Се Илу неловко устроился в углу, а Цюй Фэн то и дело подкладывал ему еду в пиалу.
— Ешь больше. Закончишь — сможешь уйти пораньше.
— Но это же банкет твоего отца. А я тут набиваю... - смущённо отнекивался Се Илу.
— Всё равно не на его деньги кормишься, — Цюй Фэн говорил об отце без особого почтения. — Деньги все из министерства. — Он оторвал утиную ножку и сунул Се Илу. — Да и на твою-то жалкую зарплату в Нанкине не выжить.
Он был прав. Дома у Се Илу в рационе были лишь солёная рыба да маринованные овощи, а тут — свежая дичь. Как тут устоять? Пока Се Илу украдкой наслаждался яствами, в ворота с церемонной улыбкой вошёл министр Цюй[1] в парадном облачении. По его виду было ясно — он тщательно готовился к встрече. А по подобострастной манере можно было понять — гость ожидался важный.
Се Илу не обратил внимания. Лишь когда гости за соседними столами дружно отложили палочки и поднялись, он украдкой взглянул на вход. Первое, что бросилось в глаза — уголок золотисто-лилового еса[2], затем расшитый львами халат и нефритовая пряжка с золотой насечкой. По неровной походке Се Илу сразу узнал Ляо Цзисяна.
Среди десятков столов и сотен одинаково одетых мужчин Ляо Цзисян с первого взгляда нашёл Се Илу. Их взгляды встретились на мгновение — и оба поспешно отвели глаза.
Министр Цюй с сияющей улыбкой повёл гостя к главному столу:
— Ваше превосходительство Дугун[3], соблаговолите проявить милость! Для ничтожного слуги величайшая честь видеть вас здесь. Следовало бы встретить вас коленопреклонённым, но старые ноги уже не гнутся. Умоляю о снисхождении!
Се Илу поразила эта лесть. Чиновник второго ранга, называющий себя «ничтожным слугой»? Контраст между его надменным поведением при прошлой встрече и нынешним раболепием был разительным.
Цюй Фэн явно не ожидал, что приглашённый отцом гость — Ляо Цзисян. Он опустил голову и не решался поднять её вновь. Се Илу, сделав ещё несколько безвкусных глотков, толкнул его под локоть:
— Я вроде наелся. Пойду первым.
— Я с тобой - тут же отбросил палочки Цюй Фэн.
.Во главе стола министр Цюй заметил их, едва усевшись. Сначала он увидел Цюй Фэна, а затем — Се Илу. При виде последнего у него похолодела кожа, и он тут же взглянул на выражение лица Ляо Цзисяна.
Ляо Цзисян не выказал неудовольствия — он всегда был таким, холодным и неприступным, не таким общительным, как Чжэн Сянь. Тогда министр Цюй жестом за спиной подозвал слуг и шепотом отдал распоряжение немедленно удалить Се Илу с банкета.
Слуга незаметно подошёл к Се Илу в углу и наклонился, чтобы шепнуть ему на ухо. Поскольку они с Цюй Фэном уже собирались уходить, то тут же поднялись. Ляо Цзисян, наблюдавший это с главного стола, отреагировал так, будто оскорбили его самого или пренебрегли его драгоценностью. Внезапно он ударил ладонью по столу, и в зале воцарилась мёртвая тишина.
Министр Цюй так перепугался, что застыл с бокалом в руке. Чжан Цай, сопровождавший Ляо Цзисяна, выступил вперёд, держа наготове длинный нож и окидывая присутствующих оценивающим взглядом. Он уже собирался заговорить, заметив Се Илу, но Ляо Цзисян опередил его, произнеся с неожиданной нежностью:
— Раз уж пришёл — оставайся.
Хотя это была лишь дружеская реплика, все остальные восприняли её как угрозу. Со всех сторон на Се Илу посыпались жалостливые и сочувственные взгляды, колющие как иголки. Но, к своему удивлению, он не чувствовал никакой боли. Для него важны были только слова Ляо Цзисяна: «Раз уж пришёл — оставайся». Казалось, этих слов ему было более чем достаточно.
В зале вновь зазвенели бокалы. Министр Цюй, больше всего боявшийся неловких пауз, с удесятерённым энтузиазмом поднял свой кубок:
— Ваше превосходительство Дугун, ничтожный слуга пьёт за ваше здоровье!
