаю.
— Договорились, договорились. Даже если целого слона сейчас нарежешь, мы с Третьим братом всё подчистим.
— Когда Пятый обрёл человеческий облик, аппетит у него резко вырос, чуть не разорил обитель на пропитание. — У Цзысюй покачал головой с улыбкой. — Второй брат как раз потому и открыл эту закусочную, что Пятый слишком много ел. Обрезков с кухни хватало на несколько больших котелков, вот чтобы добро не пропадало, и появился «Ешуй Чжухуа».
— Когда я уезжал, ребёнок был мне по пояс. — Му Гэшэн показал рукой. — Второй писал, что его забрали обратно в клан Чжу. Какие новости? Как он?
— Недавно весточку прислал, говорит, в клане Чжу кормят плохо, похудел. — У Цзысюй усмехнулся. — Так и ждёт, когда можно вернуться. Какие у тебя планы?
— Готовлю-то не я, это у Второго спрашивай. — Му Гэшэн, держа палочки в зубах, пробормотал невнятно. — Если Пятый в письме начнёт жаловаться с рёвом, истерикой и угрозами повеситься, не исключено, что Второй возьмёт Шихун и поедет к нему готовить.
— Род Чжу живёт уединённо, пригласить Синсю-цзы может только… — У Цзысюй не договорил, как Сун Вэньтун громко воткнул нож в разделочную доску и поставил на стол блюдо с бараниной.
— Ешьте.
— Есть, есть, премного благодарствую. — Му Гэшэн с улыбкой налил ему вина. — Едим, едим.
Трапеза длилась больше часа, трое после долгой разлуки говорили обо всём на свете.
— Сначала я был в Германии, потом перебрался в Советский Союз, последний год путешествовал по Европе… — пьяным жестом показал Му Гэшэн. — Представляешь? Англичане… даже в постели цитируют Шекспира!
Сун Вэньтун рассмеялся:
— Что, иностранной экзотики вкусил?
— Да нет, чего уж, чувствами управлял, приличия соблюдал, знал меру. — Му Гэшэн махнул рукой. — Это в Кембридже студенты из театрального кружка рассказывали. Мы тогда на реке Кэм катались, один китайский студент взял скрипку, и смог сыграть мелодию в стиле сипи люшоу.
— Я спел «Лян Чжу», одна девушка спросила, о чём это. — Му Гэшэн засмеялся. — Я сказал — это про Ромео и Джульетту, которые после смерти превратились в бабочек.
— Изумительно! — У Цзысюй, хмельной, завёл мелодию и запел протяжно:
— Пред кабинетом сливы цвет, я брата провожаю в путь.
— За встречей следует разлука, но вновь бутон нальётся там, где лепестки опали.
Му Гэшэн подхватил, отбивая такт палочками по чашке:
— Коль есть разлука, встреча суждена нам.
— Парочка пьяных придурков. — Сун Вэньтун покачал головой, вставая убирать посуду. — Только вернулся, и уже затянул «Восемнадцать прощаний».
Покончив с едой, Му Гэшэн поднялся, чтобы попрощаться.
— Пойду к Сяо Фэнцзы закажу пару халатов. Второй, не забудь вечером накрыть несколько столов побогаче, созови всех, пообщаемся.
— Катись. — Сун Вэньтун махнул рукой. — Сегодня «Ешуй Чжухуа» закрывается на банкет, без угощения не останешься.
Му Гэшэн ушёл, потирая живот. У Цзысюй смотрел ему вслед.
— Четвёртый, наверное, собирается домой.
— Робость перед возвращением в родные места, сначала к нам пришёл вином дух поднять, вот трус. — Сун Вэньтун усмехнулся, затем нахмурился. — За столом зачем ты это завёл?
— Я правду сказал. Четвёртый понимает, и ты тоже. — У Цзысюй вздохнул. — Тогда клан Чжу передал Синсю-цзы на попечение учителя, формально — для учёбы в Обители Гинкго, но все знали, что они доверили его Тяньсуань-цзы.