Однако Ляо Цзисян вёл себя иначе, чем прежде. Его лицо по-прежнему оставалось холодным, но теперь этот холод, казалось, проникал в самые кости. Он даже не удостоил министра ответным тостом.
Морщинистое лицо министра Цюя застыло, приобретя лиловый оттенок.
— Ваше превосходительство, я пришёл с самым искренним и преданным сердцем. Что касается проблем среди чиновников, вызванных Обществом Юн[4], я непременно... – залепетал он, потеряв самообладание.
Ляо Цзисян не оставил ему и капли достоинства. Не дав закончить фразу, он поднялся и покинул банкет.
Гости в замешательстве переглядывались, а Се Илу бросил палочки и выбежал следом. Он и сам не знал, зачем бежит за Ляо Цзисяном. В окружении многочисленной свиты он вряд ли даже увидит его лицо. Но, околдованный им, Се Илу просто не мог устоять.
Цюй Фэн, не понимая чувств Се Илу, бросился за ним.
— Такой поступок недостоин моего сына! Стой здесь! - остановил сына, у самой двери, грозным окриком министр Цюй.
Кулаки Цюй Фэна сжались, затем разжались. В конце концов он не последовал за Се Илу, лишь проводил его взглядом.
Ляо Цзисян уехал в паланкине. Се Илу, не осмеливаясь открыто следовать за ним, перешёл на другую сторону улицы и пошёл параллельно свите, делая вид, что просто идёт в том же направлении.
Эта улица шла вдоль реки Циньхуай[5], по обеим сторонам которой стояли дома. Балконы были освещены красными свечами, а жемчужные занавески сверкали, насколько хватало глаз. Звуки флейт и барабанов с увеселительных лодок разносились по воде. Погода в это время года уже становилась теплее, и женщины, только что вышедшие из бани, сидели у павильонов. Когда поднимался речной бриз, воздух наполнялся ароматом жасмина. В этом очаровательном, пленительном месте Се Илу шёл за торговцем с фонарём[6], украдкой поглядывая в сторону Ляо Цзисяна.
Ляо Цзисян приоткрыл занавеску паланкина и взглянул на Се Илу. Когда паланкин слегка покачнулся, их сердца дрогнули в унисон, переполненные невысказанными чувствами.
С берега доносился весёлый смех девушек. Прислушавшись, можно было различить, как они щёлкают семечки — наверняка сейчас они держат круглые веера[7], их волосы свободно распущены или изящно уложены, пока они ведут игривые беседы. Такая картина, от которой у мужчин слабеют кости! Се Илу тоже чувствовал, как слабеют его кости, но не из-за женщин, а из-за этой ранней летней ночи и неких неописуемых, смутных чувств.
Он продолжал идти по дороге в оцепенении, приближаясь к двери следующей лавки. Это была лавка бумажной одежды[8]. Вероятно, она закрылась рано, и хозяин уже отправился спать. Чтобы проводить Се Илу, хозяин снова поднялся, накинув халат на плечи, и зажег фонарь, с трудом борясь со сном. Прошло немало времени, но фонарь так и не загорелся. Се Илу нервничал, слишком боясь потерять след паланкина Ляо Цзисяна. То, как он в тревоге почесывал голову и щеки, было поистине комично.
— Стой, — раздалась команда Ляо Цзисяна с другой стороны дороги. Он тоже боялся — боялся, что Се Илу не сможет за ним угнаться.
Паланкин тут же остановился. Никто не знал, почему их Дугун остановился, и кого он ждал. Но каковы бы ни были причины, кто не хотел бы задержаться немного дольше в этой тихой и нежной ночи?
Чжан Цай обошел паланкин и через небольшую щель в окне увидел глаза Ляо Цзисяна — они были такими мягкими, словно объятия воды.
— Дедушка[9], — неожиданно сорвался у него вопрос, — на что вы смотрите?
Возможно, ночь была слишком прекрасна, или, возможно, Ляо Цзисян был слишком утомлен, чтобы носить маску холодного и превосходного Да Данга[10], но он тихо прошептал:
— На человека через дорогу.
— Что в нем такого интересного? — пробормотал Чжан Цай. — Вам не следует на него смотреть.
— Почему? — В голосе Ляо Цзисяна слышались легкая лень и забава.
— Он уже умирал однажды. Яма[11] отказался принять его, так что теперь он не заслуживает смерти.
Ляо Цзисян на мгновение остолбенел, но вскоре понял, что ребенок его неправильно понял.
— Разве я выгляжу так, будто хочу убить его снова? - С легким смешком сказал он, словно старший брат, дразнящий младшего.
— А зачем еще вы бы на него смотрели? — Чжан Цай опустил голову, слова неуверенно вырывались из его рта. — Дедушка, разве мы не должны творить больше добрых дел? Разве вы не всегда учили нас поклоняться Будде и быть добрыми...
Убить его снова? Ляо Цзисян нахмурился. Его нынешнее настроение напоминало то, что было тогда — сильное желание что-то с ним сделать. Или... он смело предположил, может, он на самом деле хочет что-то сделать вместе с ним?
Прежде чем он смог глубже погрузиться в свои мысли, фонарь в лавке бумажной одежды загорелся. Фонарь был простым белым[12], без единого иероглифа. Се Илу отправился дальше, и Ляо Цзисян тут же топнул ногой, приказав своим людям двигаться вперед.
После того как они разошлись в разные стороны, Се Илу не смог сдержать своих чувств и в ту же ночь написал письмо для каменного фонаря. Хотя они должны были встречаться раз в три дня у источника Сяолао[13], его беспокойная душа больше не могла терпеть ожидания. Как обычно, письмо в основном содержало обыденные вещи, но между строк сквозили намеки на затаенные и подавленные эмоции.
«Я молился, чтобы моя законченная картина даровала мне вечный покой, подобно духу бамбука, но Владыка Ветра и Командир Дождя напали и искушали мою смятенную душу. Мои чувства бурлят, подобно шторму, не согласишься ли ты привести их в порядок?»[14]
Такие слова, как «бурлят» и «порядок», могли легко напугать любого читателя. Но эти необычные слова все же принесли Се Илу ответ от Ляо Цзисяна, написанный изящно тушью из сосновой сажи[15]:
«Беззаботный в знойные летние месяцы, я буду наслаждаться вином и игрой в шахматы.Нежданное появление ветра и дождя постучалось в мою дверь и оставило мне пучки встревоженной свежей зелени».
Се Илу растерялся, так же как и Ляо Цзисян. Кто из них двоих действительно был тем, кто нарушил покой другого? Они уже не могли сказать. Под полной луной Се Илу стоял у храма Линфу рядом с белым каменным фонарем, держа в руках листок бумаги, пропитанный ароматом сандала. Его сердце бешено колотилось. Потеряв счет времени, он вдруг вспомнил о своей встрече с Цюй Фэном в полночь, поэтому сунул письмо в карман и поспешил к Кавалерийскому складу расположенного в трехстах шагах к югу от Сиюаня[16].
Цюй Фэн уже ждал его. входа, Сегодня вечером там должно было состояться собрание Общества Юн.
Встретившись, они направились к Сиюаню, разговаривая по пути. Когда они достигли моста Синь[17], то заметили группу людей во главе с Ту Яо, стоявших под ветвями ив. В этот вечер Ту Яо был одет не в фэйюйфу[18], а в резные доспехи с цветочным орнаментом. Они окружили одинокого евнуха — стройного и элегантного Цзинь Тана.
— Прочь с дороги! — Цзинь Тан стоял один, но сохранял достоинство.
Возможно, из-за того, что он был не в официальной одежде, Ту Яо небрежно сидел на перилах моста и закрывал глаза на то, как его люди дразнят Цзинь Тана, как кошку. Для них он и правда был кошкой — кошкой на двух ногах, чуть более благородной кошкой.
— Командир[19] Ту, — Цзинь Тан хорошо знал, что с надоедливыми дураками лучше не связываться. Его слова были обращены к Ту Яо, — собрание Общества Юн вот-вот начнется, а вы тут кусаете меня.
«Кусать» не было прямым оскорблением, но смысл был ясен. Ту Яо усмехнулся:
— Общество Юн нужно проучитьь, как и ваше Бюро ткачества и шитья.