— Перед смертью учитель при всех школах чётко сказал: пост Тяньсуань-цзы переходит Четвёртому. Эти сорок девять монет-оберегов Горного Духа, хочет он или нет, придётся принять.
— Не хочет — не надо, мы за него заступимся, — сказал Сун Вэньтун. — Четвёртый из военной семьи, может он и не собирается ввязываться в дела семи школ.
— Ты один как перст, с клинком за душой, чего тебе. — У Цзысюй уже голова болела от этих разговоров. — Но столкнёшься с реальными проблемами — опять мне расхлёбывать.
— Трудяга, Третий, вечером угощу.
— Не надо. — У Цзысюй махнул рукой. — В Фэнду дела, надо вниз спускаться.
— Четвёртый только вернулся. — Сун Вэньтун приподнял бровь. — Как так быстро узнали?
— У мёртвых меньше забот, чем у живых. — У Цзысюй покачал головой. — какая разница, рано или поздно?
Му Гэшэн сначала заказал у портного несколько халатов-дагуа* по снятой мерке, затем переоделся в простой белый длинный чаншань**, умылся, помыл руки и вышел за город.
*Такое платьишко, в котором Гуний ходил.
**Ритуальное платьишко.
Храм Байшуй, Книжная Обитель Гинкго.
После кончины учителя в Обители Гинкго занятия прекратились, однако само место не стало использоваться для иных нужд, сохранив прежний облик. Увидев Му Гэшэна, подметавший пол мальчик-послушник сложил ладони и прочёл буддийское приветствие.
Му Гэшэн поклонился трижды перед павильоном на воде, затем вошёл в поминальный зал, встал на колени на соломенную циновку и возжёг три благовонные палочки.
Золото гинкго лилось из окон, тени деревьев колыхались. Му Гэшэн посмотрел на поминальную табличку и тихо произнёс:
— Наставник, Гэшэн вернулся.
Он простоял на коленях очень долго, пока заходящее солнце не окрасило небо. Дверь в поминальный зал со скрипом отворилась. Не оборачиваясь, он улыбнулся:
— Я знал, что ты придёшь.
В зал вошла фигура. Мужчина поклонился, зажёг благовония произнёс:
— Ты простоял на коленях целый день.
— Вот удивительно, — усмехнулся Му Гэшэн. — Саньцзютянь, раньше ты не засекал, сколько я стою.
Чай Шусинь опустился на колени рядом. За четыре года разлуки черты его остались такими же холодными и отточенными, но в них добавилось спокойной основательности — словно выпавший снег припорошил резкую холодность цветущей сливы, но белые одежды остались прежними.
— За обедом тебя не было, вот я и подумал, что наверняка встречу тебя здесь, в обители, — сказал Му Гэшэн. — Часто сюда приходишь?
— В клане Яо много дел, свободного времени не так много. Захожу лишь изредка, — ответил Чай Шусинь, склонившись перед табличкой. — Ученик проявил непочтительность.
— Да перестань. Если такой, как ты, — непочтителен, то я и вовсе поднял руку на наставника и предал память предков.
Несколько мгновений они молчали. Затем Чай Шусинь заговорил:
— Два года назад, когда учитель отошёл в мир иной, почему ты не вернулся?
— По велению же наставника. Он завещал после первых семи дней траура мне ехать обратно. Письмо от Второго дошло в Москву, когда первые семь дней давно миновали. С мастерством учителя он не мог ошибиться в расчётах. Значит, оставалось одно: он не хотел, чтобы я возвращался.
— Кроме того, душа каждого Тяньсуань-цзы, вычисляющего Небесное Предопределение, после смерти обречена рассеяться, не входя в круговорот Сансары. Похороны — лишь формальность. Сколько бумаги ни сжигай, ему не суждено пройти по мосту Найхэ. Иначе Второй уже давно ворвался бы в Фэнду, чтобы вызволить его и шумно вернуть к жизни.