— Тогда почему вы тратите время на меня? — Цзинь Тан рассмеялся в ответ. — Кто я такой? Вам следует приставать к нашему Дугуну. — Он вызывающе приподнял свои красивые брови. — Что? Боитесь?
Ту Яо славился своим высокомерием и тщеславием, поэтому его выражение лица мгновенно изменилось. Он спрыгнул с перил и сказал:
— Не думай, что я, Ту Яо, проявлю к тебе милосердие!
Отношения между Чжэн Сянем и Ляо Цзисяном никогда не были особенно дружелюбными, но и не должны были быть настолько плохими. Нынешняя ситуация полностью сложилась из-за постоянных стычек между их подчиненными. Се Илу подумал, что должен вмешаться. Раз люди Ляо Цзисяна в беде, он не может просто стоять в стороне.
Только он собрался заговорить, как Цюй Фэн неожиданно вышел вперед и крикнул:
— Что вы делаете?!
Цюй Фэн всегда был тем, кто мудро берег свою репутацию. Се Илу с изумлением смотрел на его спину, наблюдая, как тот противостоит Ту Яо.
— О-о, молодой господин Цюй, — Ту Яо назвал его «господином» с сарказмом, чтобы подчеркнуть его ничтожно низкий ранг.
Се Илу последовал за Цюй Фэном. Подойдя ближе, он заметил, что Цзинь Тан сегодня выглядел иначе. Похоже, он выпил — его лицо не было таким бледным, как обычно. При свете фонарей румянец на его щеках подчеркивал его красоту. Поскольку от него не пахло алкоголем, вероятно, он нанес румяна на щеки и мочки ушей.
Се Илу сразу подумал о Ляо Цзисяне — насколько прекраснее он мог бы быть с такими же легкими румянами.
— Разве вы, ученые, трясетесь над своим благородством? — Ту Яо посмотрел на Цюй Фэна и насмешливо спросил: — Почему вы заступаетесь за евнуха?
Это правда. Се Илу тоже повернулся к Цюй Фэну, который сохранял спокойствие и надел маску молодого аристократа. Его ответ был простым, без тени упрека:
— Он евнух. Но разве ваш господин не евнух тоже?
Как описать выражение лица Цзинь Тана в тот момент? Оно было полно недоверия. Казалось, он был совершенно ошеломлен такой заботой. Его слишком часто высмеивали и оскорбляли на публике и наедине, но никто никогда не заступался за него. Сегодня это сделал Цюй Фэн. Даже если это были всего лишь несколько слов, Цзинь Тан был счастлив.
Ту Яо резко поднял руку, готовый отдать приказ своим людям об аресте. Но краем глаза он заметил Се Илу — того самого, кем так восхищался его господин, Дугун[20] Чжэн. Подумав мгновение, он приказал людям отступить и выстроиться в ряд, чтобы двинуться на северо-восток вдоль моста Синь. Проходя мимо Се Илу, Ту Яо бросил ему:
— Собрание Общества Юн не так уж захватывающе. Если хочешь увидеть что-то поинтереснее, ты знаешь, к кому обратиться.
Он ушел. Се Илу ожидал, что Цюй Фэн скажет что-то Цзинь Тану, но тот промолчал. Он даже не взглянул на него. Вместо этого он толкнул Се Илу локтем и торопливо сказал:
— Пойдем.
Пройдя приличное расстояние, Се Илу оглянулся — Цзинь Тан все еще стоял на мосту, неподвижный, как молчаливая и неловкая каменная статуя. Однако называть его каменным было не совсем верно — в нем все еще чувствовалась слабая искра жизни, что делало его вид довольно жалким.
— Эй, он нанес румяна? — вдруг спросил Се Илу.
Сердце Цюй Фэна екнуло.
— А? Может быть. - уклончиво ответил он.
— Какие именно румяна? Где их купить? - снова глупо спросил Се Илу.
— Зачем? — Возможно, из-за смущения или чувства вины, голос Цюй Фэна звучал взволнованно. — Тебе они не пойдут. Это пустая трата денег.
— Нет, я не... — На мгновение Се Илу запнулся. Он прочистил горло и мысли, затем сказал: — Я хочу купить их в подарок.
Цюй Фэн повернулся к нему:
— Их делают из фиолетовых цветов османтуса[21], которые растут на юге. Продаются в лавке румян на углу Маслобойного переулка. — Затем добавил: — Ах да, они упакованы в раковины моллюсков. По двадцать пять лян[22] за штуку.
Цена была просто ужасающей. Даже оказавшись в Сиюане среди членов Общества Юн, Се Илу все еще не мог прийти в себя от этой суммы. Под оглушительные звуки музыкальных инструментов, среди напевов влюбленных мужчин и печальных женщин, исполняемых претенциозными молодыми актерами на сцене, Се Илу разглядел нескольких высокопоставленных чиновников, курящих так называемые «табачные листья». Говорили, что это невероятно дорогой товар, привезенный из Гуанчжоу[23].
Многие из них принадлежали к Военному министерству. Се Илу сразу заметил заместителя секретаря Е, который держал на коленях молодую актрису в ярком гриме, попивая вино и играя в азартные игры с чиновниками из Министерства финансов.
«Вот она, "незапятнанная струя"», — подумал Се Илу, жалуясь Цюй Фэну:
— Только посмотри, как они предаются разврату. Чем они отличаются от евнухов?
— Они все одинаковы. — Цюй Фэн поздоровался с несколькими знакомыми, сел и налил себе чаю. — Общество Юн, партия евнухов — все они едят из одной миски[24]. Так кто тут благороднее?
Казалось, он давно привык к непристойной атмосфере и не обращал на нее внимания.
— Такова Нанкинская жизнь. — Цюй Фэн расслабленно потянулся, перебирая в левой руке пару грецких орехов[25]. — Главное — твое присутствие. Раз ты здесь, значит, ты не на стороне евнухов.
Это была игра, заставляющая людей выбирать сторону, столкновение разных партий. Теперь Се Илу это понимал. Общество Юн выступало не против евнухов, а против чиновников, не входящих в их круг. Что касается евнухов — это был лишь флаг, поднятый как предлог для создания новой партии.
«Ляо Цзисян... этого не может быть...»
Услышав это имя, Се Илу почувствовал, как у него заныла кожа головы. Он слегка выпрямился и подслушал шепот позади себя:
— Ты знаешь, как он повредил ногу? Ее жестоко сломали простолюдины в Ганьсу!
За этими словами последовал радостный смех толпы, но рука Се Илу судорожно сжалась на колене.
Эта компания оживленно обсуждала, словно надоедливые, сплетничающие родственники:
— Он даже в Ганьсу не справился, так как же он добрался до Нанкина?
— Конечно же... Кто-то его поддерживает...
«И-и» и «я-а» оперных арий мешали Се Илу разобрать слова. Он откинулся назад и случайно услышал еще одну фразу:
«...когда он был во дворце, каждую ночь спал на кровати Старого Мастера...»
Это был сенсационный, беспрецедентный скандал, поэтому обсуждение внезапно оживилось:
— Не может быть! Как евнух... — В этот ключевой момент голоса внезапно стихли: — Кто тебе это рассказал?..
— Я слышал это от Го Сяочжо, а он — от Чжэн Сяня. Разве это может быть ложью?
Чжэн Сянь и Ляо Цзисян служили во дворце вместе. Если источником был он, это несомненно подтверждало скандальную связь.
«Знаешь, это изящное личико размером с ладонь... наверняка соблазняет мужчин....» — Последовала волна похабного смеха. Се Илу обернулся и увидел троих мужчин лет сорока-пятидесяти, поглаживающих бороды и похотливо подмигивающих друг другу.
— Жаль, что он уже староват!
Как будто самую сокровенную, самую нежную часть его сердца вырвали и безжалостно растоптали на виду у всех. Се Илу изо всех сил старался сдержать спазмы боли в груди, закрыв пылающие от гнева глаза.
Они оставались там всю ночь, просто чтобы доказать, что не на стороне евнухов. Когда на рассвете общество стало расходиться, Цюй Фэн предложил купить Се Илу завтрак, но тот отказался. Следуя описанию Цюй Фэна, он отправился в лавку румян на углу Маслобойного переулка. Возможно, из-за приближающегося лета цена фиолетового османтуса выросла до двадцати шести лян за штуку. Се Илу собрал все мелкие монеты и наконец смог совершить покупку.