— Когда ты не вернулся, ходило много толков, — невозмутимо произнёс Чай Шусинь. — Учитель лично передал тебе титул Тяньсуань-цзы. Никто из школ не оспаривает этого. Ты провёл ещё два года за границей в бездействии. Семь школ ждут уже давно. Пора принять монеты Горного Духа.
— А как же мой старший брат? Он достойнее меня. Пусть принимает он.
— Брат Линь в то время по велению учителя отправился на Пэнлай. Сроком на десять лет, в течение которых он не может покинуть врата школы. А теперь, когда учитель передал пост тебе, согласно правилам он должен покинуть Врата Небесного Исчисления. Теперь он ученик школы Пэнлай.
— … Да что это учитель творил-то? — Му Гэшэн остолбенел. — Вынуждает человека идти на Ляншань, что ли?
— Весть о твоём возвращении уже разнеслась повсюду. Дерево жаждет покоя, но ветер не унимается. Тебе не избежать этого.
— Юношеский пыл часто растрачивается впустую, жаль лишь, что синие горы меня не ждут, — вздохнул Му Гэшэн. — Есть Семь школ, седьмая ведь ещё не явила себя. Чего им всем суетиться?
— Лоча-цзы рождается в смутные времена, это несущий погибель миру дух убийства. Если явится седьмая школа, остальным шести станет не до плавного управления, придётся прилагать героические усилия, чтобы удержать руль, — сказал Чай Шусинь. — С момента последнего рождения Лоча-цзы прошли сотни лет. Теперь Поднебесную охватили великие беспорядки, все школы встревожены.
Из семи школ с древности существовало шесть. Последняя — школа Лоча. Как и Тяньсуань-цзы, в ней лишь один человек. Он рождается в мир только в эпоху великих потрясений и ведает убийством и хаосом. Хотя он может усмирить смутное время, но сам свиреп и зол. Все предыдущие Лоча-цзы были величайшими мятежниками, совершенно неуправляемыми. Случалось и так, что они обращались против остальных шести, становясь головной болью и предметом опасений для всех — непредсказуемый дикий фактор.
Встретив Будду — убей Будду, встретив Патриарха — убей Патриарха, встретив Архата — убей Архата, встретив отца с матерью — убей отца с матерью, встретив родных — убей родных. Только тогда обретёшь освобождение.
— Судьбой Лоча-цзы может управлять лишь Небесное Исчисление, — понял Му Гэшэн. — Вот оно что. Значит, здесь меня и поджидают.
— Все семь школ уже получили известия. В течение нескольких дней они соберутся вместе. Тебе стоит подготовиться заранее.
— Чжэнь ведает. Любимый сановник может откланяться, — Му Гэшэн поднялся на ноги. — Кстати, я слышал от Сяо Фэнцзы, что его отец лечится в вашей больнице. Передай от меня благодарность.
— Нести исцеление в мир — прямая обязанность клана Яо, — также поднялся Чай Шусинь и посмотрел на Му Гэшэна. — Чему ты улыбаешься?
— Пустяки, — Му Гэшэн махнул рукой и протяжно произнёс: — Приближается война, семь школ в смятении… В последние дни я много размышлял, и всё казалось запутанным клубком. Но теперь, когда я действительно вернулся, понимаю, что всё это не так уж и важно. Ведь вы все здесь.
Они стояли вместе под крытой галереей. Му Гэшэн поднял взгляд на карниз крыши.
— Знаешь, сегодня утром мы с Третьим пели отрывки из «Западного флигеля».
— Да.
— Я помню ту зимнюю ночь, когда ты впервые остался встречать Новый год с нами. Третий брат играл на пипе, ты наигрывал на свирели суди, и мы пропели все пять томов, двадцать одну главу «Западного флигеля», целую ночь напролёт.
Я тогда думал, что так будет каждый год, что мы будем петь очень-очень долго, а когда и Пятый подрастёт, поручим ему играть на смычковых.
— Но не случилось больше таких вечеров, — Му Гэшэн усмехнулся. — «Цветы пурпурные и алые кругом раскрылись, Но красота их — заброшенному саду и обрушившимся стенам предана». Прекрасный день, чудесный пейзаж — для кого же их беречь?
Чай Шусинь помолчал, затем сказал:
— Спой.
— М-м?
— Я послушаю.
— Э, нет уж. С Третьим пел всё утро. Милости просим завтра пораньше.
— Через несколько дней, когда соберутся все семь школ, ты, как преемник Тяньсуань-цзы можешь заставить их слушать твои сказы, рассевшись на походных табуретках. И никто не посмеет возразить.
— Ха, хорошая мысль! Давайте соберёмся в «Гуань Шаньюэ». Подумаю, что спеть… «Чжан Шэн буянит в пятую стражу»?
— …
— Не хмурься так. Смотри, Третий брат уже может выходить на сцену. Нам тоже нельзя от него отставать. А как насчёт маджонга?
— Нас шестеро представителей школ. На два стола не хватит.
— Вот именно. Даже если явится Лоча-цзы, ничего страшного. Семь школ за двумя столами — всё равно не хватает одного для игры.
— … Хватит дурачиться.
Они вместе спускались с горы. Му Гэшэн хотел пригласить Чай Шусиня зайти в «Ешуй Чжухуа» посидеть.
— Военные действия уже начались, в клане Яо множество дел. Кроме того, в особняке меня ждут старшие для совета, — покачал головой Чай Шусинь. — Приходи как-нибудь, угощу котлом Ипин.
— Кстати, совсем забыл спросить про сестрицу Чай. — Му Гэшэн хлопнул себя по лбу. — Ты писал, что ей стало лучше, а как сейчас?
— Застарелый недуг, за день не излечить. — Черты лица Чай Шусиня смягчились. — Но уже поддаётся лечению.
— Вот и отлично. — Му Гэшэн улыбнулся. — Как-нибудь зайду к тебе поесть, не забудь оставить окно открытым.
Чай Шусинь помнил, как тот раньше забирался в окна по любому поводу, но ничего не сказал, лишь покачал головой.
— В Галерее девяти изгибов сменилась защитная формация. Будь осторожен, когда будешь пробираться.
— Не беспокойся, мне это по силам. — Му Гэшэн широко махнул рукой. — Пойду, а то если опоздаю, Второй с компанией ничего не оставят. Ещё увидимся.
Му Гэшэн ещё не успел войти в город, как увидел у обочины машину и замер. При лунном свете он разглядел номер.
Окно опустилось наполовину, и послышался низкий мужской голос:
— Садись.
Му Гэшэн быстро открыл дверь, влез внутрь и задёрнул шторку.
— Разве вы не на совещании по обороне? Так рано вернулись?
Сидевший впереди мужчина усмехнулся и бросил ему бутылку газировки.
— Не знаю, изменились ли твои вкусы за годы учёбы за границей.
— Могли бы и письмо написать, спросить. — Му Гэшэн ловко поймал бутылку и вздохнул. — Отец.
____
Примечание автора:
«Встретив Будду — убей Будду, встретив Патриарха — убей Патриарха, встретив Архата — убей Архата, встретив отца с матерью — убей отца с матерью, встретив родных — убей родных. Только тогда обретёшь освобождение». — «Записи Линьцзи»
___
Идти на Ляншань (上梁山)
Идиома, означающая «быть вынужденным пойти на бунт, стать изгоем». Восходит к классическому роману «Речные заводи», где герои собираются на горе Ляншань.
Сипи люшоу (西皮流水): Одна из основных мелодических систем (напеваемых стилей) в пекинской опере, характеризующаяся живостью и чётким ритмом.
«Восемнадцать прощаний» (十八相送): Известный эпизод из «Лян Чжу» . После трёх лет совместной учёбы Чжу Интай, замаскированная под мальчика, получает письмо от матери и вынуждена вернуться домой. Лян Шаньбо вызвался проводить друга, и эта дорога стала началом их трагической разлуки. Чжу Интай использует 18 различных метафор и намёков, чтобы открыть правду о себе и своих чувствах, но её спутник в своей прямоте и наивности ни один из них не понимает.
http://bllate.org/book/14754/1611678