С румянами и письмом в кармане, он позволил себе бесцельно бродить по городу. Блуждая, он оказался в переулке Сюаньчжэнь, где находилась резиденция Ляо Цзисяна. Его дом стоял прямо напротив крупнейшего в городе завода по производству байцзю[26]. Встав на цыпочки, он попытался заглянуть за высокие стены, но, конечно, ничего не увидел.
Когда Ляо Цзисян был подростком, неужели он действительно проводил каждую ночь в постели Старого Мастера?
Как безумец, он не мог перестать представлять эту сцену, но и не мог придумать никаких деталей. Всё, что касалось дел под одеялом, он всегда считал Ляо Цзисяна невинным, как ребенок. Каждый раз, когда Се Илу представлял его, легонько улыбающегося с красным фруктом во рту или дрожащего под дождем, лишенного достоинства, он не мог вынести мысли, что тот же Ляо Цзисян когда-то отдавался в объятия старого мужчины. Одна лишь мысль об этом заставляла его сердце и легкие сжиматься от боли.
— Кто там шляется снаружи?! — Жуань Дянь случайно выходил из резиденции и увидел Се Илу, выглядевшего так, будто потерял душу. Он мгновенно вспылил, закатал рукава, схватил Се Илу и начал избивать.
По совпадению, Цзинь Тан тоже покидал резиденцию. Увидев, как Жуань Дянь кого-то бьёт, он нахмурился и обошёл их стороной — такие дела его не интересовали. Однако через несколько шагов Жуань Дянь разорвал воротник Се Илу. Небольшое письмо и раковина моллюска упали на землю, покатившись к ногам Цзинь Тана. Ему хватило одного взгляда на бумагу, чтобы окаменеть.
— Жуань Дянь, хватит!- тут же развернулся и крикнул он.
//_______________
Примечания:
[1] Шаншу (尚书) — министр, глава одного из шести ведомств в империи Мин (второй ранг). Здесь переведено как "государственный секретарь" для соответствия западной бюрократической системе.
[2] Еса (曳撒) — традиционная китайская одежда эпохи Мин, часто использовалась как служебная форма. Слово монгольского происхождения, иногда произносится как "исан".
[3] Дугун (督公) — почтительный титул влиятельных евнухов, таких как Ляо Цзисян.
[4] Общество Юн (咏社) — объединение чиновников ("настоящих мужчин", работающих в министерствах), выступающих против евнухов.
[5] Река Циньхуай (秦淮河) — известный увеселительный квартал с публичными домами.
[6] В эпоху Мин владельцы лавок обязаны были освещать путь чиновникам, возвращающимся с банкетов.
[7] Круглые веера (团扇) — в отличие от складных, чаще использовались женщинами.
[8] Лавка бумажной одежды (纸衣店) — продаёт ритуальные изделия для сжигания в праздник Цинмин.
[9] Обращение "дедушка" используется младшими евнухами к старшим.
[10] Да Дан (大珰) — "Влиятельный евнух" (珰 — нефритовые серёжки, позже ставшие символом евнухов).
[11] Яньван (阎王) — китайский бог смерти.
[12] Белые фонари использовались в похоронных ритуалах.
[13] Источник Сяолао (小老泉) — место свиданий персонажей.
[14] Стихотворение цитирует работу художницы Сюй Аньшэн (эпоха Мин).
[15] Сосновая тушь (松烟墨) — изготавливается из сосновой сажи.
[16] Сиюань (西园) — "Западный сад".
[17] Мост Синь (新桥) — "Новый мост".
[18] Фэйюйфу (飞鱼服) — парадный мундир императорской гвардии с вышитыми "летучими рыбами" (драконами).
[19] Цяньху (千户) — командир тысячи солдат (в Мин — 1120 человек).
[20] Фиолетовый османтус (紫梗) — редкий сорт цветов для косметики.
[21] 1 лян серебра ≈ 188.8 кг риса в эпоху Ваньли.
[22] "Табачные листья" — намёк на опиум.
[23] "Едят из одной миски" — идиома о коррупционных связях.
[24] Коллекционные грецкие орехи (文玩核桃) — предмет хобби чиновников.
[25] Байцзю (白酒) — крепкий китайский алкогольный напиток.
http://bllate.org/book/14624/1297558
